Слабые стены

      У меня появились проблемы. Появились довольно давно, наверное ещё с июня месяца, как меня привезли в концлагерь. Тогда я думал, что это просто обычное эмоциональное потрясение, сопровождаемое апатией и желанием наложить на себя руки. Оно должно было пройти и оно прошло. Возможно, этому в какой-то степени поспособствовал Итэр, который видел во мне если не раба, так простого рабочего. У рабочих есть свои права, у рабов — нет. У меня были определённые права, которые действовали исключительно в кабинете Герра оберштурмфюрера. Когда я возвращался в свой блок, то реальность снова надевала на меня наручники. Когда Итэр уехал в Германию, я был уверен, что смогу продержаться неделю и ничего с собой не сделать, только на меня снова рухнула огромная плита, давая понять, что я ничего не значу в этом месте, где бы ни оказался. В какой-то момент я задумался, что будет, если Лихтнера всё же решат определить в другое место. Я столько раз убеждал себя, что нельзя в этом пристанище доверять даже собственным глазам, что сегодня ты зашёл в сауну с душевыми, а завтра свалишься от паров газа и твоё тело отправят на кремацию. Но я всё равно проглотил эту пилюлю, которая всего лишь оказалась ампулой с цианидом. Только этот цианид убивает меня постепенно.       После того случая в крематории у меня начались галлюцинации. Кажется, то были разные видения: от слуховых до тактильных. Стало очевидно, что работать в таком состоянии я не могу. Итэр тоже это понял, но вопреки протоколу оставил рядом с собой. Можно было снова уйти в свои навязчивые мысли и представить, что моя компания не безразлична врачу. О, она была небезразлична. В научном плане. Я слишком поздно осознал, что стал для оберштурмфюрера не более, чем простым объектом эксперимента. В конце-концов, меня это добило. Это стало последней каплей, что упала в чашу моего уравновешенного состояния, разлив всё к чертям. На самом деле, я не планировал устраивать истерики и дебош в мед.кабинете, но уже не мог остановить себя сам. Итэру даже не потребовалась помощь охраны — он жёстко всадил мне укол какого-то мощного успокоительного и на этом мой срыв окончился. Никто не стал со мной нянчиться, только уложили на диван и продолжили работать как ни в чём не бывало. Кажется, даже нацистам стало привычно наблюдать подобную картину. Один раз я услышал разговор врача с одним солдатом, который предлагал Лихтнеру сотрудничать с главным врачом в экспериментах надо мной. Не знаю, на чём я тогда вытерпел свою накатившуюся паническую атаку — сжал в зубах подушку и крепко зажмурился, словно это помогло бы мне оказаться подальше отсюда.       Стоило нам снова остаться вдвоём, как я не выдержал: — Похоже, ты не отличаешься от остальных нацистов, что работают здесь, только лишь из прихоти не калечишь заключённых. Все здесь такие же расходные материалы для тебя.       — Я же не обещал тебе особенного отношения и сразу сказал, что со всеми заключёнными обращаюсь одинаково, — ровным голосом ответил врач. — Если тебе стало лучше, можешь помочь мне.       Я встал с дивана и послушно сел на своё место. И снова работа с документацией. Я думал, что на этом наш недо-разговор будет закончен, но Итэр вдруг спросил: — Расскажешь о своей семье?       — Да нечего особо рассказывать. Мать бросила нас после рождения сестры, отец воспитывал сколько мог, но три года назад его не стало. Мы вместе с сестрой покинули Китай и решили осесть в местах, которые нам приглянутся. Я уехал во Францию, а сестра перебралась в Соединённые Штаты. Сдаётся мне, она уже все эти месяцы скорбит по последнему "ушедшему" родственнику.       — Почему ты так уверен?       — М-м, наверное потому что ваша страна построила концлагеря по всей Европе? Здесь куда ни плюнь, окажешься в концлагере. Следом повисло недолгое молчание, но я же решил отзеркалить вопрос: — А что твоя семья?       — Как ты уже знаешь, у меня есть младшая сестра, которая вышла замуж и сейчас, вместе с нашей матушкой, она ведёт хозяйство в Берлине, поддерживает финансово организацию "Союз немецких девушек", пока мы с отцом и зятем находимся на службе.       — И она тоже придерживается партийных взглядов?       — Мы близнецы — родились с ней в 1913 году. Не сказать, что тогда наше детство было заполнено пропагандой, просто время после поражения Германии было достаточно жестоким и мы не могли не ощутить его. Люмин... Скажем так, она была очень вольным ребёнком, ей везде нужно было находиться. Родители души в ней не чаяли, а особенно отец. Он многое отдал, чтобы мы стали уважаемыми лицами к 1933 году. Наша семейная внешность стала чуть ли не начальной рекламой гитлеровской партии, только тогда мы с сестрой этого не замечали, наивно полагая, что все светские приёмы, что мы посещали, были исключительно в рамках нашего семейного благотворительного проекта.       Ну да — этот Людвиг взрастил своих детей согласно партийным идеалам... Неплохой такой "благотворительный проект".       — Люмин любит быть в центре внимания, не боится смелых заявлений и кому-то сверху это здорово сыграло на руку. В 1926 году отец привёл меня в сформировавшийся "Гитлерюгенд", с которого и начался мой путь в армии. Я тогда был в том возрасте, когда мог делать свои выводы, сомневаться в чужих заявлениях — в плане публичных выступлений и мероприятий я предпочитал действовать неспеша, обдумывая каждое своё слово. Это впоследствии и сыграло свою роль в моём интересе к медицине. Не совсем то, на что рассчитывал отец, но пока я мог служить в немецкой армии, его гордости не было предела.       — Так ты не хотел идти в армию?       — Вовсе нет. Я осознавал, что поступая на медицинский, по-прежнему остаюсь военнообязанным, к тому же воспитание "Гитлерюгенда" какой-никакой результат возымело. Я также поддался общей эйфории от новой власти в стране, ведь меня к этому готовили семь лет. И когда я увидел, что всё, о чём говорили нам, в 33 году воплотилось в реальность, я словно на время опьянел. Но именно, что на время, ведь когда я получил доступ к партийной литературе, которую детям до этого преподносили в деликатной форме, я был в ужасе. Нам обещали тысячелетний Рейх, Великую нацию, но всё это должно быть достигнуто на костях неугодных нам "существ". Я понял, что мои взгляды не совпадают с идеями отца и партии. Но я не могу оставить Люмин, поэтому выбрал наиболее безопасный для себя вариант.       — И так ты решил спасать солдат, — подытожил я. — А в конечном счёте оказался там, где меньше всего хотел оказаться? Внутри этой идеологической машины.       — Что вышло, то вышло. Остаётся жить с тем, что есть. И принимать результаты.       Когда я вечером вернулся в блок, то обнаружил, что многие заключённые странно косятся на меня. Или это было уже давно? За своими истериками я даже ни на кого не обращал внимания. Кто прибыл, кто убыл... Но похоже, что-то случилось, раз даже старший осматривает меня так, словно я стащил хлеб из общака. Я постарался не придавать этому значения и забрался на нары.       Возможно, эта ночь могла быть первой спокойной ночью после всех психологических издевательств, но кому-то этот факт пришёлся не по душе. Иначе невозможно объяснить, почему я проснулся от того, что меня свалили на пол и, зажав рот принялись душить. Возможно, это всё из-за худобы моего тела, но в момент я словно оглох и в ужасе почувствовал, что огромные ладони обхватили мою шею полностью.       В глазах начало темнеть, уши заложило и я уже готовился проститься с жизнью, когда меня вдруг отпустили. Я громко закашлялся, вбирая в лёгкие кислород.       — Вы... — я не мог вымолвить ни слова. Только спустя пять минут я отдышался и осмотрел тех, кто стоит надо мной. — Суки вы...       — Это мы-то суки?! — донеслось справа. — То всё думали, чего ты из прошлого состава один остался в живых, когда других уже в газовые камеры определили, а оказывается тебя оставили как оценщика.       — Какого, мать твою, оценщика?       — Не прикидывайся! Мы уже знаем, что это ты избавился от Фила. Отправил его к своим мясникам.       — Так, успокоились все! — возле меня опустился старший и положил руку на плечо. — Завтра будем разбираться кто кого куда отправил.       — Завтра? Родненький, боюсь, если мы этого гада ползучего сегодня не пришьём, то завтра все в газовые камеры отправимся или вообще живьём в крематории.       — О чём вы вообще?..       — Не станем это обсуждать, все по местам. Иначе и без него окажемся на том свете.       Да что тут вообще происходит?!.. Мой психоз ушёл от меня и передался этим заключённым?!       — Эй, ложись ка сюда, — меня затянули куда-то в угол нижних нар. — Я Лини. Будем знакомы.       — Ага...       — Не бойся, душить не стану. Но прослежу, чтобы всё было тихо.       На утро я покинул барак раньше, стараясь никого не разбудить. Надеюсь, Итэр уже проснулся. Я пришёл к кабинету и остался ждать за дверью — охрана не разрешила входить. Немцы особо не стремились разговаривать с заключёнными, хотя поговаривают, что у девушек здесь незавидная судьба. Или они пашут на разгрузочных работах, или идут "обслуживать" нацистов, пройдя перед этим стерилизацию, или их сразу определяют в газовую камеру. Стоит мне представить, как Ху Тао находится среди всех этих моральных уродов, меня сразу в дрожь бросает. Я уже тысячу раз благодарил небеса за то, что она решила отправиться через океан и находится далеко от этого кошмара, не зная, что это такое.       Дверь открылась и в коридор вышел комендант концлагеря. Он удивлённо приподнял брови, увидев меня.       — Это вам так не терпится приступить к работе? — мужчина довольно кивнул и повернулся к не менее удивлённому Лихтнеру. — Похвально, что Вы так выдрессировали свою рабочую силу, Герр оберштурмфюрер.       Руководитель концлагеря ушёл дальше по коридору, а мне наконец разрешили войти.       — Ты обычно приходишь позже, — начал врач, садясь за стол. — От чего так сорвался с блока?       — Я узнал, что Фила... Того заключённого, который случайно рассказал обо мне в крематории, отправили на эксперименты. Это правда?       — Да.       Однако! Я в удивлении даже приоткрыл рот. Как? Он так сразу это подтвердил?!       — А... Но... Зачем?.. То есть, я думал, что ты не работаешь с главным врачом.       — Он лишь потребовал на этот раз выбрать одного человека для эксперимента, — прояснил Итэр, пожав плечами. — Я что, должен был отказаться?       — Я уже знаком с тем, как тут всё работает и обычно для ваших экспериментов главный врач выбирает слабых заключённых.       — "Знаком" говоришь? — блондин встал из-за стола и направился ко мне, смотря на меня снисходительным взглядом, словно перед ним стоит ребёнок. — Едва ли ты понимаешь, что тут происходит. Тот заключённый хотел избавиться от тебя и по приказу руководителя крематория привёл туда, откуда ты не должен был выйти. Если бы он остался в живых, тебя бы уже давно не было здесь. Их остановило то, что я перед отъездом настоятельно попросил не издеваться над тобой до такой степени, что ты бы потом не смог работать. Тебе просто повезло, что я не решил задержаться в Германии.       — Да ты бы нашёл себе другую рабочую силу, — его речь настолько выбила меня из колеи, что я даже не знал, как ответить на это заявление. — И забыл бы про меня.       — О Боже, дай мне сил, — пробормотал мужчина и, развернувшись к выходу, со всей дури ударил кулаком по стене, от чего стоящая на комоде ваза дрогнула. — Мне же так не хватало этих "шекспировских" речей!       Я вздрогнул от громкого и язвительного возгласа немца, когда он вдруг развернулся и двинулся в мою сторону. Отступая назад, я перебирал в голове все возможные варианты как можно избежать конфликта и рукоприкладства. Охрана за дверью стоит исключительно для немца, а значит помощи ждать мне неоткуда. Когда мне сзади упёрся диван, я сначала какое-то время пытался выстоять и даже вытянул руки в защитном жесте. Я же проходил курсы рукопашного боя и даже умею драться на копьях. Правда, были бы здесь ещё копья...       Вскоре я не выдержал и приземлился на диван, чувствуя боль в ногах. Оберштурмфюрер наклонился ко мне, а я в панике вжался в стену, пытаясь слиться с ней. Так... людей он не насилует, может запугать — да, угрожать оружием — тоже да, но маловероятно пустит его в ход. Может всадить шприц с какой-то дрянью, хотя там в большинстве своём будет простое успокоительное.       Я смотрел на возвышающегося надо мной нациста и от чего-то в испуганном мозгу появилась мысль, что без своего кителя, в рубашке и жилетке он довольно красивый. То положение, которое у нас сейчас вполне подходит под описание Великого арийца и какого-то отброса, который пришёл в этот мир, чтобы "служить" ему.       Почувствовав хватку на своей шее, я вспомнил сегодняшнее покушение. Больше я не мог никак себя успокоить — у меня слишком расшатаная психика и без этих выходок от заключённых...       Я уже было открыл рот, чтобы рассказать про сегодняшнее происшествие, чтобы хоть как-то отвести от себя надвигающийся шторм, но Итэр вдруг подался вперёд, прижимаясь своими губами к моим. В комнате словно всё остановилось — такой гробовой тишины в моей жизни не было. Я в смятении схватился за запястья немца, намереваясь отстраниться, но он сел мне на колени, раздвинув ноги, чтобы его вес не приносил мне боли. Оставив препирательства, я осторожно поцеловал мужчину в ответ. Поцелуй вышел сдержанным и несколько неуклюжим, но несмотря на прочие обстоятельства, о которых я решил пока не задумываться, он оставил после себя неоднозначные ощущения. Я впервые оказался так близко к оберштурмфюреру и даже почувствовал запах его адеколона. Или это какие-то духи... Не похоже, чтобы Итэр ими чрезмерно пользовался.       Смущённо кашлянув, Лихтнер встал с моих колен и прошёл к столу.       — Я отправил того заключённого на смерть лишь потому, что он причинил вред моему помощнику, которому самому нужна помощь. Опять.       Я усмехнулся в ответ, но всё же проглотил это объяснение. И как мне теперь весь день не поднимать на него глаза? Мы же будем думать об одном и том же.