Aurora Everhart

Аврора Субботнее утро началось прекрасно – спустя столько бессонных ночей я выспалась. Часы показывали девять утра, в доме было тихо: думаю, Эдвард перенёс меня в постель, а потом ушёл домой. Логично, чего ему тут сидеть и ждать, когда я проснусь! Весна только-только вступала в свои права, а моя голова уже не ныла… Хороший сон – это залог здоровья! Запомните, друзья мои! Я встала, закончила со всеми утренними процедурами, переоделась, накинула тёплый кардиган, включила Элвиса Пресли на весь дом и пошла на кухню. Запустила кофемашину, поставила на плиту маленькую сковородку, достала яйца, сыр и зелень. Омлет – казалось бы, самый простой завтрак, но этим он и хорош! Пока яйца схватывались, я порезала хлеб, поджарила два ломтика и достала варенье, которое ещё оставила мама: абрикосовое, янтарное, с крупными кусочками. Кофе проливался в чашку, я позвонила родителям, включила громкую связь и положила телефон на стол. — Доброе утро, солнышко! — прозвучал мамин голос в трубке. — Ну, как наш герой Форкса? — первым делом спросил папа. — Доброе утро! Жива, — улыбнулась я в трубку, подцепила омлет и аккуратно переложила его на тарелку. — Голова чуть побаливает, но это скорее остатки. Я сегодня дома, никуда не рвусь. Хочу посвятить сегодняшний день рисованию. И, пап, я не виновата, что в этом тихом городке даже поход в школу может закончиться аварией и сотрясением. — Помни, у нас лимит геройств на неделю исчерпан, Аврора. — хмыкнул папа. — Принято, капитан, — сказала я, намазывая варенье на тост. — А вы как? Что у вас? Мы разговаривали минут тридцать. Мама рассказывала про новую выставку в Сиэтле, папа – про очередной гениальный проект, который «совершенно точно» надо внедрить «ещё вчера». Я извинялась за невозможность как раньше помогать им с работой, они же отвечали, что «ребёнок в 17 лет не должен думать о том, как заработать деньги…» Их посыл прост: всё хорошо, мы твои родители, ты не должна переживать по этому поводу! Дальше я делилась своими планами: после школы – отправиться в путешествие, привезти из разных уголков мира книги; начать небольшой цикл рисунков «Форкс»; взять уже в руки гитару… Мама, конечно, обрадовалась словам «цикл рисунков» и пообещала прислать мне бумагу получше, папа – что пришлёт карту окрестностей Форкса «на всякий случай». — На какой случай? — спросила я. — На случай, если ты снова решишь устроить «ответственный вираж» ради спасения мира, — буркнул он. — Лучше, чтобы у тебя было три запасных маршрута отхода, если этот мир будет сопротивляться. — Поняла, — рассмеялась я. — Обещаю, сегодня – просто суббота!! — А по поводу путешествия, милая, – очень здорово! Мы с папой тебя поддержим – не переживай. — Сказала мама. — Правильно – мир открывать надо! — поддержал её папа. Мы распрощались. Я доела омлет, выпила кофе с молоком, постояла у панорамного окна, глядя, как между соснами клубится светлый пар и как по настилу ползут лучи. Конец зимы чувствовался почти кожей, а весна, как всегда, сначала приходила запахами. Я занялась кухней, включила стиральную машину, чуть поправила книги внизу, проверила, достаточно ли дров у камина. Села на кресло у окна, взяла дневник и начала записывать всё, что со мной произошло за это время. Ближе к полудню в дверь позвонили. Улыбка появилась сама собой – я знала, кто это. — Здравствуйте, мистер Каллен, — сказала я, открывая. Эдвард – как всегда красив и прекрасен… серая рубашка, тёмная куртка, джинсы, волосы чуть растрёпаны ветром – улыбнулся мне в ответ. — Здравствуйте, мисс Эверхарт! Как ваше самочувствие? Я тут подумал и решил, что свежий воздух пойдёт тебе на пользу. Не хочешь прогуляться со мной? — сказал он уже мягче, посмотрев мне в глаза. — Всё хорошо, я прекрасно себя чувствую – удалось выспаться! И с удовольствием с тобой прогуляюсь, Эдвард. Заходи, я сейчас переоденусь и спущусь! Улыбка всё ещё светилась на его лице, сам он кивнул мне, разулся, надел уже свои тапочки и прошёл за мной в гостиную. Я отметила про себя, что ему явно нравится здесь: что-то в его взгляде менялось, когда он смотрел на мой дом. Я быстренько переоделась: джинсы, тёплый свитер, пуховик и шарф – и через несколько минут мы уже шли по тропинке в сторону леса. Сначала было привычное – мой настил, ступени, натянутые тросы ограждений, потом – хвойный запах, запах влажной земли и лёгкий хруст под подошвами ботинок. — Итак, — сказала я, когда мы уже почти десять минут шли в тишине, — у тебя лицо «я хочу что-то спросить, но боюсь быть навязчивым». Спрашивай! — Ты уже сказала, что хорошо сегодня спала, и я этому очень рад. Но точно ли тебя больше ничего не беспокоит? Не болеешь ли ты? — тихо спросил он. — Ещё до аварии ты ходила бледной уже как несколько недель. Это было заметно. — Я… мне просто немного тревожно. Честно, я не знаю, что со мной происходит, но я определённо ничем не болею. Каждые полгода-год мы с семьёй сдаём анализы, чтобы следить за состоянием здоровья, – и на этом, кстати, настояла именно я. Думаю, рано или поздно всё наладится, а я пойму, что же это за сны меня так мучают ночами. — Хорошо, но я буду рядом, поэтому ты всегда можешь позвать меня, Рори. — Эдвард посмотрел на меня – внимательно, сдержанно, как будто был готов в любой момент подхватить меня и не дать упасть. Мы углубились в лес: здесь было тише, деревья стояли плотнее, тропинка становилась уже, где-то вдалеке слышался ручей, птицы перекликались между ветвями, а ветер тянул за собой запах мокрой коры. По ходу нашей прогулки мы говорили о глупостях: о том, как нелепо ведут себя белки, когда спорят за одну шишку, о том, что весна пахнет по-разному в разных странах, о том, что у нас с ним совершенно разные представления об идеальном чае. Я ловила его нежные взгляды на себе и улыбалась в ответ. — Ты вчера говорила, что хочешь нарисовать лес, — сказал Эдвард. — Как ты его видишь? — Светом, — ответила сразу. — Не деревьями. Они здесь как стены и колонны, а главное – это то, как свет ищет себе дорогу. Он не просто падает между деревьями, он струится, как живая ткань. Утро, полдень, сумерки – в каждый час он разный, особенный. Хочу запечатлеть в своих картинах именно это. — Тогда нужно подняться выше, — кивнул он. — Там, у обрыва, будет вид на долину. Если повезёт, солнце выйдет. Хочешь, я покажу тебе это место? — Конечно. Мы добрались до места, где тропа становилась каменистой. Эдвард подошёл ближе: — Дальше будет быстрее, — сказал он. — Тебе нужно только держаться. Я не успела спросить, за что именно, – он уже развернулся, опустился, давая понять, чтобы я забралась ему на спину. — Ты серьёзно? — рассмеялась я. — Абсолютно. Доверься мне, Аврора. Я всё ещё улыбалась, но сделала, как он сказал: руки обвили его за плечи, пальцы невольно зацепились за ткань куртки. — Готова? — Эдвард, разве к такому можно быть готовой, ведь… Но договорить я не успела – мир рванул вперёд. Ветер ударил в лицо, волосы сорвались с плеч, воздух резал щёки, но в этом было что-то невероятное – ощущение скорости, полёта, свободы. Лес пролетал мимо, стволы деревьев сливались в тёмно-зелёные полосы, и всё, что я могла делать, – это держаться и смеяться, не веря, что это происходит наяву. Когда он остановился, я всё ещё не могла отдышаться. — Ты… — выдохнула я, отпуская его. — Сумасшедший. — Возможно, — ответил он. — Но ты улыбаешься, значит, не зря. Мы стояли на небольшом холме, откуда открывался вид на долину. Высоко в небе солнце едва вынырнуло из тумана и потихоньку начало пробиваться сквозь кроны, касаясь земли тонкими лучами. Он растекался мягким золотом, оседая на вершинах елей, застревая в паутинках и медленно переливаясь в низинах, где туман ещё спал. Я сделала несколько шагов вперёд, вдохнула поглубже и тихо сказала: — Я бы хотела нарисовать это место… Когда я обернулась, увидела, что Эдвард снимает куртку. Он делал это как-то неспешно, со вниманием к молнии, к каждой складке, словно проверяя, что всё идёт по плану. Потом он расстегнул рубашку – верхние пуговицы – и сделал шаг туда, где свет был плотнее. Я стояла и прекрасно понимала, что он делает… поэтому просто наблюдала за каждым его движением… Когда лучи коснулись его кожи, она засияла как камень, в котором спит свет, как снег в первый его день, когда на нём никто ещё не успел оставить следов, как лёд на утренней реке. Я видела, как по его запястью, по ладони, по шее бегут крошечные искорки. Он поднял руку, и на ней отразилось солнце – целая россыпь маленьких солнечных блёсток, как если бы их кто-то рассыпал из мешочка. «Алмаз» – слово, которое приходит первым, конечно. Но это было ощущение, будто смотришь не на кожу, а на свет, который сдерживают грани. Я медленно подошла ближе, потому что чувствовала его напряжение: этот прекрасный человек сейчас явно ложками ел себя изнутри… Его глаза внимательно наблюдали за мной – он ждал моей реакции. А я же просто смотрела, рассматривала и касалась его – каждый сантиметр, который сиял на солнце. Он поднял руки и его пальцы нежно коснулись моих щёк. Я подняла голову, и его глаза встретились с моими. Во взгляде Эдварда я видела и страх, и нежность, и желание. Он аккуратно провёл подушечками больших пальцев по моим скулам, будто запоминая черты моего лица, – лёгкое движение, которое, кажется, было важнее тысячи слов, – и я не отвела глаз. Эдвард наклонился. Его губы коснулись моих – медленно, осторожно – и наш поцелуй был удивительно тёплым, мягким и нежным. Его рука чуть сильнее легла мне на щёку, плавно переходя к затылку, а вторая обвила мою талию и прижала меня к нему ещё сильнее. Я же целовала его чуть увереннее, давая понять, что всё в порядке. Пальцами скользила по его шее, цеплялась за ворот рубашки, чтобы он не смел меня отпускать. Я хотела дать ему всю ту нежность, что получала от него. Когда моё дыхание стало неровным, Эдвард отстранился, и мы просто стояли, глядя друг на друга. Не знаю, сколько мы так простояли, но потом я крепко обняла его, прижимаясь лбом к его плечу, слушая, как меняется его дыхание. Он ответил – тоже крепко обнял меня, и на секунду мне показалось, что весь мир действительно сузился до его надёжных рук и запаха леса. Так мы и стояли, в тишине, под солнцем, в сердце леса. Мне казалось, я слышу, как бьётся его сердце. Или, может быть, это было моё.

***

Мы вернулись ко мне домой, когда солнце уже садилось: оно касалось верхушек сосен, а небо затягивалось светло-золотыми полосами, как будто кто-то провёл по нему кистью. Удивительный день. Я сняла ботинки у порога и, раздеваясь, невольно рассмеялась: — Кажется, я всё-таки начинаю понимать, почему с тобой нельзя просто гулять по лесу. Эдвард поднял брови, сдерживая улыбку: — Почему? — Потому что потом невозможно воспринимать реальность так, как прежде. После тебя всё становится слишком… слишком… Ты понимаешь, что я даже слов не могу подобрать! Он тихо усмехнулся, снимая обувь, а помыв руки, включил в доме свет и прошёл к камину. А я поднялась на второй этаж – переодеваться. Спустившись, увидела камин, который уже начал потрескивать: тёплый свет потихоньку ложился на пол, отражался в стекле книжных шкафов и на клавишах рояля, будто в доме поселилось само солнце, не желая уходить за горизонт. — Ты замёрзла? — спросил он, подходя ближе и обнимая меня. — Немного, но всё хорошо, сейчас быстро согреюсь. Эдвард поцеловал меня в макушку и прошёл на кухню. Его движения всегда казались мне каким-то особенным сочетанием точности и мягкости: он не спешил, но всё делал с уверенностью человека, знающего своё дело. — Что ты собираешься готовить на этот раз, мистер Каллен? — спросила я, садясь за островок. — Что-то простое: ты устала, не хочу заставлять ждать тебя, пока я буду хозяйничать на твоей кухне. — Я? — усмехнулась. — Ты был тем, кто тащил меня по всему лесу со скоростью света. Он посмотрел на меня и расплылся в широкой улыбке. — Тебе так идёт – улыбайся почаще, пожалуйста. — Тихо сказала я, посмотрев ему в глаза. Эдвард подошёл ближе и оставил лёгкий поцелуй на моих губах, а потом как ни в чём не бывало достал из холодильника овощи, яйцо, немного мяса. — Сегодня будет паста с овощами и сливочным соусом. — Прекрасно! А я пока поставлю чай. Я наполнила чайник водой и прислонилась к столу, наблюдая за ним. Эдди двигался сосредоточенно, но спокойно, словно в его голове был особый ритм, которому он следовал. — Мне кажется, ты делаешь это слишком профессионально, — сказала я. — Я живу в доме, где Эсме выражает свою любовь через готовку, даже если её блюда никто из нас так и не попробует. Пришлось соответствовать, Рори. — И тебе это явно удалось. Через несколько минут кухня наполнилась ароматом тёплого сливочного соуса, а потом я получила самую восхитительную порцию ужина! Огонь в камине мерцал сквозь дверной проём, и тени от него играли на лице Эдварда. — Это лучше, чем любой ресторан, — призналась я. — Тогда считай, что у меня теперь есть постоянный клиент, — сказал он, чуть склонив голову. После ужина я помогла убраться на кухне, а потом поднялась в мастерскую – забрать мольберт, краски, кисти, холсты… потихоньку я всё донесла вниз. — Начну рисовать сегодня… — сказала я, ставя мольберт у окна. — Разрешаешь мне понаблюдать? — спросил Эдвард, садясь за рояль. — Конечно! А ты сыграешь мне? Он улыбнулся, и через мгновение комната наполнилась первыми нотами. Это был Шопен – узнаваемо, сдержанно. Я же взяла кисть. Свет за окном постепенно гас, переходя от золотого к перламутровому, потом к фиолетовому. Я рисовала лес – тот самый, который видела сегодня днём… Эдвард играл, а я чувствовала, как звуки ложатся на холст вместе с моими мазками. Время растворилось. Я не знала, сколько прошло – час, два, может быть, больше. Лишь когда огонь в камине стал опадать, я отложила кисть и подняла глаза на Эдварда: оказывается, он какое-то время просто за мной наблюдал. — Ты давно перестал играть? — прошептала я. — Может, уже как сорок минут смотрю на то, как ты рисуешь. — Ох… со мной всегда так. Я немного теряюсь, когда начинаю рисовать. Он посмотрел на меня так, как будто хотел запомнить каждую деталь этого мгновения: кисть в моих руках, краску на моих пальцах, выбившуюся прядь волос, нежную улыбку, которую я с удовольствием буду дарить ему каждый раз. Я опустила взгляд, потому что этот замечательный вампир засмущал меня таким пристальным вниманием!!, и пошла мыть кисти. Он не мешал, просто наблюдал, прислонившись к роялю. Когда я вернулась, Эдвард всё ещё стоял там. — Знаешь, по субботам Эсме обычно закупается продуктами. Сегодня она выбрала всё для завтрашнего ужина. — Ужин? — переспросила я, поднимая брови. — Да, семейный. И… она просила передать, что будет рада видеть тебя у нас. Когда он произнёс эти слова, я заметила, как в уголках его губ мелькнула лёгкая тень смущения – неуверенности, которой раньше не было. — Меня? — я улыбнулась, чуть приподняв подбородок. — Это звучит почти как официальное приглашение, Эдвард Каллен! — Думаю, оно именно таким и является, — сказал он, уверенно посмотрев на меня. — Тогда передай Эсме, что я с удовольствием приду, — ответила я. — И обещаю не приходить с пустыми руками! Он тихо рассмеялся: — Я предупрежу их, чтобы приготовились. В этот момент всё казалось настолько естественным, будто мы всегда вот так – под музыку, с разговорами между строк… Я подошла к нему ближе и обняла. — Сыграй ещё. — Что ты хочешь услышать? — Что-нибудь тёплое. Может, Баха. Или Дебюсси. Он сел и заиграл. Его пальцы скользили по клавишам без усилий, как будто для него игра на рояле – это естественное состояние. Я села рядом с ним, положила голову на его плечо, закрыла глаза и просто слушала. Чуть позже я встала, взяла скрипку и начала играть для него. Сначала звуки были тонкие, как нить. Потом мелодия стала шире – словно оживал весь дом. Я играла Бетховена, Adagio, но в этой игре было столько моего – моего доверия и тепла, моей благодарности и любви. Я чувствовала, как каждая нота становится движением души – и пусть Эдвард тоже это почувствует. Когда я закончила и поставила скрипку на место, то услышала: — Знаешь, я всегда считал, что музыка – это разговор. Поэтому музыку можно сравнить с книгами… — Все книги между собой разговаривают. И авторы сквозь время тоже разговаривают друг с другом. А мы, как читатели, можем прочитать этот диалог. — Дополнила его мысль. — Сегодня ты многим поделилась со мной, Аврора. Спасибо тебе, — ответил Эдвард. Я опустилась рядом с ним на диван, подогнула ноги и уткнулась лбом ему в плечо. — Можно я просто посижу так минуту? — Сколько угодно, душа моя, — сказал он, крепко обнимая меня. Мир за окном уже утонул в темноте, камин горел ровно – как сердце, которое нашло свой ритм. Я слышала, как тихо Эдвард дышал, как его пальцы поглаживали меня по спине. Мы не говорили. И, кажется, ни одному из нас этого и не нужно было. Когда стрелки часов приблизились к полуночи, он аккуратно поднял меня и отнёс на второй этаж. — Тебе, наверное, пора, — тихо сказала я. — Пожалуй, — ответил он. — Но мне не хочется уходить, Рори. Я улыбнулась. — Завтра ужин у Эсме. Так что, думаю, ты ещё устанешь от моего общества, не переживай. Эдвард аккуратно поставил меня на ноги у двери в мою комнату и, глядя мне прямо в глаза, нагнулся и поцеловал в щёку. — Спокойной ночи, Аврора. — Спокойной ночи, Эдвард. Я слышала, как входная дверь за ним закрылась, и дом вдруг стал казаться слишком тихим.

***

Сегодня ночью я спала хорошо, да и проснулась легко! Комната была залита тихим утренним сиянием, и даже простыни казались чуть теплее обычного. С кровати встала сразу – босые ступни коснулись пола, и это простое, почти детское ощущение домашнего тепла пробежало по мне, как ласковый ток. если ток вообще может быть ласковым, конечно… Я приняла утренний душ, надела мягкие домашние штаны, светлый лонгслив и любимый длинный кардиган. Зеркало в комнате показало мне знакомую девушку: чуть сонные глаза, тёплая кожа, те самые маленькие родинки под правым глазом. Сегодня я была похожа на себя. Кухня встретила меня кофемашиной! Я достала большую чашку и начала готовить свой любимый кофеёк. Всё как обычно: мой маленький утренний ритуал, в котором есть место и вниманию, и неторопливости. Хороший день всегда складывается из мелочей. Я налила кофе в чашку, добавила немного молока и сделала первый глоток – и позволила ему растечься: от языка к горлу, от горла – к груди, вниз, к солнечному сплетению. Я подумала, что потом напишу родителям и расскажу им об Эдварде – думаю, надо будет словами закрепить всё то, что я чувствую к нему. Ещё нужно будет приготовить пирог, чтобы не идти в гости с пустыми руками. О… надо будет подумать, в чём именно я сегодня хочу пойти к Калленам! Я поставила чашку на стол, встала и хотела направиться в гостиную… И именно в этот момент – боль. Она пришла мгновенно: сначала в правом виске, расплываясь по правой части головы, затем сразу в левом, охватывая оставшуюся часть… Я выдохнула – непроизвольно, но воздух вышел резко, коротко, будто меня ударили в живот. Весь мир вокруг исчез. Точнее, остался только далёкий, мутный, как через воду, тончайший писк, который тонул в куда более плотном звуке: кровь. Кровь зашумела в ушах так громко, как будто кто-то поднёс к моим вискам две колонки, орущие на максимально возможной громкости. Я услышала собственный пульс – не на запястье, не в горле – в черепе, по внутренней стороне кости: тук-тук-тук-тук – слишком быстро… это слишком быстро, Господи… Я машинально дотронулась до лба – кожа была влажной, прохладной. Пальцы дрогнули. В следующую секунду из носа потекло – тёплое, липкое, с той знакомой железной горечью. Кровь. Она пошла сразу – тонкой струйкой сперва по перегородке, потом по верхней губе перетекла в угол рта. Я поднесла ладонь и почувствовала, как она растеклась по пальцам. «Салфетка», – мелькнуло, очень спокойно и глупо. Салфетка лежала в трёх шагах от меня, но это было неожиданно далеко. Боль тем временем не просто держалась – она как будто разматывала внутри меня тугой клубок: волокно за волокном, с хрустом. В глазах стало слишком светло, и свет этот был далеко не солнечный. Виски будто сдавили металлическими обручами, и я попробовала моргнуть, но, моргнув, поняла, что такое простое действие теперь стало болезненным. Я сделала шаг – пол плавно качнулся. Попыталась вдохнуть – но в груди что-то перехватило. Боль прошла вглубь, в основание черепа – туда, где шея встречается с затылком. В ушах поднялся звон – чистый, режущий, всё нарастающий. Казалось, если его нарисовать, он будет как игла – длинная, сияющая, с бесконечно острым кончиком. Кровь теперь шла ровным непрерывным потоком. Я чувствовала, как она пересекает верхнюю губу, как заполняет впадинку над ней, как едва заметной дорожкой стекает к подбородку: тепло ползло вниз, оставляя липкий след. Я наклонилась к кухонной раковине – и в этот миг боль ударила ещё раз, короче, но глубже – точно кто-то, не пожалев, всё же умудрился протолкнуть длинную иглу мне в виски. Слёзы выступили сами. Позови Эдварда, Рори… Шаг – ещё шаг. Краем глаза я увидела в окне голубую полоску неба. Она была не настоящей – картонной, прямо как в декорациях. И лес – тоже картонный, с вырезанными ножницами краями. И дом – коробка, с крышкой, которую сейчас аккуратно поднимут. На миг мне стало смешно. Как же это всё нелепо… Сердце сбилось с ритма на секунду, словно оступилось на ступени. Этот крошечный пропуск я ощутила всей грудной клеткой. Воздух стал слишком тяжёлым для меня. Я попыталась сделать шаг к стулу – сесть, хотя бы сесть – и именно в этот момент всё оборвалось. Совсем. Я не успела. Ноги стали ватными, ладонь соскользнула со столешницы – кровь. И я рухнула на пол. Мне стало так холодно… Я ещё успела подумать о том, что кофе остынет, – а ведь зёрна сегодня были особенно хороши. Что солнце, кажется, всё-таки выйдет и дойдёт до самой кромки стола. Значит, день будет солнечным, а это такая редкость для Форкса. И Эдвард… я так и не успею приготовить пирог для твоей семьи, милый… В самом конце почему-то я подумала «не бойся». Этот мир будет продолжать жить. Но уже без меня. Эдвард Когда я свернул к дому Авроры, всё казалось обманчиво спокойным: лес стоял недвижимо, редкие лучи солнца ломались в каплях инея. Я не сразу понял, что именно не так. Просто в какой-то момент осознал, что не слышу, не чувствую… её. Сердце Авроры. Оно всегда было для меня мягким, живым ритмом, который я улавливал ещё на подъезде, задолго до того, как дом показывался сквозь деревья. Но сейчас… было пусто. Слишком пусто. Я остановил машину и вышел из неё. Слушал: шорох ветра, листья под лапами белки, далеко – шум ручья. Но не её дыхания. Не её пульса. И потом ветер принёс с собой запах – сначала лёгкий, потом уже густой, ощутимый, обжигающий даже на расстоянии. Кровь. Её кровь. Тот особенный, успокаивающий запах, который теперь был смешан с чем-то ещё… Он ударил по моему сознанию так резко, что я почувствовал, как будто весь воздух вокруг меня превратился в вату. — Нет… — прошептал я. — Нет, нет, только не это. Я рванул вперёд. Дверь дома была не заперта. Всё, что я увидел – и не увидел – вместилось в один миг, который растянулся в вечность. Кухня. Солнечный свет. И в его центре – она. Совсем неподвижная. Свет падал прямо на её лицо. Кровь, уже тёмная, стекала от носа к подбородку, часть – на щеке, ещё – на рукаве её светлой кофты. На плитке – пятна. Слишком много… Всё внутри меня оборвалось. Боль пришла мгновенно – человеческая боль, боль потери и страха. Я сделал шаг. Ещё шаг. Опустился на колени. — Аврора… Голос дрогнул. Я приложил два дрожащих пальца к её шее, чуть ниже челюсти. Молчание. Потом – еле ощутимое биение. Одно. Второе. Пульс был слабый, неровный, словно её сердце вспоминало, как нужно биться. — Рори, пожалуйста… — прошептал я. — Не сейчас, не со мной, душа моя… Она не шевелилась. Я прислушался: дыхание – тихое и поверхностное. Секунда. Другая. Я машинально взял салфетку со стола – не чтобы вытереть кровь, а просто потому, что не мог смотреть на то, как она медленно, почти лениво, стекает вниз по её губам. Паника – это не хаос, это полная ясность. Все звуки, все запахи, все ощущения выкручиваются на максимум: я видел каждую пылинку в воздухе, слышал, как где-то в соседней комнате по полу скользнул луч света. Но при этом внутри меня было ровно два слова: успей и спаси. Я подхватил её на руки: легко – слишком легко. Её тело почти ничего не весило, голова безвольно опустилась мне на плечо, волосы скользнули по моей щеке. Я слышал, как слабое, сбивчивое дыхание царапает воздух у моего уха. — Не смей умирать, — сказал я тихо, почти шёпотом. — Слышишь? Не смей. Вампирская скорость не ощущается, когда бежишь один, но когда держишь в руках живое тело – каждый шаг отзывается гулом. Я нёс её так, будто в мире больше не существовало ничего – ни ветра, ни деревьев, ни земли под ногами. Только она. Холодный воздух рвал одежду, брызги крови Авроры оставляли следы на моём запястье. Я чувствовал всё. Наш дом показался впереди. Я влетел в него так, что воздух в гостиной содрогнулся. — Карлайл! — мой голос был не похож на мой. Глухой, надтреснутый, отчаянный. Семья была там. Эсме первой подскочила с дивана, накрывая его пледом. Джаспер мгновенно сменил фон эмоций – я ощутил, как он буквально вцепился в мой страх и начал гасить его. Элис замерла, её глаза расширились. — Я не видела этого… — прошептала она, и в её голосе был ужас. — Эдвард, я не видела… Карлайл мгновенно оказался рядом. — Что случилось? — Его голос оставался ровным, но я слышал, как его мысли рвутся, как пружины. — Я… — слова давались с трудом. — Она… я нашёл её на полу в доме. Думаю, Аврора потеряла много крови. Её пульс очень слабый, а дыхание поверхностное. — Сюда, — тихо, но твёрдо сказала Эсме, указывая на диван. Я опустил Аврору на мягкую поверхность. Её голова чуть наклонилась в сторону, волосы рассыпались по ткани, кровь на лице уже подсыхала, оставляя тёмные полосы. — Карлайл, пожалуйста… — мой голос сорвался. — Помоги ей. Он уже наклонился над Авророй. Холод его рук скользнул по её запястью, по шее. Он наклонился ещё чуть ниже и прислушался к дыханию. — Слабое. Но есть, — сказал он. Потом взял стетоскоп, достал из ящика тумбочки аптечный набор, проверил зрачки. Всё это происходило в тишине. Только щелчки инструментов и ровное дыхание семьи, собравшейся вокруг. Эсме опустилась на колени у изголовья, провела пальцами по её волосам. — Господи… дитя моё, — прошептала она. Розали стояла у окна, не отрывая взгляда от Авроры, сжимая руки так сильно, что суставы побелели. Эмметт, впервые за долгое время, был абсолютно серьёзен. Карлайл закончил осмотр, поднял взгляд. — Это не обычный обморок, — сказал он. Голос его был тихим и напряжённым. — Что это значит? — спросил я. — Посмотри сам, Эдвард. — Он чуть отступил, позволяя мне увидеть её ближе. — Сердце работает нестабильно. Не аритмия – именно нестабильность, как будто кто-то вмешивается в процесс. Пульс проваливается, потом возвращается. Тело реагирует на внутренний сбой – но не физиологический. — Ты хочешь сказать… — Я пока ничего не хочу сказать, — перебил он мягко, но строго. — Её температура… ниже нормы, почти как у нас. Но это не переохлаждение, это как будто… организм переходит в другой режим работы. Он коснулся её виска, пальцем убрал прядь волос. — И кровь. Её состав… другой. — Он посмотрел на меня. — Я чувствую это даже по запаху. Я кивнул. Кровь Авроры никогда не пахла, как человеческая. Но сейчас… в ней было что-то новое, резкое, как если бы в гармоничную мелодию вставили фальшивую ноту. — Что с ней, отец?.. — Я не знаю. Но это не болезнь. И не травма. Элис подошла ближе, села рядом на пол. — Я не видела этого, — повторила она, шёпотом, словно извиняясь. — Не видела этого исхода… ничего. Как будто момент был стёрт из временной линии. Джаспер молчал, но я чувствовал, как он отчаянно борется с моей паникой. Спасибо тебе, Джас… Я сел рядом с диваном, взял Аврору за руку. Она была холодной, но слабое тепло всё ещё исходило от её кожи. — Слышишь меня, Рори? — тихо сказал я, наклоняясь ближе. — Ты дома, ты в безопасности. Я здесь. Никакого ответа. Эсме принесла влажное полотенце, осторожно вытерла кровь с лица Авроры. — Бедняжка… — её голос дрожал, но руки были спокойны. — Такая молодая… Я посмотрел на Карлайла: он стоял, опершись ладонями на спинку дивана, и думал. Его мысли шли быстро, но каждая была как ледяной осколок: «неестественный спад энергии», «физиология не объясняет», «генетический фактор?», «или… нет, не может быть». Я видел, как он сам себе противоречит. — Карлайл… — позвал я тихо. — Что ты боишься сказать вслух? Он поднял на меня взгляд. — Я не уверен, — сказал он. — Но если мои догадки верны… Аврора не просто человек. Тишина. Никто не двинулся. Я сжал её руку сильнее. Она была такой хрупкой, что мне показалось, я чувствую, как пульс этой девушки бьётся сквозь кожу прямо в мои пальцы – редкие удары, мягкие, упрямые. — Что бы это ни было, — сказал я, — она выкарабкается. Карлайл кивнул, взгляд стал мягче. — Мы сделаем всё возможное. Но сейчас – покой. Она должна прийти в себя. Её тело само борется, и, кажется, ей это… знакомо. Как будто это уже происходило. Я не смог ответить, но тут же вспомнил капли крови у рояля в её доме… Провёл пальцами по руке Авроры, по запястью, по тонким венам, где под кожей ещё теплилась жизнь. Эсме принесла ещё один плед, укрыла её, пригладила волосы. — Пусть поспит. Все постепенно разошлись: кто-то на кухню, кто-то – просто отойти, собраться. Элис ещё долго сидела у стены, глядя в пустоту, словно пытаясь увидеть хоть один намёк в будущем. Но оно молчало. Когда мы остались вдвоём, я чуть подался вперёд и коснулся губами лба Рори. Она была прохладной, как мрамор, но я чувствовал её живую суть – ту самую, что делает из человека не просто тело. Я прошептал: — Не смей уходить, душа моя. Не оставляй меня в этом мире без тебя, Аврора. Она не ответила. Я сидел рядом с ней долго – может, час, может, десять. Время больше не имело значения. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая мягкий свет на её лицо. В этом свете она выглядела не хрупкой – а почти неземной. Я слушал. Снаружи шёл мелкий дождь, ветви сосен касались стекла, будто осторожно спрашивая, всё ли в порядке. И я закрыл глаза. Если бы я мог плакать – я бы плакал. Но вместо этого просто сидел рядом, чувствуя, как мир медленно возвращает Аврору ко мне.