Нас не должно было быть

Площадь перед главным корпусом Невермора гудела, словно улей, разбуженный после долгой зимы. Воздух был пропитан запахом жареных каштанов, магических трав и свежих чернил. Студенты, наконец освободившись после утренних занятий, заполнили пространство у длинных деревяных столов, где под солнцем блестели стаканы с лимонадом и располагались блюда с горячей едой. Издалека доносился смех, а у фонтана раздавался всплеск воды: кто-то, похоже, снова пытался искупать ожившую жабу. Под массивной каменной аркой, густо увитой древним плющом, притаился их столик. Гомес, сияющий так, будто проглотил пару светляков, жестикулировал с таким размахом, что едва не опрокинул свой стакан. — Вы бы видели это! — воскликнул он. — Академия Рейхенбах! Лаборатории прямо под горой, ледяные своды, стеклянные трубы, пульсация света под кожей скал… Да, холодно до дрожи, но впечатления — потрясающие! Ах, а какие мы фейерверки устраивали с моими одногруппниками! Мортиша слушала его с тем особым вниманием, с каким другие слушают предсмертные признания или древние пророчества. Её глаза темнели, губы изогнулись в легкой, почти хищной улыбке. Лукреция же присутствовала лишь физически. Вилка в её руке бесцельно ворошила салат, будто она искала в нём ответы на вопросы, которые не решалась задать вслух. Она сидела за толстым, невидимым стеклом, отделявшим её от общего веселья. Воздух вокруг неё слегка вибрировал, заряженный скрытым напряжением, словно пространство не могло вместить бурю, копившуюся под её кожей. — Лу, ты в порядке? — мягко спросила Мортиша, касаясь её плеча. — Просто устала, — ответила Лукреция, не поднимая глаз от тарелки. Её голос прозвучал приглушённо, будто из дальней комнаты. — Мне нужно побыть одной, если вы не против. — Конечно, наша мрачная роза! — Гомес раскинул руки с театральным размахом. — Занятия с моим дорогим соседом, должно быть, вытянули из тебя все соки! Он способен утомить кого угодно одной своей невозмутимостью! Если бы ты только знал, Гомес... Лукреция поднялась с лавки, движение отозвалось в суставах тихим звуком камня по камню. Солнечные лучи, прорываясь сквозь арку, вспыхнули зайчиками на её серебристых прядях и погасли в миг, когда она шагнула в тень. Она не успела сделать и десяти шагов, как ремень её сумки натянулся, остановленный резким движением. Дамиан Вэлмонт стоял, изящно прислонившись к колонне, его плащ развевался на ветру театральными складками. Его самодовольная ухмылка была словно отполирована до блеска. — Слышал, этот ботаник вывел тебя из себя, принцесса, — протянул он лениво. — Хочешь, я с ним разберусь? Никто и не заметит, что его больше нет, — он демонстративно поправил свои белокурые волосы, невзначай хвастаясь новыми дорогущими часами — подарком его обеспеченного папаши. — Не трать свои скромные таланты, — холодно отрезала Лукреция, её взгляд скользнул по часам с презрением. — Я сама разберусь со своими проблемами. — Уверена? — он прищурился, изучая её лицо с неприкрытым интересом. — Ты выглядишь... иначе. Потеряла свою ядовитую остроту. Она уже собралась излить на него всю накопившуюся горечь, как позади раздался спокойный, ровный голос, разрезавший воздух, как лезвие: — Не беспокойся, Вэлмонт, все недоразумения мы уже уладили. В твоей великодушной помощи нет нужды. Айзек шагнул из тени. Его голос звучал мягко, но не нужно было разбираться в основах психологии, чтобы увидеть, что именно он в данный момент был хозяином положения. Спокойный, безэмоциональный и как всегда слегка самоуверенный. Дамиан фыркнул, бросив на Лукрецию взгляд, полный досады и любопытства, и, не сказав больше ни слова, растворился в толпе, словно его и не было. — Я так и не поблагодарил тебя за помощь Франсуазе, — неловко сказал Айзек, — это многое для меня значит. Она всё, что у меня осталось. — Ты знаешь, что она хочет избавиться от дара? — резко спросила Лукреция, пропустив мимо ушей его слова благодарности. Он поднял на неё глаза. — Знаю. И, возможно, скоро это станет возможным. — Что ты имеешь в виду? — нахмурилась она. — Такого не может быть. — Пойдём, — коротко сказал он. — Я покажу. Лукреция перелистала всё, что только могла найти: пыльные тома в библиотеке академии, пожелтевшие дневники, запылившиеся архивные свитки, забытые книги из дальних полок, где тянулась тьма веков. Она прочла сотни страниц, выискивая хоть малейшую зацепку, хоть намёк, способный дать надежду. Но нигде, ни в одном издании, ни в одной строке, ни в едва различимой пометке, не говорилось о том, что изгой может освободиться от своего дара или проклятия.  Выхода не было. До этого момента. Слова Айзека дали ей хоть маленькую, но всё же настоящую надежду, что не всё потеряно. Башня Яго высилась над академией, как страж древних секретов. Её стены, увитые мхом и лишайником, казались живыми: они дышали, шептали и помнили. На камнях играли отражения солнечных лучей, а у входа воздух был наполнен запахом металла и озона, вперемешку со слегка подгнившими деревяными балками. Айзек толкнул массивную дверь, и они вошли. Внутри башни царила своя, машинная атмосфера, наполненная шорохом шестерёнок, мягким гудением и шипением пара. Воздух дрожал от напряжённого ритма механизмов. — Осторожно, — бросил он, направляясь к узкому лифту, собранному из шестерён, тросов и железных трубок. — Не хватало, чтобы мою первую гостью размазало по механизмам. Клетка лифта издавала неприятно скрипящий звук, будто оборотень решил провести когтями по толстому стеклу. От перепадов давления слегка кружилась голова, а перед глазами проносились четыре этажа хаоса и неразберихи. —Стоунхерст помог мне оборудовать эту лабораторию, — без капли хвастовства сказал Айзек, просто констатируя факт, — он помогает мне с чертежами и наработками для машины. На верхнем уровне, под самым куполом башни, открывалось огромное пространство. Лаборатория была мозгом и сердцем этого механического организма. Повсюду громоздились столы, заваленные чертежами, а к потолку были подвешены странные манипуляторы, застывшие в немом балете. И в центре всего этого — монолит. Огромный, сложный аппарат, собранный из полированного металла и матового стекла, от которого исходило едва слышное, мощное гудение. — Это мой проект, — в голосе его звучала гордость. — Если удастся стабилизировать потоки, можно будет блокировать магические импульсы в теле. Без боли и разрушений. Лукреция подошла ближе. Её взгляд скользнул по поверхности металла, отражающей тусклый свет ламп. — Всё зависит от точности настройки. Пока это только прототип. Но в теории он должен работать, — Айзек прошёл вглубь лаборатории, его шаги отдавались эхом под сводчатым потолком. Он остановился перед огромным витражным окном, в котором пыль танцевала в лучах светящего солнца. Лукреция стояла, не отрывая взгляда от сложного прибора, её мысли метались между страхом и любопытством. Машина Айзека, хоть и только прототип, могла дать то, чего она давно искала — контроль над силой, которая дрожала в ней и угрожала вырваться наружу. Она думала о Франсуазе, о тяжести проклятия Хайда, о том, как бессильны люди перед собственной сущностью. Если этот прибор действительно способен блокировать магические импульсы, то, возможно, он мог бы стать её спасением. Хоть она и достаточно хорошо разбиралась в точных науках, но её знания все равно были не такими углубленными, чтобы понять все тонкости гениального устройства. Она не могла предсказать, что случится с её энергией, с телом, с разумом. Сомнения терзали её сильнее, чем страх перед самой силой: риск велик, а уверенности в успехе нет. И всё же мысль о тишине, о возможности на мгновение быть собой, манила её сильнее любого страха. Звонкий, уверенный голос нарушил тишину, заставив её вздрогнуть. — Ах, вот вы где, мистер Найт! — Профессор Стоунхерст поднимался по винтовой лестнице, его движения были плавными и безмятежными. Он вошёл в лабораторию, словно входил в свой собственный кабинет, и остановился у стола, заваленного чертежами.  — О, мисс Фрамп, — его брови поползли вверх, а взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул от неё к Айзеку и обратно, — какая удивительная комбинация. Он подошёл к устройству, окинул его внимательным взглядом и одобрительно кивнул: — Айзек — один из моих лучших учеников. Настоящий гений. Я возлагаю на него большие надежды. За все годы преподавания в академии я еще не встречал столь одаренного ученика. Лукреция чуть приподняла бровь, уголок её губ дрогнул: — Какая честь, быть свидетелем рождения новой легенды, — язвительно заметила она. Айзек лишь едва заметно закатил глаза и, отвернувшись, стал что-то показывать профессору на главном пульте, погрузившись в технические детали. — Прошу меня извинить, профессор, — мягко обратилась Лу, — но мне пора, не буду вам мешать. Нужно подготовиться к завтрашним занятиям. Она скользнула к выходу, бросив напоследок короткий взгляд на устройство, стараясь запечатлеть его в памяти. Когда за ней закрылась дверь, воздух во дворе академии показался особенно холодным. Башня стояла неподвижно, но Лукреции казалось, что она всё ещё слышит гул машин, будто механическое сердце Айзека продолжало стучать где-то в стенах. «Без боли и разрушений». Эти слова пульсировали в голове, сливаясь с ритмом крови. Если бы только можно было хоть на день, хоть на час заставить всё внутри замолчать. Чтобы не дрожали пальцы. Чтобы не гудела сила под кожей. Чтобы, наконец, наступила тишина.