Если бы Лили и Джеймс были живы.

декабрь, 1992 Франция встретила их ароматом жасмина и морской соли. Узкие улицы Марселя-су-Шапо — города, скрытого от маглов настолько искусно, что даже парижские маги спорили о его местонахождении, — петляли между домами, на фасадах которых растения цвели прямо из камня. Воздух был пропитан смесью кофе, пряных сигар чуть сладковатого заклинания, которым местные подогревали вечерние террасы. Люди шли медленно, разговаривали тихо, город делал вид, что терпеть не может суеты, но сам как будто просил: остановитесь, посмотрите, вдохните. — Вот это отпуск, — Джеймс вдохнул запах свежих круассанов и сделал вид, что собирается схватить с подноса уличного торговца целую горку. — Думаю, мы сюда должны переехать. Смотри: вино, багеты, метлы французской сборки — всё, что нужно человеку для счастья. — И кто будет тебя терпеть, когда ты, вместо вина, будешь гонять на этих метлах среди каменных крыш? — улыбнулась Лили. — Ну… — Джеймс притянул её ближе, — у меня есть одна рыжеволосая святая, она уже пятнадцать лет тренируется. Они оба засмеялись. Они шли медленно, то и дело останавливаясь у лавок. Здесь продавали плащи-хамелеоны, которые подстраивались под настроение владельца, там — свечи, способные хранить запахи: лаванда, хмель, дождь. Джеймс сунул нос в одну, где витал аромат полированной древесины и свежего воздуха. — Это точно моя раздевалка перед матчем, — сказал он и поспешил закрыть крышку, пока Лили не рассмеялась слишком громко. Лавка, куда они зашли, была не похожа на обычные магазины. Над дверью висела выцветшая вывеска: «Souvenirs de l’âme» — «Сувениры души». Внутри пахло ладаном и старой бумагой. Полки были заставлены странными предметами: стеклянные шары с движущимися внутри пейзажами, флаконы, в которых плавали серебристые нити, коробочки с ожившими детскими рисунками. Их встретил хозяин — старик с прозрачными глазами, больше похожий на привидение, чем на живого мага. Он поклонился. — Bienvenue, mes chéris. Добро пожаловать туда, где нет безделушек и пустых вещей. Здесь мы собираем то, что не умеют хранить сундуки и сейфы. То, что ускользает даже от времени: ваши взгляды, ваши чувства, дыхание ваших дней. — Подозрительно романтично, — фыркнул Джеймс, косо глянув на Лили. — Ты уверена, что это не западня для доверчивых туристов? Она приподняла бровь и ответила мягко: — Ты боишься романтики? — Боюсь, что окажусь в ней слишком хорош, — абсолютно серьёзным тоном сказал Джеймс. Старик тихо засмеялся, не над ними, а как будто вместе с ними. — Вещи можно потерять и купить снова. Воспоминания же, когда они ускользают, не вернёт ни одно заклинание. Даже самое сильное. Но если их бережно сохранить — они станут светильниками. И будут гореть для вас в самую тёмную ночь. Лили чуть наклонила голову, прислушиваясь. Её взгляд потеплел, а Джеймс уже подпрыгивал от нетерпения: — Звучит как раз то, что нам нужно. У нас юбилей! — Он подмигнул Лили, отчего она закатила глаза, но улыбка всё равно появилась. Старик слегка склонил голову, его глаза засветились мягким блеском: — Юбилей… значит, годы уже переплелись. Тогда, возможно, вам стоит попробовать наш главный дар. Мы собираем воспоминания двух сердец в одном сосуде. Всё, что связано с вашей любовью, мы переплетаем в нити и заключаем в стекло. И тогда вы сможете возвращаться к этим дням вместе. Словно входите в сон… только сон этот будет реальнее любого видения. Лили подняла брови: — Звучит слишком личным. Старик кивнул, будто соглашаясь: — Самое личное всегда кажется опасным. Но разве не в этом и есть любовь? Доверить другому не только сердце, но и воспоминания, которые составляют твою суть. — О, я точно за! — Джеймс воскликнул с энтузиазмом, хлопнув ладонями. — Запишите меня первым в очередь на такие штуки. Хозяин мягко улыбнулся: — Но одно условие. Я могу соединить только то, что принадлежит вам обоим. Воспоминания, в которых звучат два голоса, два смеха, две жизни. Если согласие будет лишь у одного, сосуд останется пустым. Лили посмотрела на Джеймса. Его глаза горели — такие же, как в тот день, когда он впервые пригласил её на свидание. Там было нетерпение, озорство, надежда… и, как ни странно, нежность. Она выдохнула и кивнула. Джеймс тут же поднял палец: — Только предупреждаю! Если там окажется тот момент, где я гонюсь за тобой по коридору с буклетом «Квиддич для самых умных»… я требую его вырезать. — Ни за что, — рассмеялась она. — Именно этот момент и покажет, почему я сказала тебе «да». Они взялись за руки. Маг накрыл их ладони тонкой серебряной тканью, и воздух вокруг зашумел, словно море подошло вплотную к порогу лавки. Лили почувствовала — сначала как тепло между ладонями, потом как лёгкое вращение в голове: она переместилась. Она стояла у Чёрного озера — тёплая влажность, трава, и тот щёлк — когда у неё внутри что-то щёлкнуло и стало другим. Там он был молодой, смешно наивный, и она помнила, как сначала раздражалась, потом — смеялась, потом думала о нём иначе. Она видела длинные коридоры Хогвартса, уроки, смешки, тот вечер, когда слова стали чем-то большим, чем слова, поцелуи под старыми портретами. Он увидел себя в ту ночь седьмого курса, когда слова, которые он едва вымолвил, не были патетикой, а чем-то ровным и вечным: «Я люблю тебя». Её огненные волосы, мелькающие за первой парт; хитрый прищур и улыбка, когда он в очередной раз решил позвать её на свидание; её смех, когда он впервые сделал что-то правильно; и её руки, держущие новорожденного Гарри так, будто в них был весь мир. Гарри. Его первый смех, первый шаг, первый раз, когда он сказал «па-па», и Джеймс сияет, будто выиграл кубок. Лили гладит малыша по голове, напевая что-то тихое. Не было клипов с поцелуями вместо всего — была ткань; воспоминания ложились как лоскуты: закадровая музыка — смех, книга, чья-то рука, рука, ещё рука. Он видел их свадьбу в том свете, который помнит сердце; видел танец, видел, как Сириус поднимал тост, который пах огневиски и слёзами. Он видел ночи, когда они не спали, потому что мир требовал решений, и видел утро, когда всё было тихо, и он держал в руках кружку с холодным кофе, а она улыбалась так, будто понимала его до костей. В лавке флакон на полке начинал темнеть и светиться одновременно. Старинная чаша, в которую старик аккуратно принимал нити, наполнялась — не жидкостью, а чем-то более плотным, как если бы их жизнь сворачивалась в свет, который можно взять в руку. — Magnifique, — тихо сказал хозяин. — История, которая будет жить вечно. Джеймс посмотрел на Лили так, как смотрел только он: будто видел её первый раз и каждый раз снова. — Знаешь, — сказал он, — если этот флакон когда-нибудь разобьётся, я всё равно помню наизусть. Каждую твою улыбку. — А я — твою. — Она улыбнулась, и её глаза блеснули смешинкой, когда она прибавила, —Даже когда ты пялишься, будто впервые увидел метлу. Они вышли на улицу, держа флакон вместе. Город шумел, смех летел по мостовой, огни фонарей отражались в камне. — Пятнадцать лет, — сказал Джеймс. — И я до сих пор думаю, что ты моя самая большая победа. Победы бывают разные. Поймать снитч — это мастерство. Поймать её — это то, ради чего стоило учиться жить. Они вернулись в гостиницу, где окна выходили прямо на залив. Балкон был крошечным, но именно поэтому уютным: два стула, маленький столик, бутылка лёгкого вина и корзинка с фруктами, которые заботливо оставила хозяйка. Лили босиком вышла на прохладный каменный пол, облокотилась на перила и глубоко вдохнула: запах моря смешивался с ночным жасмином. Джеймс, конечно, в это время боролся с пробкой. — Ты же волшебник, — напомнила она. — Волшебник, да. Но муж, — важно сказал Джеймс, продолжая крутить штопор, — обязан доказать, что справится и по-магловски. Наконец пробка поддалась, вино зашипело, и Джеймс с торжеством разлил его по бокалам. Они сидели рядышком, бок о бок, ноги вытянуты вперёд. Внизу плескалась вода, издалека доносился смех гуляющих. — Знаешь, — сказала Лили, глядя в темноту, — иногда я думаю, что всё могло сложиться иначе. Война, страх… и вдруг — нас могло не быть. — Лили, — перебил Джеймс мягко, без своей обычной бравады, — не могло. Всё остальное могло рухнуть, но мы — нет. Он говорил это так просто, что ей захотелось поверить ему без остатка. И она верила. — Ты неисправим, — усмехнулась Лили, делая глоток вина. — Именно поэтому ты меня и выбрала. — Джеймс наклонился ближе, так что их плечи соприкоснулись. Некоторое время они молчали. Вино грело ладони, воздух пах морем, а город гудел вдали, словно совсем другой мир. Здесь, на балконе, были только они. — Знаешь, — задумчиво произнёс Джеймс, — если бы кто-то на шестом курсе мне сказал, что мы будем сидеть вот так, с вином, с воспоминаниями во флаконе, с нашим Гарри… я бы сказал, что это невозможно. — И что бы ты сделал? — Пошёл бы к тебе и сделал возможным. Лили подняла на него глаза, в которых отражались огни залива. Джеймс слегка коснулся её щеки — привычным движением, которое за пятнадцать лет стало важнее любых слов. — Ну что, Эванс, — сказал он чуть хрипло, — пятнадцать лет — и я всё ещё влюблён.