FAMIGLIA: Cosa Nostra

Особняк Каса в Неаполе погрузился в гнетущую, зловещую тишину. С отбытием основной боевой силы в Турин, из некогда кипящего жизнью логова он превратился в пустующую скорлупу, набитую паранойей и страхом. Ачиль, оставшийся в особняке, все еще как консильери клана, чувствовал себя не капитаном на тонущем корабле, а заключенным в собственной крепости. Сначала это был лишь шепот. Обрывки фраз, обрывавшиеся при его появлении в общей столовой. Взгляды, быстрые и оценивающие, которые он ловил на себе, проходя по коридорам базы. Солдаты из младшего состава, оставленные на хозяйстве, сбивались в кучки и замолкали, когда он приближался. Слух, как ядовитый плющ, оплел стены особняка: консильери Дона Санто, его правая рука, спит с врагом. Ачиль не понимал, откуда растут руки у этих «слухов». Где он прокололся, дал хотя бы намек. Однако, все это было уже лишь лирикой, граничащей с фактом. Подозрения есть, значит нужно держаться. Ачиль сжимал кулаки в карманах брюк, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Каждый шепот был уколом иглы. Он глотал ком в горле, заставляя свое лицо оставаться бесстрастной маской циничного Ачиля. Он ел в одиночестве, отдавал приказы коротко и холодно, стараясь не встречаться ни с кем взглядом лишний раз. Но трещина уже появилась, и страх медленно сочился сквозь нее. Вечер третьего дня выдался особенно тяжелым. Воздух был густым и спертым, будто перед грозой. Ачиль, пытаясь заглушить внутреннюю тревогу, допоздна засиделся в кабинете Санто, разбирая бумаги. Запах его духов, смешанный с ароматом дорогого виски, обычно успокаивал его. Сегодня не помогал ничто. Он потушил свет и направился в свою спальню в восточном крыле. Коридоры были пустынны и погружены в полумрак, лишь аварийные светильники отбрасывали длинные, искаженные тени. Он уже почти дошел до двери, как вдруг его спина содрогнулась от животного, примитивного сигнала опасности. Он резко обернулся. Из тени ниши с античной статуей отделилась фигура. Это был Марко, один из молодых, но перспективных солдат. Его лицо, обычно выражавшее подобострастие, сейчас было искажено ненавистью и пьяной решимостью. В его руке короткий, грозный боевой нож. — Предатель, — прошипел Марко, делая шаг вперед. — Трахаешься с этим сицилийским ублюдком, пока наши парни гибнут там? У Ачиля не было оружия. Пистолет остался в сейфе. Остались только руки, ноги и годы тренировок, которые Санто и Гастон вбили в него. — Уйди, Марко, — его голос прозвучал тихо, но твердо, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Это приказ. — Твоим приказам я больше не подчиняюсь! Атака была стремительной и неистовой. Марко бросился на него, вкладывая в удар всю силу. Ачиль едва успел отскочить, лезвие со свистом рассекло воздух в сантиметре от его горла. Адреналин ударил в голову, затуманивая все, кроме инстинкта выживания. Он поймал руку Марко на запястье, резко выкручивая ее. Кость хрустнула. Марко закричал от боли и ярости, но не отпустил нож. Они рухнули на пол, сцепившись в тихой, смертельной схватке. Ачиль чувствовал горячее, пьяное дыхание на своем лице, слышал свои собственные прерывистые всхлипы. Он бил локтем, коленом, пытаясь вырваться. Мысль о Тэкито, о семье, о том, что все может закончиться вот так, в коридоре собственного особняка от руки своего же солдата, придавала ему сил. В очередном перекате ему удалось прижать руку Марко с ножом к полу. Парень из последних сил пытался дотянуться до него. И в этот момент, видя дикий, нечеловеческий свет в его глазах, Ачиль понял — пощады не будет. Он с силой ударил ребром ладони по горлу нападавшего. Хрящ хрустнул. Движения Марко стали судорожными, из его рта вырвался булькающий звук. Его хватка ослабла. Ачиль, дрожа всем телом, поднялся, забрал нож и, не думая, почти на автомате, вонзил его в грудь бывшего солдата. Тот дернулся и затих. Тишина. Только его собственное тяжелое, срывающееся дыхание. Он сидел на корточках над телом, смотря на кровь, медленно растекающуюся по дорогому паркету. Его руки были в алой жидкости. Его трясло. Он только что убил человека. Своего. Он дополз до стены и, прислонившись к ней, закрыл глаза. Внутри была пустота. Он не чувствовал ни победы, ни облегчения. Только леденящий ужас и понимание — точка невозврата пройдена. Утром он приказал убрать тело и следы инцидента, представив все как попытку проникновения извне. Но когда он спустился в главный холл, его ноги подкосились. На отполированном мраморном полу, прямо в центре, алыми, как кровь, буквами было выведено: «Предателям оправданий нет. Только смерть». Краска еще не успела высохнуть и блестела в утреннем свете, растекаясь с букв зловещими подтеками. Это был не просто слух. Это был вызов. Обвинительный приговор, вынесенный ему его же людьми. Что-то в Ачиле надломилось. Годы сдержанности, терпения, попыток быть удобным, не создавать проблем — все это рухнуло в одно мгновение. Гнев, горячий и слепой, затуманил его разум. Он не думал о последствиях. Он думал только о том, чтобы заставить их замолчать. — Собрать всех! Немедленно! — его голос, хриплый от бессонницы и нервного перенапряжения, пророкотал по всему особняку. Через пятнадцать минут в холле, под той самой зловещей надписью, стояли два десятка солдат. Их лица были напряжены, глаза полны не уважения, а вызова и ненависти. — Кто это сделал? — начал Ачиль, его голос дрожал, выдавая внутреннюю бурю. — Кто осмелился осквернить дом Дона Санто? Молчание. — Вы забыли, кто я? — он попытался вложить в слова всю власть своего положения, но она рассыпалась, как песок. — Я — консильери этого клана! И я не позволю… — Ты — никто, — раздался спокойный голос из толпы. Это был старший из оставшихся. — Ты — предатель. Ты спишь с врагом. Ты позоришь память наших павших за все эти годы. — Это ложь! — крикнул Ачиль, но его голос сорвался. — Мы видели, как вы лепетали перед отъездом Эспозито и Каса в Турин, мы не слепые, Ачиль! — закричал кто-то еще. Толпа зароптала. Слова «предатель», «шлюха», «смерть» зазвучали уже открыто. — Я приказываю вам вернуться к своим постам! — попытался взять ситуацию под контроль Ачиль, но это был уже не приказ, а отчаянная мольба. — Твоим приказам конец, — холодно сказал старший солдат и сделал шаг вперед. За ним двинулись и остальные. В глазах Ачиля отразился животный ужас. Это не было нападение одиночки. Это был самосуд. Он видел ненависть в их глазах, видел готовность разорвать его на части. Инстинкт самосохранения оказался сильнее. Он резко развернулся и бросился бежать. В спину ему полетели проклятия, кто-то выстрелил, пуля впилась в косяк двери рядом с его головой. Он не оглядывался. Он бежал по коридорам, выскочил через черный ход на улицу и, не раздумывая, прыгнул в первую попавшуюся машину. Он мчался по улицам Неаполя, не видя дороги, сжимая руль так, что кости белели. Единственная мысль, которая крутилась в его воспаленном мозгу: Эспозито. Особняк Эспозито. Там безопасно. Он доехал до Палермо на одном дыхании, подъехал к особняку. Его вид — перекошенное от ужаса лицо, запачканная кровью одежда — заставил охрану пропустить его без лишних вопросов. Особняк Эспозито тоже был полупустым. Тишина здесь была иной — не враждебной, а ожидающей. Он прошел в кабинет Данте, запер дверь и, наконец, рухнул на пол, прислонившись к стене. Тело била крупная дрожь. Он был в безопасности. На время. Его взгляд упал на массивный письменный стол. Он подошел к нему, рухнув на стул. На столе лежал толстый кожаный блокнот с инициалами «D.E.». Судя по всему, это дневник Данте. — Нельзя, — тут же подумал Ачиль. — Это низко. Но любопытство, то самое детское, неудержимое любопытство, которое всегда жило в нем, зашевелилось внутри. Что скрывает за своим каменным лицом Данте? Что он думает на самом деле? Он знал, что это неправильно, но его пальцы сами потянулись к блокноту. Он был слишком измотан, чтобы сопротивляться. Он открыл его. И попал в ловушку. Почерк был ровным, уверенным. Это были не ежедневные записи, а скорее размышления, выплески эмоций, которые Дон не мог позволить себе показать миру. «Сегодня снова видел его во сне. Папа. Его улыбку. Он держал меня на руках и что-то напевал на корейском. Я не помню слов, но помню мелодию. Помню чувство полной безопасности. Где ты сейчас? Жив ли ты? Я ищу тебя все эти годы, но следов нет. Как будто тебя стерли с лица земли. Иногда мне кажется, что я ищу призрак. Но я не могу остановиться.» Ачиль перевернул страницу. Там была вклеена старая, пожелтевшая фотография. На ней — улыбающийся кореец и маленький мальчик, сидящий у него на плечах. Мальчик — это, без сомнения, маленький Данте. Ачиль внимательно всмотрелся в лицо папы. Что-то в нем было до боли знакомым. Щемящее чувство узнавания скользнуло по краю сознания, но он не смог его полностью поймать. Он читал дальше, проваливаясь в чужие тайны. «Киро. Хосок. Иногда я смотрю на него и не верю, что в нашем мире может быть такой человек, как он. Он кажется несерьезным, легкомысленным, вечно лепит свои шуточки. Даже смотря в глаза самой смерти, он найдет в этом что-то веселое. Но именно он тот, кому бы я доверил свою жизнь ни на секунду не задумываясь. Ведь он спас меня в детстве, сам того не зная. Он спас каждого из нас по своему.» «Вико. Тэхен. Проданный собственным отцом. Как и я. В его глазах я вижу ту же ярость, то же желание доказать всему миру, что он чего-то стоит. Он стал лучшим солдатом, капореджиме, но иногда я ловлю его взгляд, полный той же потерянности, что и у меня.» «Тэкито. Юнги. Он пришел к нам с глазами полными смерти. Киро привез его из Кореи, сказал, что нашел в аду. Он не говорил пару месяцев. Потом, однажды ночью, он рассказал. Про отца-монстра. Про то, как этот же отец в порыве своей очередной пьяной агонии убил папу и младшего брата. Про годы изнасилований, наркотиков, унижений. Он говорил тихо, монотонно, а я слушал и чувствовал, как во мне закипает ярость. Я поклялся себе, что никогда никто не причинит ему боль снова. Он стал нашим призраком, нашим молчаливым гением. И иногда, в редкие моменты, когда он улыбается, я понимаю, что мы спасли не просто человека и солдата. Мы спасли душу.» Ачиль отшвырнул дневник, словно обжегшись. Его собственное дыхание стало частым и прерывистым. Глаза были полны слез. Юнги… он прошел через тот же ад. Тот же ужас. Эта боль, такая знакомая, отозвалась в нем глухим эхом. Он чувствовал не просто жалость, а странное, горькое понимание. Они были словно из одного проклятого племени, дети, пережившие кошмар. Он снова взял дневник в дрожащие руки. Ему нужно было знать больше. Он лихорадочно перелистывал страницы, пока не наткнулся на ту самую фотографию. Он вырвал ее из блокнота и пристально, впиваясь в каждую деталь, рассмотрел лицо омеги. И тут его мир рухнул окончательно. Он узнал этого человека. Не по слухам, не по фотографиям. Он видел его воочию. Всего три года назад. Это был Ким Сонхо. Тихий, забитый кореец, которого несколько лет назад привезли в один из борделей, курируемых кланом Каса. Его, как и многих, использовали «для развлечения». Ачиль иногда объезжал точки. Он запомнил этого мужчину потому, что в его глазах, несмотря на унижение, жила какая-то странная, неугасимая печаль и достоинство. Он мало говорил, но Ачиль слышал, как он поет колыбельные на корейском другим «работникам», чтобы успокоить их. А потом, год назад, его продали куда-то на север, в Лигурию, в счет долга. Папа Данте. Человек, которого он искал всю жизнь. Тот, кого он считал мертвым или пропавшим без вести. Он был здесь, под носом у Каса. И он был продан, как скот. Ачиль сидел на полу в кабинете врага, сжимая в руках фотографию, и беззвучно рыдал. Он нашел папу человека, который стал ему почти другом. Весь груз этой чудовищной правды обрушился на него. Он не имел ни малейшего понятия, что делать дальше. Однако, сквозь рой мыслей ответ пришел. Он не собирался сидеть без дела. Три дня. Семьдесят два часа лихорадочного поиска. Ачиль не спал. Он был призраком, блуждающим по задворкам криминального мира, тенью, которую гнал вперед жгучий груз чужой надежды. Он использовал все свои старые связи, все каналы, оставшиеся со времен, когда он объезжал бордели Каса. Он сыпал деньгами, угрожал, умолял, его голос, обычно такой ровный, срывался на хриплый шепот. Он чувствовал себя предателем вдвойне. Он скрывался в логове Эспозито, рылся в личных вещах их Дона и теперь вел свою тайную операцию, пока Каса и Эспозитт проливали кровь. Но мысль о фотографии — о надежде, застывшей в глазах маленького Джина, и о пустоте в глазах его папы — не давала ему остановиться. И наконец, ниточка. Шепот в темном баре на окраине Лигурии. Бордель «Il Paradiso». Ирония названия резанула, как нож. Один из «поставщиков живого товара» проболтался в телефонном разговоре о тихом, покорном корейце по имени Сонхо, которого переправили туда пару лет назад. «Старый уже, но клиенты есть. Тихий, не сопротивляется». Ачиля чуть не вырвало. «Тихий, не сопротивляется». И это о папе Данте. Человеке, чью улыбку его сын хранил в сердце как величайшую реликвию. Он не мог ждать. Не мог разрабатывать план, стягивать силы. Каждая минута промедления была словно предательством. Он оставил записку в особняке Эспозито на случай, если они вернутся раньше. «Ищу один важный актив. Ключ к твоей победе. Прости за самоуправство. А.» Это была полуправда, прикрывавшая его личную, отчаянную миссию. Дорога до Лигурии слилась в одно сплошное нервное напряжение. «Il Paradiso» оказался невзрачным зданием в промышленной зоне, его фасад облупился, а зарешеченные окна не пропускали внутрь ни лучика света. Ачиль, подавив в себе дрожь, вошел внутрь. Воздух был густым и спертым, пах дешевым парфюмом, хлоркой и отчаянием. Его встретила хозяин с безразличными глазами. — Мне нужен один из ваших сотрудников. Сонхо. И именно он, — сказал Ачиль, стараясь, чтобы его голос звучал холодно и повелительно. Он бросил на стол пачку купюр. — На всю ночь. Мужчина лениво взял деньги, кивнув в сторону лестницы. — Вторая дверь слева. Не шумите особо. Сердце Ачиля бешено колотилось, когда он поднимался по скрипучим ступеням. Он толкнул дверь. Комната была крошечной, с голыми стенами и одной лишь кроватью с грязным покрывалом. У окна, спиной к двери, сидел человек. Его плечи были ссутулены, а в его позе читалась такая безысходная покорность, что у Ачиля сжалось горло. — Сонхо? — тихо произнес он, закрывая за собой дверь. Мужчина медленно обернулся. Его лицо было изможденным, глаза — потухшими, в них не осталось ничего, кроме усталой резиньяции. Но черты… черты были теми самыми, что на фотографии, хоть и изуродованными годами страданий. Он посмотрел на Ачиля, и в его взгляде мелькнул слабый огонек узнавания, быстро сменившийся страхом. — Вы… из Каса, — прошептал он, и его голос был хриплым, безжизненным. — Консильери. Я видел вас, когда вы приезжали с проверкой. Я сделал что-то не так? Ачиль почувствовал, как по его щекам текут слезы. Он не мог их сдержать. Он поднял руки, показывая, что безоружен, что он не представляет угрозы. — Нет. Нет, все в порядке. Я пришел не как консильери Каса. Я пришел… как друг. Сонхо смотрел на него с нескрываемым недоверием, съежившись, будто ожидая удара. — Меня зовут Ачиль. И я здесь, чтобы поговорить с вами. Точнее, узнать у вас кое-что. — Что вы хотите узнать? — Скажите пожалуйста, — Ачиль собрал в свои легкие, как можно больше кислорода. — Вам знакомо имя — Джин? Эффект был мгновенным и разрушительным. Все тело Сонхо содрогнулось, будто по нему пропустили электрический ток. Его глаза, секунду назад потухшие, расширились, наполнились такой невыносимой болью, что Ачилю стало трудно дышать. — Нет… — простонал он, зажимая уши ладонями, словно пытаясь защититься от призрака. — Точнее, да. Боже. Так звали моего сына. Но мне сказали, что он умер. Мне сказали, что... — Сонхо словно бился в предсмертной агонии. Он начал задыхаться, зажимая лицо руками. — Нет, нет и еще раз нет! Он жив, — сказал Ачиль, и его голос зазвучал с невероятной силой и убежденностью. Он подбежал к Сонхо, крепко сжимая его в объятиях. — Слышите меня? Он жив. Сонхо замер, уставившись на него, его грудь судорожно вздымалась. В его глазах боролись надежда и ужас, боязнь поверить и снова быть раздавленным. — Не лгите мне, — прошептал он, и его голос сорвался. — Ради всего святого, не давайте мне надежды… — Я не лгу. Он жив. Он здесь, в Италии. И он многого добился. Если всем этим можно гордиться, конечно, — Ачиль улыбался, стирая слезы с щек Сонхо. — Он сейчас Дон. Сильный и мудрый лидер. Его имя сейчас Данте. Но внутри… внутри он все тот же мальчик, который помнит ваши руки, вашу улыбку. Он помнит даже мелодию колыбельной, которую вы ему пели. Ачиль медленно вытащил из кармана ту самую фотографию и передал ее в руки Сонхо. С минуту Сонхо смотрел на нее, словно зачарованный. Он крепко сжимал в руках фотографию, прикладывая ее к сердцу. — Мой мальчик, — вырвалось стоном из уст Сонхо. — Мне так стыдно. Я ничего не смог сделать. Я просто... я ничего... — Сонхо, вы не виноваты. Вы ни в чем не виноваты, — Ачиль вжался в него чувствуя, как горячие родительские слезы обжигают ему лицо. — Он ищет вас. Все эти годы он живет лишь идеей найти вас. Ачиля словно прорвало. Он рассказывал Сонхо все. Говорил о Данте, о его храбрости, о его уме, о той странной, скрытой нежности, которую тот берег для самых близких. Он говорил о том, как Данте создал семью из таких же потерянных, как он сам. Он не упоминал слова «мафия», «кланы», «война». Он говорил о человеке. О сыне. Сонхо слушал, не в силах вымолвить ни слова. Слезы текли по его изможденным щекам беззвучными ручьями. Он смотрел на Ачиля, и в его потухших глазах постепенно, медленно, как первый луч солнца после долгой ночи, начинала теплиться жизнь. Надежда. — Мой мальчик… — наконец, вырвался у него сдавленный, разбитый шепот. — Мой Джинни. Он вновь закрыл лицо руками, и его тело сотрясали беззвучные, горькие рыдания, в которых смешались годы боли, стыда, отчаяния и вдруг нахлынувшее, оглушительное счастье. Ачиль не переставал обнимать этого сломленного человека, родителя, прошедшего через ад. Он притягивал его к себе все сильнее, чувствуя, как он дрожит у него на груди. — Все будет хорошо, — шептал Ачиль, гладя его по спине. — Я вытащу вас отсюда. Я отвезу вас к нему. Вы снова увидите своего сына. Вы будете вместе. Он сидел так, держа в объятиях плачущего папу Данте, в грязной комнате борделя, и клялся себе, что сдержит это слово. Даже ценой своей жизни. Он вернет Данте, человеку, который дал дом тому, кого Ачиль любит, его смысл всех этих лет. Он исправит хотя бы одну ошибку в этом жестоком мире. Следующие несколько часов стали для Ачиля испытанием на прочность. Он не мог просто вывести Сонхо за руку — «Il Paradiso» охранялся, и внезапное исчезновение «рабочего» вызвало бы переполох. Он заплатил хозяину за «всю неделю», сказав, что хочет насладиться своей покупкой без помех, и что они не должны беспокоить его. Хозяин с жадным блеском в глазах взял деньги и махнул рукой — делай что хочешь. Ачиль заперся в комнате с Сонхо. Он принес еды и воды, уговаривал того поесть. Поначалу Сонхо был в состоянии, близком к кататоническому. Шок от услышанного был слишком велик. Он сидел на кровати, все еще сжимая в руках фотографию и тихо плакал. Ачиль не торопил его. Он сидел рядом в молчаливой поддержке, давая папе Данте время переварить чудо, которое обрушилось на него после стольких лет мрака. — Он… я как-то пытался разузнать о нем хоть что-то. У меня был один из клиентов с Коза Ностры. Мы с ним разговорились, и я решился спросить, знает ли он что-то о Джине. Он сказал, что он умер в какой-то из перестрелок, — прошептал наконец Сонхо, его голос был похож на скрип ржавой двери. — Что его тело кремировали. А я… я верил в это. — Солгал, ведь Эспозито часть Коза Ностры, — тихо, но твердо сказал Ачиль. — На тот момент, Данте уже был Доном. Если бы кто-то узнал, что солдат позволил себе такое самоуправство, с его бы плечь в миг полетела голова. Коза Ностра не церемонится. Да и о своих не принято разглагольствовать. Сонхо лишь робко кивнул, будто понимая. — А вы... как вы оказались здесь? — Буквально через пару лет после того, как муж продал Джина, он решил, что и я ему ни к чему. Договорился с очередными мафиозниками, за меня предложили хорошую сумму. В клан я не годился, решили использовать вот так. Ачиль зажмурил глаза, пытаясь подавить колющую боль в груди. Он сходил с ума от мысли, что он часть этого жестого, мерзкого мира. Постепенно, по крупицам, Ачиль выстраивал план. Он, очевидно, не мог вызвать подмогу из Каса или Эспозито. Он был один. Один против целой сети, опутавшей этот бордель. Он изучал расписание смен охраны, присматривался к заднему выходу, вентиляционной шахте, ведущей в соседнее заброшенное здание. Это был кропотливый, смертельно опасный пазл. На вторые сутки он понял, что ждать больше нельзя. Каждый лишний час здесь увеличивал риск провала. Он решил действовать ночью, во время смены караула, когда внимание охраны ослабевало. — Сонхо, — мягко разбудил он его. — Мы уходим. Сейчас. Вы должны сделать все точно так, как я скажу. Дышите ровно и не смотрите никому в глаза. Сонхо кивнул, его глаза, все еще полные страха, но теперь в них горела и искра решимости. Ради сына. Ачиль выбрал самый простой и потому самый неожиданный путь — через черный ход, который использовали для вывоза мусора. Он был завален ящиками, но проходим. Предварительно он отключил датчик движения на этом выходе, замкнув проводку — навык, которым его когда-то научил Тэкито в одну из их общих ночей. Они крались по темному, пропахшему гнилью коридору. Сердце Ачиля колотилось так громко, что ему казалось, его слышно на весь этаж. Вот он, выход. Ржавая, не запирающаяся на замок дверь. Он приоткрыл ее на сантиметр. Снаружи был темный, грязный переулок. Пусто. Он схватил Сонхо за руку. — Бежим. Не оглядываемся. Они выскочили на улицу и помчались в темноту, к тому месту, где Ачиль припрятал машину. Они пробежали всего сто метров, когда сзади раздался окрик, а потом и выстрел. Их заметили. Ачиль втолкнул Сонхо на пассажирское сиденье, вскочил за руль и, не включая фар, резко рванул с места. Пули пробили заднее стекло, но они уже мчались по узким улочкам, скрываясь от погони. Только выехав на трассу в сторону Палермо, Ачиль позволил себе выдохнуть. Его руки дрожали на руле. Он посмотрел на Сонхо. Тот сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и снова плакал. Но теперь это были слезы освобождения. — Мы едем к нему? — тихо спросил Сонхо, не отрываясь от окна. — Нет, — ответил Ачиль, и его голос был полон сожаления. — Еще нет. Сначала в безопасное место. И если они узнают, кто вы, они могут использовать вас против него. Мы должны дождаться своего часа. Он вез его не в особняк Эспозито, а на конспиративную квартиру на окраине Палермо, которую использовали для самых секретных встреч во времена войны с Эспозито. Он усадил Сонхо в кресло, заварил ему чай и накрыл пледом. Сонхо смотрел на него с безграничной благодарностью. — Почему? — спросил он наконец. — Почему вы все это для меня сделали? Вы же рисковали жизнью. Ачиль посмотрел в окно, за которым начинал всходить новый день. — Потому что я, в своем роде, в долгу перед ним. И иногда долг — это не обязанность. Это отданная честь. Он оставил Сонхо отдыхать, пообещав вернуться вечером. Выйдя на улицу, Ачиль прислонился к стене и закрыл глаза. Он сделал это. Однако теперь оставалось самое сложное — сохранить его в безопасности и дождаться момента, когда можно будет организовать встречу Данте и его папы. И молиться, чтобы к тому моменту сам Данте был еще жив, чтобы услышать слова, которые он мечтал услышать уже много лет. «Твой папа жив. Он здесь. Он ждет тебя».