Seven minutes to dawn

Утреннее солнце, проникая сквозь неплотно задернутые льняные шторы, окрашивало комнату в мягкий, теплый золотистый оттенок, словно ласково обнимая спящих. Лучи играли на их лицах, высвечивая каждую ресничку, каждый изгиб губ. Нат, завороженный хрупкостью этого момента, застыл, боясь разрушить тишину своим дыханием. Он нежно, словно касаясь сокровища, провел пальцами по шелковистым волосам Хонга, вдыхая его утренний аромат – смесь сандала и чего-то неуловимо личного, принадлежащего только ему. Собравшись с духом, он осторожно разбудил Хонга нежным поцелуем. Его губы коснулись его рта легко и трепетно, словно прикосновение крыла бабочки, оставляя за собой невесомый отпечаток тепла и обожания. В этом поцелуе было обещание нового дня, наполненного любовью и нежностью. Пичетпонг проснулся с легкой, блаженной улыбкой на губах, словно храня в себе секрет. В его памяти еще танцевали отголоски наполненной страстью и близостью ночи, которую они провели вместе. Каждый поцелуй, каждое прикосновение отозвались теплом в его сердце. Тело все еще ощущало приятную слабость и легкое смущение, словно его окутали тончайшим шелком, но в душе царили покой и умиротворение, словно он нашел свой дом. Он крепче прижался к Нату, чувствуя себя в его сильных, надежных объятиях в безопасности и защищенности, словно в гавани после долгого плавания. Рядом с ним мир обретал смысл, краски становились ярче, а дыхание – глубже. Он закрыл глаза, утопая в этом моменте, желая, чтобы он длился вечно. Это было больше, чем просто близость, это было слияние душ. — Доброе утро, соня, — прошептал Нат, его голос звучал нежно и ласково, словно тихая мелодия, утренняя серенада, предназначенная только для него. Он любовался сонным лицом Хонга, его растрепанными, разметавшимися по подушке волосами пепельного цвета и полуприкрытыми, еще влажными от сна глазами, в которых плескались остатки ночных грез. В этом сонном облике Пичетпонг был особенно уязвим и прекрасен, трогателен в своей беззащитности. — У меня для тебя сюрприз. — Сюрприз? Какой? — пробормотал Хонг, сонно моргая и пытаясь сфокусировать взгляд на любимом лице. Его голос звучал хрипло и сонно, словно потрескивание дров в камине, будто он только что проснулся после долгого, глубокого сна, полного мечтаний и невысказанных желаний. В его голосе сквозила ленивая нежность, нежелание расставаться с теплом постели и близостью любимого человека. Он приподнялся на локте, сонно потянулся, обнажая полоску бледной кожи на животе, от чего сердце Ната забилось чуть быстрее. — Собирайся, и сам все увидишь, — загадочно ответил Танат, не раскрывая всех карт, лукаво улыбаясь краешком губ. Он любил видеть удивление и восторг на лице Хонга, эту искреннюю, детскую радость, которая преображала его и заставляла сиять ярче солнца. Ему нравилось быть источником этих эмоций, тем, кто дарит ему счастье и создает незабываемые моменты. Он подмигнул младшему, предвкушая его реакцию, зная, что этот сюрприз точно придется ему по душе. Нат ждал с нетерпением, замирая сердцем, пока Хонг примет душ, позволяя горячей воде смыть остатки сна и приготовиться к новому дню, полному приключений. Каждая минута казалась ему вечностью, растягиваясь в мучительно долгое ожидание. Он не мог дождаться, чтобы увидеть его реакцию, этот неподдельный восторг, искрящийся в его глазах, его тихую, но такую глубокую благодарность, которая согревала его душу лучше любого солнца. Он был уверен, почти до болезненного предчувствия, что этот сюрприз не просто порадует Хонга, а словно легкий ветерок, перевернет его жизнь, наполнив ее новыми красками и эмоциями. В этот момент он чувствовал себя волшебником, держащим в руках судьбу любимого человека. ••••••• Когда они вышли из квартиры, вдыхая свежий лондонский воздух, пропитанный ароматом кофе и влажной земли, Танат достал из кармана мягкий, шелковый шарф цвета ночного неба, вышитый серебристыми нитями. С невероятной нежностью, боясь причинить дискомфорт, он завязал его Хонгу на глаза. Ткань была мягкой и приятной на ощупь, словно ласковое прикосновение, с легким, едва уловимым ароматом лаванды, успокаивающим и расслабляющим. Этот шарф был не просто повязкой, а символом доверия и близости между ними. — Нат, куда ты меня ведешь? — смеясь, спросил Хонг, чувствуя легкое покалывание в животе от волнения и предвкушения. Его сердце билось быстрее, словно трепещущая птица в клетке груди. Он старался скрыть нарастающее беспокойство за маской шутки. — Мне страшно! Вдруг ты меня к Темзе поведешь? — Просто доверься мне, — ответил Танат, в его голосе звучала уверенность и любовь, словно обещание защиты от всех невзгод. Он нежно сжал руку Хонга в своей, переплетая пальцы. Его рука была теплой и уверенной, словно якорь, удерживающий его на плаву в бурном море жизни. Ведя его по мощеным улицам Лондона, он чувствовал, как тепло младшего проникает в него, наполняя его спокойствием и решимостью сделать этот день незабываемым. Он готов был на все, лишь бы видеть его счастливым. Они шли довольно долго, лавируя в оживленном потоке людей, петляя по узким улочкам, сохранившим дух старины, и шумным проспектам, наполненным гулом машин и разноязыкой речью. Хонг чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее, колотясь в груди словно встревоженная птица. Его воображение, подстегиваемое неизвестностью, разыгрывалось, рисуя картины самых невероятных, захватывающих дух сюрпризов, от романтического пикника в Гайд-парке до билетов на любимый мюзикл в Вест-Энде. В каждом шорохе, в каждом дуновении ветра ему чудилась разгадка, но Нат хранил молчание, лишь крепче сжимая его руку, даря ощущение уверенности и спокойствия. Каждый шаг приближал его к чему-то новому, неизведанному, и это одновременно пугало и манило. Наконец, после, казалось, бесконечной прогулки, они остановились перед невзрачным, старинным зданием, спрятанным в тени более современных построек в богемном районе Шордич. Фасад здания был покрыт граффити, словно холст уличного художника, рассказывающий свою собственную, неповторимую историю. Нат, с замиранием сердца, осторожно развязал шелковый шарф, освобождая глаза Хонга от плена темноты. Он двигался медленно, с трепетом, словно снимал покров с драгоценного артефакта. — Готов? — спросил Нат, его глаза горели предвкушением и любовью, словно два маленьких солнца, освещающих его лицо. Он смотрел на Хонга с обожанием, ожидая его реакции, надеясь, что этот момент останется в их памяти навсегда. В его взгляде читалось не только волнение, но и безграничная нежность, обещание поддержки и преданности на всю жизнь. Пичетпонг, словно завороженный, кивнул, затаив дыхание, не в силах произнести ни слова. В горле пересохло от волнения, а в груди разливалось теплое чувство предвкушения. Он ощущал, как Нат сжимает его руку, даря ему силу и уверенность. Мир вокруг словно замер, сконцентрировавшись в одной точке – ожидании чуда. — Открывай! Перед Хонгом предстало просторное и светлое помещение, затопленное солнечным светом, проникающим сквозь огромные, арочные окна, выходящие на южную сторону. Лучи солнца, играя в воздухе, словно рисовали золотые узоры на стенах, создавая ощущение тепла, уюта и безграничной свободы. Внутри царила особая, творческая атмосфера, словно стены были пропитаны энергией искусства, шепотом вдохновения, ожидающего своего часа. Пахло свежим деревом, красками и еще чем-то неуловимо личным, словно это место уже принадлежало ему. Он сразу почувствовал, как каждой клеточкой своего тела, что это место станет его новой гаванью, его убежищем от бурь внешнего мира, его миром, где он сможет быть самим собой. — Нат… что это? — ахнул Хонг, не в силах сдержать изумление, оглядываясь по сторонам и не веря своим глазам. Он медленно обходил помещение, словно боясь коснуться чего-то, разрушить эту идиллическую картину. Его голос звучал тихо и восхищенно, словно он боялся нарушить тишину и гармонию этого места, рассеять волшебство, которое окутывало его. В его глазах отражались солнечные блики, делая их еще более сияющими и полными благодарности. Внутри него росло ощущение, что его самые смелые мечты, которые он до этого прятал в глубине души, вдруг обрели форму и стали реальностью. — Это твоя студия, Хонг, — ответил старший, не отрывая взгляда от его лица и любуясь его неподдельным восторгом. Он жадно ловил каждое изменение в его выражении, словно хотел навсегда запечатлеть этот момент в своей памяти. — Твое новое место для творчества. Здесь ты сможешь создавать свои шедевры, не думая ни о чем другом. Никаких арендодателей, никаких ограничений, только ты и твое вдохновение. Пусть здесь рождаются самые прекрасные картины, которые только может создать твое сердце. Это твой холст, Хонг, пиши свою историю. Хонг ошеломленно молчал, словно лишившись дара речи, не в силах подобрать слова, достойные того великолепия, которое предстало перед его глазами. Он словно застыл во времени, переполненный чувствами, которые боролись друг с другом, стремясь вырваться наружу. Благодарность, восторг, удивление, любовь – весь этот вихрь эмоций кружил его, не давая возможности сосредоточиться. Он медленно, словно во сне, подошел к окну и посмотрел на город, раскинувшийся внизу во всей своей красе, как драгоценный ковер, усыпанный самоцветами огней. Он видел Тауэрский мост, величаво перекинувшийся через Темзу, словно страж, охраняющий секреты города, темные воды реки, отражающие огни ночного Лондона, купола соборов, устремляющиеся ввысь, словно молитвы, и сверкающие небоскребы делового центра, символизирующие современный ритм жизни. Все казалось таким маленьким и далеким, словно этот мир, со всеми его проблемами и заботами, вдруг перестал существовать, и остался только он и его мечта. — Это… это невероятно, Нат, — наконец вымолвил он, с трудом разрывая тишину, поворачиваясь к Танату с глазами, полными слез счастья и глубочайшей благодарности, которые словно драгоценные камни сверкали в лучах солнца. Голос его дрожал от переполнявших его чувств. — Я не знаю, что и сказать… Ты слишком добр ко мне. Я не заслуживаю такого подарка. Я… я просто не понимаю, чем я это заслужил. Нат, с нежностью в сердце, подошел к нему, словно к хрупкому цветку, и нежно обнял, прижав к себе как можно крепче, стараясь передать всю свою любовь и поддержку. Он чувствовал, как его сердце переполняется нежностью и гордостью за этого талантливого и ранимого человека, стоящего перед ним. Он хотел оградить его от всех невзгод, защитить его от всех разочарований, подарить ему весь мир. В этот момент он понял, что его счастье заключается в счастье Хонга, и что он готов на все, лишь бы видеть его улыбку, слышать его смех и чувствовать его тепло рядом с собой. Он крепче обнял его, желая, чтобы этот момент длился вечно. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего, Хонг, — сказал он мягко, словно нашептывая самую важную тайну на свете, поглаживая его по спине нежными, успокаивающими движениями. Он чувствовал, как Пичетпонг дрожит в его объятиях, и его сердце сжималось от нежности. — Я хочу, чтобы ты занимался тем, что любишь больше всего на свете, тем, что заставляет тебя просыпаться каждое утро с блеском в глазах и песней в сердце, и ни в чем не нуждался. Ты должен раскрыть свой талант в полной мере, позволить своему гению расцвести во всей красе, и я хочу тебе в этом помочь, быть твоей опорой, твоим вдохновением, твоим самым верным поклонником. В этот момент, словно злой рок вмешался в их идиллию, зазвонил телефон Ната, нагло вторгаясь в их личное пространство. Он нехотя отстранился от Хонга, словно неохотно покидая самый теплый и уютный уголок мира, и отошел в сторону, чтобы ответить, стараясь скрыть свое раздражение за натянутой улыбкой. Этот звонок был не вовремя, нарушая хрупкий момент близости и доверия между ними. — Да, — сказал он в трубку сухим и официальным тоном, словно надевая маску безразличия. Его голос звучал холодно и отстраненно, разительно отличаясь от того нежного тона, которым он только что говорил с Хонгом. Голос в трубке, принадлежащий одному из его доверенных лиц, сообщил ему о разгорающемся конфликте между Хонгом и Лего, передавая слова друга, полные яда и ревности, и его подозрения насчет их отношений. Нат нахмурился, его брови сошлись на переносице, образуя резкую складку. Его глаза, секунду назад излучавшие тепло и любовь, мгновенно наполнились холодом и гневом. Лего, эта жалкая пешка, представлял реальную угрозу его тщательно продуманным планам, он, как сорняк, мог разрушить все, что он так долго и тщательно строил, все, что он так дорого ценил. Ярость клокотала в его груди, но он старался держать себя в руках, понимая, что сейчас главное – не выдать себя. — Ясно, — коротко ответил Танат, обрывая разговор и отключая телефон, сжимая его в руке до побелевших костяшек пальцев. Он глубоко вздохнул, стараясь успокоиться и привести свои мысли в порядок. Затем, с усилием подавив гнев, он вернулся к Хонгу, стараясь скрыть свое раздражение за натянутой улыбкой и придать своему лицу мягкое и заботливое выражение, словно ничего не произошло. Он понимал, что сейчас ему нужно быть особенно осторожным, чтобы не спугнуть Хонга и не вызвать у него подозрений. Игра только начиналась, и ставки были слишком высоки. — Не волнуйся, дорогой, — сказал Нат, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более естественно и непринужденно, беря его за руку и нежно целуя в лоб, словно ставя печать любви и защиты. Он чувствовал, как Хонг слегка напрягся, но постарался не показать этого. — Это были коллеги с работы. Какая-то ерунда, ничего важного. Не стоит об этом беспокоиться. Пойдем, посмотрим, как мы можем обустроить твое новое царство, создать здесь уголок вдохновения, где твоя муза будет чувствовать себя как дома. ••••••• В последующие дни они вместе проводили целые дни в студии, забыв обо всем на свете, выбирая мебель, удобную и функциональную, краски, богатые и насыщенные, холсты, ждущие своих шедевров, и другие необходимые принадлежности, создающие атмосферу творчества и уюта. Танат, словно завороженный, с удовольствием наблюдал, как загораются глаза Хонга, когда тот выбирал кисти, как его руки трепетно перебирали их, словно лаская любимого человека, как он увлеченно рассматривал палитру красок, смешивая их и создавая новые, неповторимые оттенки, как он представлял себе, какие картины он будет здесь писать, какие эмоции он сможет передать на холсте. Он видел, как его талант расцветает, словно прекрасный цветок, тянущийся к солнцу, как его душа наполняется творчеством, как он становится счастливее с каждым днем. И это делало счастливым и его. Они часами спорили о каждой детали, как два художника, творящих одно полотно, о цвете стен, выбирая оттенок, способный пробудить вдохновение, о расположении мебели, чтобы создать максимально функциональное и удобное пространство, о выборе освещения, чтобы подчеркнуть детали и создать нужную атмосферу, но всегда, несмотря на разность взглядов, находили компромисс, уступая друг другу и стараясь учитывать мнение каждого. Нат хотел, чтобы студия была не просто функциональной и удобной, но и уютной, чтобы Хонгу было комфортно и вдохновленно творить в этом месте, чтобы он чувствовал себя здесь как дома, в окружении любящих и понимающих его людей. Он принес старый, потертый кожаный диван из своей квартиры, который младший сразу же полюбил за его мягкость, удобство и, главное, за ту историю, которую он в себе хранил, словно свидетель их любви. Они вместе развесили на стенах его любимые картины, фотографии, напоминающие о счастливых моментах, и вдохновляющие плакаты, создавая атмосферу тепла, вдохновения, уюта и, конечно же, любви. Каждый предмет в этой студии был наполнен их совместными воспоминаниями и мечтами. Вечерами, после долгого и плодотворного дня, наполненного творчеством и смехом, они вместе готовили ужин в маленькой кухоньке студии, наслаждаясь тишиной и покоем, нарушаемым лишь тихим потрескиванием пламени свечи, создающим романтическую и умиротворяющую атмосферу. Нат, с любовью в глазах, читал Хонгу свои любимые стихи, наполненные нежностью и страстью, пока тот мыл посуду, напевая вполголоса какую-нибудь мелодию, а затем они вместе танцевали медленные танцы под лунным светом, проникающим сквозь большие окна, ощущая себя самыми счастливыми людьми на земле, связанными невидимой нитью любви и взаимопонимания. В эти моменты Нат забывал о своих коварных планах, поддаваясь искреннему чувству любви и обожания к Хонгу, словно растворяясь в нем без остатка. Но стоило ему вспомнить о Лего, как в его сердце снова вспыхивал гнев и решимость довести задуманное до конца, какой бы ценой это ни стоило. Они чувствовали себя свободными, независимыми и оторванными от всего мира, словно они жили в своем собственном, волшебном измерении, где царила только любовь, доверие и взаимопонимание. Этот мир был создан только для них двоих, и никому не было туда доступа. Они были влюблены до безумия, они были вместе, неразлучны, словно две половинки одного целого, и они были счастливы, так счастливо, как только могли быть два человека, нашедшие друг друга среди миллионов. Нат ревниво оберегал их маленький мир, не допуская даже малейшего намека на вторжение извне. Он хотел, чтобы Хонг принадлежал только ему, чтобы его улыбка была адресована только ему, чтобы его талант был посвящен только ему. Он чувствовал себя собственником, одержимым желанием владеть Хонгом безраздельно и навсегда. Однако, пока Пичетпонг, словно наивный ребенок, наслаждался своей новой жизнью, своим новым миром, полным красок, вдохновения и любви, Нат, словно хитрый змей, вынашивал в своей голове коварный план, как избавиться от Лего и устранить, как ему казалось, единственную и самую главную угрозу, нависшую над их шатким счастьем. Он знал, как это сделать быстро, четко и без лишнего шума, как опытный хирург, проводящий сложную операцию. Он не хотел тратить много времени и сил на этого ничтожного человека, на эту помеху, стоящую у него на пути к полному обладанию Хонгом. Он был слишком занят тем, чтобы сделать Пичетпонга счастливым, чтобы создавать для него мир, полный любви и вдохновения, чтобы тратить свое драгоценное время на какие-то глупости, на какие-то мелочи, которые могли разрушить его тщательно выстроенный план. Лего был просто пешкой в его игре, и его нужно было убрать с доски, чтобы игра продолжалась по его правилам. Он не допустит, чтобы кто-то встал между ним и Хонгом, даже если для этого ему придется пойти на самые крайние меры. •••••••• Однажды вечером, когда Хонг крепко уснул, утомленный творчеством и любовью, убаюканный тихим шепотом ветра за окном и теплым светом луны, Нат, с тяжелым сердцем, бесшумно, словно вор, покинул студию, оставив его одного в этом уютном и безопасном месте, которое они вместе создали. Он бережно прикрыл за собой дверь, словно боясь разбудить его, и направился в ночь, ведомый холодной яростью, словно компасом, и непреклонной решимостью, словно стальной бронёй. Он знал, что делает что-то ужасное, что переступает через все моральные принципы и нарушает все законы человечности, что его поступок непростителен, но он был уверен, что это необходимо для счастья Хонга, что другого выхода у него просто нет. И он был готов пойти на все, чтобы защитить свою любовь, даже если это означало запятнать свои руки кровью, погубить свою душу и навеки лишиться покоя. Он готов был стать монстром ради счастья человека, которого любил больше жизни. Под покровом непроглядной ночи, скрытый в тени узких переулков, пропахших сыростью и отчаянием, и темных подъездов, источающих запах плесени и запустения, Танат бесшумно, словно призрак, неотвратимо приближающийся к своей цели, подобрался к квартире Лего. Его сердце бешено колотилось в груди, отстукивая мрачный, похоронный ритм, словно предвещая беду, но разум оставался холодным и расчетливым, словно бездушный компьютер, запрограммированный на выполнение определенной задачи. Он знал, что каждая секунда на счету, что любая, даже самая незначительная ошибка может привести к провалу его тщательно спланированной операции, к разрушению всего, что он так долго и упорно строил. Он должен быть предельно внимателен, осторожен и безжалостен. Ради Хонга. Нат, с ловкостью профессионального взломщика, легко, почти играючи, вскрыл старый, ненадежный замок отмычкой, приобретенной много лет назад для других, не менее деликатных и щекотливых дел, когда ему приходилось действовать быстро и незаметно. Его пальцы, привычные к тонкой работе, проворно манипулировали инструментами, и замок щелкнул, поддавшись его воле, словно повинуясь опытному мастеру. Он скользнул внутрь квартиры, словно тень, растворяясь в темноте, стараясь не производить ни единого звука, не потревожить спящий город, не нарушить тишину этого заброшенного места, пропитанного запахом дешевого табака и застоявшейся еды. Квартира была погружена в кромешную тьму, лишь слабый, призрачный свет проникал сквозь плотно задернутые, пыльные шторы, создавая ощущение мрачной и зловещей атмосферы, словно здесь обитали призраки прошлых обид и невысказанных слов. Лего, ничего не подозревая, крепко спал в своей кровати, укрывшись теплым, выцветшим одеялом, словно пытаясь согреться от холода одиночества и отчаяния. Его лицо, в полумраке казавшееся болезненно бледным, казалось умиротворенным и безмятежным, словно он видел прекрасные сны, далекие от жестокой реальности, в которой он жил. Нат на мгновение заколебался, застыв в нерешительности у порога спальни, глядя на его спящее лицо, такое беззащитное и уязвимое. Его терзали сомнения и угрызения совести, словно острые кинжалы, вонзающиеся в его сердце, но он быстро прогнал эти мысли прочь, подавляя их железной волей, словно отгоняя назойливых мух. Он не мог позволить этому человеку, этому ничтожеству, стоять на его пути, разрушить его счастье, отобрать у него Хонга, который принадлежал только ему. Он слишком долго ждал этого момента, чтобы сейчас отступить. Его движения, словно по мановению невидимой руки, стали быстрыми и четкими, отточенными до автоматизма, словно он выполнял хорошо отработанный, дьявольский ритуал, готовясь принести жертву на алтарь своей любви. Он достал из внутреннего кармана своего дорогого пиджака, сшитого на заказ, небольшой шприц, наполненный прозрачной жидкостью – сильнодействующим снотворным, которое обычно использовал в своей работе в морге, чтобы облегчить страдания умирающих или успокоить слишком буйных пациентов. Это был верный и проверенный способ быстро и безболезненно погрузить человека в глубокий, искусственный сон, из которого он, возможно, уже никогда не проснется. Он, с холодной расчетливостью, ловко ввел лекарство в вену Лего, наблюдая, как его тело постепенно расслабляется, как напряжение покидает его мышцы, как его дыхание становится ровным и глубоким, почти незаметным. Он чувствовал, как его власть над ним растет, как он, словно кукловод, дергает за ниточки его жизни, как он становится хозяином его судьбы, его жизни и, возможно, его смерти. Он был всесилен, а Лего – беспомощен. Через несколько мучительно долгих минут Лего уже крепко и безмятежно спал, словно погрузившись в глубокий, беспросветный океан, не чувствуя и не подозревая ничего, не предчувствуя той ужасной участи, которая его ждала. Нат, с ледяным спокойствием, убедился, что он находится в глубоком и бессознательном состоянии, и достал из своей небольшой, кожаной сумки, которую всегда носил с собой, заранее приготовленный инструмент, зловеще поблескивающий в полумраке – остро отточенный, хирургический скальпель, идеально заточенный для проведения самых деликатных операций. Этот скальпель был не просто инструментом, а орудием возмездия, символом его любви к Хонгу. Он медленно и бесшумно наклонился над бездыханным телом Лего, словно хищник, готовящийся к последнему броску, его дыхание участилось, прерываясь, а в глазах вспыхнул зловещий, нечеловеческий огонек, отражение тьмы, поселившейся в его душе. Он знал, что сейчас он переходит черту, за которой нет возврата, что он совершает непоправимое, чудовищное злодеяние, которое навсегда изменит его жизнь, но он не мог остановиться, не имел права отступить. Он был одержим своей маниакальной целью, он был готов на все, абсолютно на все, чтобы защитить свою любовь к Хонгу, даже если эта любовь вела его прямиком в ад. Сжав зубы до боли в челюстях и стараясь не думать ни о чем, чтобы не поддаться сомнениям и не дать дрогнуть руке, он сделал несколько быстрых и неглубоких надрезов на запястьях Лего, имитируя попытку самоубийства. Лезвие острого скальпеля, словно повинуясь его воле, скользнуло по бледной коже, словно по тонкому шелку, не встречая особого сопротивления. Он старался сделать надрезы ровными и неглубокими, чтобы создать впечатление спонтанного акта отчаяния, а не хладнокровного убийства. Кровь, густая и алая, хлынула из разорванных вен тонкой, но непрерывной струйкой, быстро окрашивая белоснежные простыни в зловещий, багровый цвет. Она растекалась по ткани, словно змея, оставляя за собой мокрые и липкие следы, создавая жуткий и реалистичный эффект самоубийства. Нат тщательно контролировал процесс, следя за тем, чтобы кровь равномерно пропитывала простыни и одежду Лего, создавая впечатление, что он истекал кровью в течение долгого времени. Танат, с замиранием сердца, отступил на шаг назад, словно отшатнувшись от увиденного, наблюдая, как жизнь, словно тонкая нить, постепенно покидает тело Лего, оставляя за собой лишь пустую оболочку. Он смотрел на него без сострадания, без жалости, без раскаяния, лишь с холодным, леденящим душу удовлетворением от выполненной работы, словно он успешно завершил сложный и ответственный проект. Он не чувствовал угрызений совести, не слышал криков своей души, заглушенных холодной яростью и одержимостью Хонгом. Он был художником, который страстно рассматривал своё законченное произведение. Через несколько мучительных, тянущихся словно вечность минут все было кончено. Лего лежал неподвижно в своей кровати, словно кукла, брошенная на произвол судьбы, его глаза, широко открытые, остекленевшие и неподвижные, смотрели в пустоту, в никуда, словно пытаясь разглядеть за порогом смерти хоть какой-то смысл, хоть какой-то ответ. Вокруг него, словно зловещее предзнаменование, расползалась огромная лужа крови, пропитавшая простыни и одеяло, словно багряный саван, окутывающий его тело. Нат, с маниакальной тщательностью, вытер скальпель чистой, мягкой тканью, заранее припасенной для этой цели, стараясь удалить все следы крови, мельчайшие частицы кожи и отпечатки пальцев, превращая его в абсолютно чистое и безопасное орудие убийства. Он действовал спокойно, методично и расчетливо, словно опытный хирург, завершающий сложную и рискованную операцию, от которой зависит жизнь пациента. Затем он положил скальпель обратно в свою небольшую сумку, рядом с шприцем, использованными ампулами и другими инструментами, которые могли понадобиться ему для окончательного сокрытия следов своего страшного преступления, для того, чтобы убедить всех в самоубийстве Лего. Он должен был быть уверен, что никто и никогда не узнает правду. Он тщательно, с педантичной скрупулезностью, осмотрел квартиру, двигаясь бесшумно и осторожно, словно призрак, скользящий по поверхности земли, не оставляя за собой следов. Он искал любые улики, малейшие намеки, любые предметы, которые могли бы указать на его присутствие в этом проклятом месте, на его причастность к смерти Лего. Он убрал, словно ластиком, все свои отпечатки пальцев, вытер, словно стирая прошлое, все поверхности, к которым он прикасался, каждый предмет, который мог выдать его. Он должен был убедиться, что здесь не осталось ни единого свидетельства его пребывания. Он выключил свет, погружая квартиру в полную темноту, и закрыл за собой дверь, убедившись, что старый, ненадежный замок снова защелкнулся, запирая тайну этого преступления внутри этих стен. Он покинул квартиру, растворяясь в ночной тьме, словно его никогда и не было здесь, словно он был всего лишь плодом чьего-то больного воображения. Он чувствовал облегчение, словно сбросил с плеч тяжелый и давящий груз, словно избавился от страшного кошмара. Теперь, он был уверен, никто не сможет помешать его счастью с Хонгом, никто не сможет встать между ними, никто не сможет отнять у него его любовь. •••••• Несколько дней спустя, когда Хонг, с неприкрытым увлечением и неподдельным энтузиазмом, выбирал обои для своей студии, тщательно подбирая цвет и текстуру, способные вдохновить его на создание новых шедевров, Нат, стараясь выглядеть как можно более естественно и беззаботно, сидел рядом с ним, любуясь его счастливым и сосредоточенным лицом, его сияющими глазами и легкой улыбкой, игравшей на губах. Он, вопреки всем ожиданиям, не чувствовал себя виноватым, не мучился угрызениями совести, не страдал от кошмаров, он словно выключил свою совесть, заглушил голос разума. Он сделал то, что должен был сделать, то, что, как он считал, было необходимо для его счастья и для счастья Хонга. Он просто убрал препятствие с их пути, устранил угрозу их любви. Главное сейчас было – не выдать себя, не допустить, чтобы Хонг заподозрил что-то неладное, чтобы он продолжал верить в его любовь и заботу. — Как думаешь, какой цвет лучше подойдет для этой стены? — спросил Хонг, с энтузиазмом показывая Нату два образца обоев – один с абстрактным, геометрическим рисунком, энергичным и динамичным, а другой с нежным и романтичным изображением распустившихся цветов, словно шепчущих о любви и весне. Он ждал его мнения, как самого важного эксперта в своей жизни, как человека, чье мнение значило для него больше всего на свете. Танат, словно очнувшись от глубокого сна, внимательно посмотрел на оба образца, стараясь сосредоточиться на их цвете и текстуре, на их достоинствах и недостатках, а не на своих мрачных мыслях, не на тех кошмарах, которые преследовали его в последние дни. Он обнял Хонга за плечи, прижимая его к себе с нежностью и собственнической страстью, словно боясь потерять его, словно желая навсегда заключить его в свои объятия. Ему нужно было почувствовать его тепло, его близость, чтобы убедиться, что все идет по плану, что его преступление не напрасно. — Выбирай то, что тебе больше нравится, — сказал он мягко и нежно, словно шептал на ухо самое сокровенное желание. — Это твоя студия, твой личный мир, ты должен чувствовать себя здесь комфортно, свободно и вдохновленно. Ты должен окружить себя тем, что тебе нравится, что тебя вдохновляет на создание новых шедевров, что делает тебя счастливым. Не думай ни о чем другом, доверься своему вкусу и своей интуиции. Хонг, словно распустившийся цветок, улыбнулся, услышав его слова поддержки и одобрения, почувствовав его любовь и заботу, и прижался к Нату еще сильнее, словно пытаясь слиться с ним в одно целое. Он доверял ему безгранично, верил в него безоговорочно, и его поддержка значила для него больше всего на свете. — Ты всегда знаешь, что сказать, — прошептал он, его голос звучал тепло и ласково, словно тихая мелодия, наполненная нежностью и благодарностью. Он поднял на Таната свои сияющие глаза, полные любви и восхищения, и поцеловал его в щеку, оставляя на ней легкий, невесомый отпечаток своей привязанности. В этот момент они казались двумя самыми счастливыми людьми на земле, не подозревающими о той трагедии, которая вот-вот должна была обрушиться на их головы. Их идиллия, их маленький мир, наполненный любовью и гармонией, был внезапно и грубо нарушен резким звонком телефона Хонга, словно раскат грома в ясный день. Это была полиция, бесстрастно сообщившая страшную, леденящую душу новость, которая в одно мгновение разрушила все их планы и мечты. Они сообщили, что Лего был найден мертвым в своей квартире, и что, по предварительной версии, это был суицид, трагическое и необъяснимое самоубийство. Пичетпонг, словно его ударили током, внезапно побледнел, его лицо стало белым как полотно, и он, словно парализованный, выронил телефон из рук, который со звонким, оглушительным стуком упал на пол. Его тело задрожало, словно осенний лист на ветру, а глаза, секунду назад полные радости и жизни, мгновенно наполнились ужасом, непониманием и невыразимой болью. Он смотрел на Ната, словно ища у него защиты, словно надеясь, что все это – лишь страшный сон. — Что случилось? — встревоженно спросил Нат, бросаясь к нему с притворным беспокойством, быстро поднимая телефон с пола и осматривая его, словно от этого зависела его жизнь. Он знал, что это его рук дело, что он был причиной этой трагедии, но мастерски изображал удивление, сочувствие и неподдельный ужас, стараясь не выдать своего истинного лица. Он был гениальным актером, способным сыграть любую роль. Хонг, с трудом подбирая слова, словно они застревали у него в горле, рассказал ему о страшном звонке, о трагической новости, его голос дрожал, прерывался рыданиями, а слезы, словно хрустальные бусины, ручьями текли по щекам, оставляя за собой мокрые дорожки. Он не мог поверить в случившееся, отказывался принимать эту ужасную реальность. — В смысле.. — воскликнул Нат, с притворным ужасом в голосе, стараясь изобразить искреннюю скорбь и глубокое сочувствие, словно он был лучшим другом Лего. — Почему он так поступил?.. — Полиция говорит, что это был суицид, — ответил Хонг, словно эхо, повторяя слова, которые не мог вместить его разум, все еще находясь в состоянии глубокого шока и полнейшего отрицания, не в силах поверить в случившееся, принять эту страшную реальность. — Но я не понимаю, как такое могло произойти… Это просто невозможно… Он был таким здоровым и сильным… У него были планы на будущее… Он никогда не говорил о самоубийстве… Нат, словно искусный манипулятор, крепко обнял его, прижимая к себе как можно сильнее, стараясь успокоить дрожащее тело, унять его истерику и завоевать его доверие. Он чувствовал себя хищником, держащим в своих когтях беззащитную жертву. — Не переживай, любимый, — прошептал он, нежно поглаживая его по спине, словно убаюкивая ребенка. — Все будет хорошо. Я буду рядом с тобой, всегда и во всем. Я помогу тебе пережить это трудное время, разделю с тобой твою боль и печаль. Ты не один, я с тобой, помни это. Он чувствовал себя отвратительно, грязным и мерзким, обманывая Хонга, пользуясь его безграничным доверием, играя на его чувствах, но он, словно завороженный, продолжал свою дьявольскую игру, убеждая себя, что делает это ради него, ради их общего, как ему казалось, неминуемого счастья. Он лгал ему в глаза, глядя на его заплаканное лицо, зная, что убил его друга, зная, что на его руках кровь, но он верил, что это было необходимо, что это была неизбежная жертва, принесенная на алтарь их любви. Хонг, словно ребенок, потерявшийся в темном лесу, крепко прижался к Нату, ища в его сильных и надежных объятиях утешение, защиту и хоть какую-то надежду на спасение. Он доверял ему безгранично, верил в его любовь безоговорочно, и он свято верил, что он всегда будет рядом, чтобы поддержать, защитить и укрыть его от всех бед и несчастий. Он даже не мог представить себе, что под маской любящего партнера, заботливого друга и верного спутника скрывается хладнокровный убийца, безжалостный манипулятор, готовый на все, даже на самое страшное преступление, ради своей маниакальной одержимости. Он не знал, что его счастье, кажущееся таким близким и достижимым, построено на крови невинного человека, что его жизнь, словно тонкая нить, висит на волоске. Но это его пока не касалось, он просто хотел быть с Натом, просто хотел чувствовать себя любимым, нужным и защищенным. Он закрыл свои заплаканные глаза и прижался к Нату еще сильнее, словно пытаясь раствориться в нем без остатка, слиться с ним в одно целое, забыть обо всем плохом, что произошло, забыть о смерти Лего, забыть о своих страхах и сомнениях. Сейчас он просто хотел быть счастливым, хотя бы на мгновение, хотя бы в этих объятиях. Он хотел верить в любовь, хотел верить в надежду, хотел верить в то, что все будет хорошо, что все наладится. И он верил, что с Натом, с этим сильным и надежным человеком, он сможет преодолеть все трудности, выстоять перед всеми ударами судьбы и обрести, наконец, настоящее, долгожданное счастье. Он просто хотел быть с ним рядом, всегда, до конца своих дней.