Чужие чувства: в погоне за собой

      Кан Чохи.       Следующие пару недель проходят размеренно, перетекая от спокойных к бурным обсуждениям доброй женской половины. Врачи в нашей больнице громко вздыхают о трагичной судьбе известной личности, страдающей от непреодолимых душевных мучений. Но как только первая волна ускокаивается и жизнь больницы, кажется, возвращается в привычное русло, когда ударяет вторая, так сказать, с его внезапным исчезновением из поля зрения. О чем, конечно же, все предупреждены, но, тем не менее, особо переживающие за судьбу Мин Юнги всё же находятся, и их немало. Но ещё больший переполох в бурной жизни больницы вызывают также посещения другой личности из той же группы, пробуждая чуть ли не большее волнение, чем исчезновение первого. Этот слух уже давно гуляет по отделам высокого здания, чтобы остаться незамеченным.       — Слышала? — к нам в столовой подсаживается Хана. — Он снова приходил.       — Серьёзно? — оживляется Йери, сидевшая рядом.       — Вы о ком? — не понимаю я.       — О Чонгуке, — закатывает глаза Хана, зная, что я вполне могу находиться в неведении о том, что происходит вокруг, в течении всего времени. — Чон Чонгук почти каждый день приходит к доктору Сон.       — Его посещения вполне объяснимы, — пожимаю я плечами, зачерпывая ложкой суп, — он же повредил руку.       — Ну да, он же музыкант, — кивает Йери. — Разумно, что он не будет пренебрегать выздоровлением, чтобы в будущем не было осложнений. Каждый хирург в нашем отделении относится к рукам с не меньшим трепетом, — заканчивает она, указывая на меня.       — Так в том-то и дело, что всё вовсе не так, — вздыхает Хана. — Пару месяцев назад у него было растяжение лодыжки, и знаете что? — она смотрит на нас в немом ожидании, будто надеясь, что мы спросим или ответим. — Он пришёл только для того, чтобы ему наложили повязку, а на следующий раз, чтобы её сняли, — Хана возмущается. — Считаете, что для него рука важнее ноги?       — Тише, — улыбается Йери, поднимая руки и сдаваясь. Я также не могу сдержать улыбки.       — И вот, — продолжает Хана, — как вы считаете, не вызвано ли это тем, что от нас скрыто?       — О чём ты? — едва ли я могу сдержать свою нервозность по поводу предположений, из-за которых и возникают подобные слухи.       — Мин Юнги, конечно, не так часто, но всё же захаживал к нашему психотерапевту. Тот упорно умолчал насчёт его, эм... недугов. И чем это кончилось? — тема настолько интересна подруге, что она откладывает поднос, а Йери перестаёт есть. Меня же передёргивает. — Сейчас Чонгук ходит к травматологу чаще обычного, не кажется ли это подозрительным?       — Не кажется, — я поднимаюсь с места, прихватив свой поднос, и направляюсь к выходу, но, похоже, мне суждено услышать конец истории.       — Либо он серьёзно повредил руку, — говорит она свои предположения напряженной Йери, — либо ему приглянулась кто-то из больницы. Я лично ставлю на второе.       В свете последних разговоров, неизменности персонала VIP-отдела и моего случайного ночного знакомства с тем же Чонгуком, я предполагаю, что, если бы Хана узнала обо всем, она пришла бы к выводу, что это я та самая особа, из-за которой он зачастил в больницу. Однако, как бы сильно я ни была привязана к давней подруге, из благих намерений я решила скрыть некоторые детали своей личной жизни. По крайней мере, чтобы моя жизнь не стала достоянием общественности больше, чем это было необходимо перед надвигающимся штормом.       Войдя в свой кабинет, я невольно бросаю взгляд на мужскую куртку, висевшую на вешалке, и меня охватывает беспокойство от мысли о том, что предположения Ханы могут оказаться верными.       Не то, чтобы моё сердце не откликнулось бы на ухаживания этого мужчины, но это вызвало бы большую бурю, чем мы могли бы себе вообразить, и мне не хочется, чтобы столь чистые намерения были омрачены моим решением.       Вместо того, чтобы погружаться в мысли о нём, я решаю убрать куртку подальше в пакет и не вспоминать о тех снежных вечерах.       К вечеру снова начинается снег. Я стою у окна, всматриваясь в далёкие здания, наполненные светом и, никак иначе, теплом. В прогнозах не говорится о надвигающейся метели, благодаря чему я остаюсь в спокойствии, которое мне несвойственно в такие дни. Простая мысль о красоте снегопада колет меня, и я хмурюсь. Снег усиливается, но вскоре прекращается, будто его не бывало.       Утро следующего дня настаёт до того, как я освобождаюсь из операционной. Миллиметровый снег, к сожалению, даже расстаявший, может оказаться весьма опасным в случае морозов, которые приходят к поздней ночи. Мы, дежурящие этой ночью, встречаем пострадавших в полной готовности. Радует одно: дополнительно кого-либо вызывать не приходится.       — Снова ночь в операционной? — с беспокойством замечает Хана, когда я вхожу в комнату отдыха, держа в руках крепкий кофе. — Ты поедешь домой?       — Нет, в ближайшие пять часов я с вами, — я присаживаюсь на кресло перед Ханой и прикрываю глаза: солнце слепит беспощадно, и я улыбаюсь, за окном стоит чудесное утро. — Бён Хо просил подменить его на первую половину дня.       — Опять? — удивляется она. — Он уже в который раз оставляет тебя после ночного дежурства.       — Мне всё равно нечем было сегодня заняться, — пожимаю я плечами, — да и поводы были уважительными.       — Например? — в голосе моей подруги слышатся нотки неодобрения.       — Семья, — на выдохе говорю я, выждав секунду молчания.       — Ты неисправима, — вздыхает подруга и тут же переключается на более интересную ей тему. — Ну что, ночной незнакомец так и не объявился?       — Нет, — качаю я головой, мысленно улетая за пределы этой комнаты. Ночь была напряженной, и сон уже заявляет свои права.       — Мне не нравится цвет твоего лица, — вдруг неожиданно бормочет Хана, удивительным образом отвлекаясь от разговора, с которым приходила ко мне чуть ли не каждый день, неизменно предвещая его скорое появление, которого всё не случалось. — Поспи пару часов... До десяти, во всяком случае, ты можешь поспать. Профессор Ким тоже здесь, если что, вызовут его.       — Как ты это себе представляешь? — улыбаюсь я, приоткрыв глаза.       — Ты ведь его любимица, каждый знает, — фыркает она. — Разве он может так пренебречь твоим здоровьем? Зная Бён Хо, ты не сможешь меня переубедить в том, что он появится не раньше трех часов, так что иди ложись.       С Ханой мы подружились в старших классах, почти сразу после моего перевода из другой школы. В то время из-за некоторых обстоятельств я была более замкнута и старалась избегать людей, пытаясь как можно меньше показываться им на глаза. Хана же напротив всегда была у всех на виду: староста класса, душа компании, бойкая и решительная девушка. Я не знаю, каким образом я привлекла её внимание, но однажды она начала часто появляться рядом со мной. Хана ничего не спрашивала, и едва ли я помню, чтобы она хоть что-то говорила, а если и говорила, то невпопад. Как бы сильно она ни любила слухи и домыслы, в противовес моей нелюбви к ним, я ни разу не замечала в ней тех черт, которые могли бы стать причиной прекращения нашей зарождавшейся дружбы. Мне импонировали её искреннее дружелюбие и общительность, а также лёгкое понимание и деликатность в некоторых вопросах. «Ты можешь не делиться со мной всем, но знай, что я всегда готова тебя выслушать и помочь, если тебе будет сложно», — сказала она мне когда-то, сидя в парке, когда я начала ощущать тяжесть груза накопленных мною секретов, которыми я не могла с ней поделиться, так как все они касались моего прошлого и моей семьи. Так и вышло, что некоторые вопросы так и остались неозвученными и скрытыми от ответов. Благодаря ей в моем окружении начали мелькать и другие одноклассники, я стала чаще выходить с ними на прогулки, но всё ещё чувствовала себя чужой, пока однажды не поняла, что Хана никогда не считала меня раненным зверьком, каким я ощущала себя рядом с ней. Её живость легко перенялась мной, и больше я не чувствовала себя избитой правдой, из-за которой мне пришлось укрываться в темноте.       Будильник звенит, кажется, ещё до того, как я успеваю уснуть, но пропавшие в небытие три часа говорят об обратном. Даже наш организм, уже привыкший к плохо установленному распорядку дня и минимальному количеству часов сна, иногда даёт сбои, проявляясь в чувстве усталости, раздражительности, непереносимой сонливости и головной боли. Подняв голову, я ощущаю весь спектр неверного решения лечь поспать на пару часов. Добравшись до раковины и посмотрев на себя в зеркало, я испытываю радость от того, что до прихода Бён Хо остаётся всего пару часов и что в этот день у меня ничего не запланировано.       Однако иногда я забываю, насколько проницательной может быть Хана и как важно мне хоть иногда прислушиваться к её словам. Во-первых, что даже для меня было ожидаемо, Бён Хо приходит только к трём часам дня. Запыхавшись, он влетает в мой кабинет, извиняясь так, что я не нахожу, что сказать. Я уже собиралаюсь домой, когда профессор Ким вызывает меня к себе.       — Входите, — за дверью слышится его голос после моего короткого стука.       — Профессор, вы хотели меня видеть? — спрашиваю я, закрыв за собой дверь и посмотрев на доктора.       Профессор сидит за столом и, поправляя свои толстые очки, что-то читает. Ему уже около семидесяти, если не больше, и, несмотря на свой возраст, он всё ещё остаётся рядом с нами. Некоторые удивляются, как он в своём возрасте все ещё остаётся на рабочем месте, не уходя на заслуженный отдых. Однако наш профессор по-прежнему может кого-то направить благодаря своим навыкам и знаниям, на чьих исследованиях вырастает не одно поколение будущих нейрохирургов, из-за чего, как он говорит, он всё ещё в рабочих рядах.       Я сама, будучи студенткой, входила в число тех, кто считал его образцом для подражания. Бессонными ночами я просматривала записи его операций и зачитывала до дыр его диссертации, которые не раз мне пригодились. И когда он, подняв свои глаза и всё так же поправляя очки, смотрит на меня, я улыбаюсь.       — Чохи, — радостно улыбается он в ответ, — дитя, как я рад, что ты зашла.       Я, всё так же усмехаясь, как и подобает, приветственно кланяюсь ему и подхожу к шкафчику с чаем, разнообразие котороговосхищает. Алкоголь профессор не переносит, а от кофе ему настоятельно порекомендовал отказаться кардиолог. Поэтому его бар пополняется только запасами различных чаёв, над которыми он иногда любит экспериментировать. Чай со льдом? Пожалуйста, стоит только захотеть.       Насыпав по ложечке особенно понравившегося мне чая в две кружки, я заливаю их кипятком и переношу на столик у дивана с креслом, на которое уже перебрался профессор, ожидая, когда будет готов его чай и когда я присяду.       — А вот теперь можешь рассказывать, — говорит он, сделав глоток.       — Что? — моё сердце делает кульбит, а в голове воцаряется хаос: что именно он знает и о чём хочет узнать?       — Когда ты собиралась рассказать о своей помолвке? — как только я слышу его вопрос, к моим щекам приливает кровь. — Ну-ну, не смущайся. Твой дедушка случайно проговорился при последней встрече, я уже начал ожидать приглашения. Не сердись на стариков, но и твой дедушка тоже волнуется, — покачивая головой, добавляет он. — А меня ты знаешь: если не спрошу напрямую, считай, ответ уже дан.       — Волноваться не о чем, — когда волна жара спадает, я пытаюсь приоткрыть дверцу своей жизни. Я ещё ни с кем не обсуждала этот вопрос. — Пока продолжается предвыборная компания, отец не позволит нам провести церемонию, так как это может ему помешать. У Хён тоже считает, что не следует спешить.       — Значит, твой дедушка зря волнуется? — щурится профессор, вглядываясь в мои глаза и ища ответ на свой неозвученный вопрос.       — Я поговорю с дедушкой, ему не стоит волноваться,— уверенно произношу я, пересиливая себя, чтобы не отвести взгляд. Мы оба знаем, что вопрос остался без ответа или же ответа и не требовалось.       — Хорошо, пусть будет так,— хлопнув руками, он развеивает всё напряжение. — Ты уже взрослая, и мы должны принимать твои решения, какими бы они ни были, — мы начинаем подниматься со своих мест. Я готовлюсь к бегству, когда...— Не спеши,— выждав секунду, — поздравь от меня своего дедушку и передай ему, что я прошу прощения за то, что не смогу сегодня присутствовать на мероприятии в его честь.       — Хорошо, я передам, — улыбаюсь я, прощаясь и скрывая беспорядок в голове.       Едва я успеваю выйти из кабинета, как виновник нашего разговора сам появляется с коротким сообщением.       «Ты где?» ~ У Хён.       «В больнице» ~ отвечаю я.       «У тебя выходной». И следом: «Спускайся, буду через пятнадцать минут». ~ У Хён.       «Что-то случилось?» ~ хмурюсь я.       «Да». Чуть позже: «День рождения твоего дедушки» ~ У Хён.       Моя жизнь не поддается объяснению, ведь я не могу понять, как так получается, что если что-то идёт по наклонной, то и всё остальное выбивается из колеи. Я не ушла с работы вовремя, Бён Хо не пришёл в оговоренное время, профессор приоткрыл завесу моей тайны, которую я пыталась скрыть до прибытия шторма, свободный вечер оказался запланирован под день рождение дедушки, о котором я забыла, и последнее... столкновение с тем, кого я хотела забыть.       Чон Чонгук, ты не вовремя появился на моем тернистом пути, или же тебе суждено стать моим демпфером?       Пожалуй, и этот вопрос можно отложить в стопку неозвученных. Вместо слов я делаю шаг вперёд, преодолевая за секунду сотни преград разума, и даю себе обещание, что на этот раз я не убегу.