Слабые стены

      — Перевод готов?       — Да, Герр Лихтнер, — я сложил все бумаги и передал их врачу. Вчерашний день был безумно загруженным — то и дело приходили истощённые заключённые, Итэр проводил осмотр, что-то передавал солдатам. Я помогал ему с документами. О произошедшем утром мы негласно решили не говорить. Из-за огромного количества документации мне пришлось задержаться в мед.блоке. В итоге немец решил оставить меня переночевать в его кабинете. Отличие кабинета врача заключённых состоит в том, что на ночь оберштурмфюрер имеет право закрывать дверь и создавать своё собственное пространство — никто не станет оказывать помощь пленникам посреди ночи. Об умерших потом докладывают.       Утром Итэр разбудил меня к завтраку и продолжил работать с документами. Ближе к десяти часам в мед.кабинет снова нагрянул комендант концлагеря. В этот раз меня никто не стал выставлять за дверь.       — Получил звонок из Освенцима. Тебя просят приехать и проверить офицера — он никак не может понять, что у него там болит, поэтому бери всё, что может быть необходимо. Никаких ограничений не было.       — А что же солдатские врачи?       — Их не спрашивали. Сказали, что ждут именно тебя. В одиннадцать будет подана машина к главным воротам.       Комендант вышел из кабинета, оставляя блондина в раздумьях. Наконец, мужчина оживился и открыл дверь, давая указания охране: — Принесите рабочую одежду на заключённого.       — Зачем мне новая форма?       — Ты тоже едешь.       — Как? С тобой в Освенцим?       — Ты же мой работник при лагере, возможно, потребуется твоя помощь. И я не хочу, чтобы ты выходил на люди в неопрятной тюремной робе. Поможешь мне собрать медикаменты — пока не знаю, на сколько мы там задержимся.       Я складывал нужные материалы в прочную сумку, следя за тем, как Итэр собирал другой чемодан. На сборы ушло совсем немного времени, Лихтнер проверил как я собрал сумку и удовлетворённо кивнул. Сняв со спинки кресла китель, он надел его, а поверх накинул тёплое пальто. Мне принесли новую одежду и даже пожаловали какое-то подобие куртки и шапки. Ну хоть не с голой задницей и на этом спасибо.       — Надо бы и тебя проверить по приезде, — решил немец, осматривая меня. — Уже декабрь вовсю и зима в этом году удивительно холодная.       Мы вышли из кабинета и направились к воротам, у которых нас уже ждали.       — Вот твой пропуск рабочего, — Лихтнер передал мне небольшую карточку с моей фотографией. — Имеешь право на однократный выход за пределы лагеря.       У нас проверили документы и охрана открыла шлагбаум. Я обратил внимание на кованную надпись, что возвышалась над воротами. "Труд делает свободными"       — Идём, — Итэр легонько пихнул меня плечом, требуя идти дальше. — Не заставляй их искать поводы измываться над тобой.       Мы подошли к ожидающей нас машине. Водитель открыл для оберштурмфюрера дверь и с отвращением посмотрел на меня.       — Под моим руководством, — оповестил Лихтнер, садясь в салон. Я сел следом и машина поехала по хрустящему гравию. Когда нас привозили сюда на поезде, я видел только глухие стены вагона. Красота польской природы стала единственным ярким пятном в моей жизни. Даже жаль, что я не увидел её летом во всей красе — кого мне за это винить? Пожалуй, только себя. Я перестал бороться, когда положение стало совсем отчаянным. Нам предложили капитуляцию с целью сохранить наши жизни и мы пошли на это. Я был лишь инструментом в войне чужих амбиций и сам же завёл себя в эту ловушку.       Но стоило ли это того? Я перевёл внимание на сидящего рядом Итэра, что задумчиво смотрел в окно. В руках у него была какая-то книга — приглядевшись, я распознал в тексте русские слова и удивлённо перевёл взгляд на отстранённое лицо. Насколько хорошо он знает русский язык? Я слишком быстро забросил попытки его выучить, хотя если соберусь с силами, может и освою. Но пока мне хватает и немецкого вместе с французским и английскими языками. Кто же знал, что так пригодится?.. Французский язык я усовершенствовал, когда начал работать во Франции, а немецкому меня научил знакомый моего отца.       — Вам неспокойно? — спросил я и заметил как водитель чуть повернул голову, очевидно, прислушиваясь. Хочет-не хочет, а будет слушать, да и не стану я обсуждать провокационные темы.       — Да, всё думаю, кто мог меня вызвать, — признался Итэр, закрывая книгу. — Кто бы это ни был, не смей вступать в конфликт с жителями и военными. Город находится под контролем Германии, так что даже рта не раскрывай...       Итэр хотел продолжить, но слишком резко замолк. Потом он кивнул, словно даже не мне, и снова вернул внимание к пейзажам за окном. Мы ехали недолго и вскоре машина остановилась возле красивого двухэтажного дома. По обе стороны от входа располагались флаги нацистской Германии, у лестницы стояли солдаты с оружием.       Мы вышли из машины и прошли к лестнице, где нас уже ждал, очевидно, тот самый офицер. Лихтнер на мгновение остановился, а потом воскликнул: — Рудольф? Неужто удосужился выбраться?       — Heil Hitler, Герр оберштурмфюрер, — улыбнулся мужчина, отдавая честь. — Вообще-то планировал и дальше на фронте оставаться. Офицер наконец обратил на меня внимание, а после снова посмотрел на Лихтнера.       — Этот со мной.       Мы поднялись в дом и направились в гостиную, где был накрыт обеденный стол. Итэр снял пальто и китель, передав их прислуге. У меня также приняли уличную одежду, но я совершенно не понимал, что мне делать. Я должен стоять рядом? Или могу сесть?       — Присаживайтесь, — объявил Рудольф. — У нас не было возможности встретиться в ноябре, когда ты выступал с докладом, но мне передали, что всё прошло на высшем уровне.       — Ну я же сын Герра Лихтнера, — довольно заметил блондин. — Иначе и быть не могло.       — Всё такой же самодовольный.       — Могу себе позволить, — усмехнулся Итэр и повернулся ко мне. — Хочу представить тебе моего помощника — Сяо Ли. Сяо, это Рудольф фон Шульте — муж моей сестры.       Рудольф был высоким мужчиной с прямым носом, русыми волосами и голубыми глазами. В отличии от отца Итэра, этот офицер не выглядит враждебно. По-крайней мере, мне кажется, что он не настроен против меня.       — Приятно познакомиться, — ответил я.       — Взаимно, — кивнул Рудольф и снова вернулся к блондину. — Был удивлён твоей неожиданной компанией, ведь ты обычно предпочитаешь всё делать самостоятельно. У тебя никогда не было помощников.       — Поработаешь в месте, куда свозят больше двухста человек за день — поймёшь моё решение.       В помещении образовалась гнетущая тишина, которая вскоре развеялась звуком посуды и столовых приборов — принесли обед на меня. Лишь когда сервировка закончилась, немцы приступили к трапезе.       — Ты был в больнице? — вдруг спросил Рудольф.       — Угу, ничего нового не открыли мне. Я болен, операция прошла успешно, но возникли трудности в дальнейшей перспективе.       — По-крайней мере, мы сберегли тебе ещё времени. Какие прогнозы?       — Как получится. Недавно случился очередной приступ, благо длился недолго.       — Люмин вызвалась поговорить с врачами о твоей проблеме. Может тебе взять отпуск и съездить куда-нибудь в южные страны?       — Сейчас война в самом разгаре, какой уж тут отпуск.       — Не ты же воюешь.       — Хм... Кстати о поездке, отец приезжал в концлагерь.       — Герр Лихтнер приехал вместе со мной по распоряжению Рейхсфюрера, дабы провести ревизию. Аушвиц тоже был в его списке, вот и решил убить двух зайцев одним выстрелом.       Мы пообедали и вышли в коридор, где работники проводили нас до нашей комнаты. Довольно просторная, с двумя просторными кроватями, столом и одним шкафом. На столешнице посредине комнаты стоит маленький светильник и корзина с яблоками.       — В этой комнате вы будете жить. Знаю, какой ты домосед, поэтому можешь закрываться сколько твоей душе угодно — я тревожить не стану.       — А что же с твоей болезнью?       — Вечером и проверишь. Сейчас вам надо вещи разобрать, останетесь на три дня здесь.       — Это у меня снова наберётся дел в лагере... Никогда мой заместитель не выстроит в себе дисциплину.       — Твой напарник поможет, — кивнул в мою сторону Рудольф, от чего я очень удивился. Разве же я напарник?       Мужчина вышел из комнаты, а Итэр принялся разбирать чемодан. Я стоял посреди комнаты, не понимая, куда себя деть.       — Что ты так потеряно выглядишь?       — Когда окажешься вдали от дома, да ещё и настолько непринят другими... Попробуй тут не выглядеть потеряно.       — Поверь, сейчас тебе не о чём тревожиться. Симптомов простуды нет? Будет обидно, если ты заболеешь, хотелось бы сходить с тобой куда-нибудь.       Чёрт, а мне бы хотелось поговорить с ним о том, что же случилось прошлым утром. Почему немец так накинулся на меня? Я более чем уверен, что гомосексуалисты в Германии также отправляются в концлагеря и Итэр не может открыто освещать эту тему. Может это была просто его сумасшедшая прихоть? Нацисты чего только не вытворяют с людьми других национальностей... Но в голову к нему не влезешь, а спрашивать боязно. Не похоже, чтобы для самого Лихтнера это было чем-то из ряда вон или он очень искусно притворяется. Как же подобрать нужные слова для этого разговора?       Итэр снял свой китель и повесил его в шкаф, после чего снял бордовую жилетку и расстегнул запонки на рукавах. Пройдя к кровати, мужчина лёг на неё и прикрыл глаза. Ладно, пусть так. Что он там говорил? Перестать тревожиться. Я последовал совету и тоже лёг на кровать, что стояла возле радиатора. Похоже, врач снова подумал обо мне и оставил тёплое место. Сам он решил спать возле двери, которая снизу пропускает яркий свет от ламп.       — Если ты пока не планируешь спать, можем поговорить о твоей жизни во Франции — ты сказал, что тебе нечего рассказывать, но мне интересно послушать как ты смог освоиться на чужой земле, — предложил Лихтнер.       — Мне помогли. Когда я приехал в тридцать восьмом году во Францию, меня взял под "опеку" знакомый моего отца — он и научил немецкому — тогда он был в Париже проездом, а по их с отцом разговорам я знал, где он любит останавливаться. Пришлось изображать неожиданную встречу. Я получил приглашение на научный конкурс по лингвистике, надо было только подать заявку. С теми знаниями, что у меня были по приезде, я занял лишь третье место, но меня всё равно пригласили пройти профессиональную подготовку. А потом я уже мог преподавать. Никуда из учреждения я не уходил, работал все три года там и вот, в мае этого года нам объявили о военных действиях против Франции и других стран, но всё произошло так быстро. В июне призвали сотрудников из учреждения. Мы уже пытались сдержать линии обороны, которые, видимо, больше не могли поддерживаться хоть кем-то, да только какую поддержку могли оказать преподаватели и лингвисты, которые едва ли держали оружие в руках? Вскоре нам передали, что правительство будет проводить переговоры с Германией, только в результате немцы пошли дальше и перебили всех наших, а тех, кто остался жив, забрали сюда.       — Они издевались над вами?       — Оставшимся предложили сдаться немецкой армии и отправиться служить ей, мол таким образом мы спасём себе жизнь. Нас даже не били, но к тем, кто сопротивлялся, применялись меры.       — Ты мог бежать. Тебя бы не стали винить в этом. Война же началась в прошлом году, было много времени, чтобы принять решение.       — И я его принял. Куда бы я уехал, если кругом была война? В Штаты? А там снова неизвестность, новая жизнь и новые люди.       — Но тебе 25 лет, ты бы смог адаптироваться. Там твоя сестра, ты бы не был один.       — Ты раз мне сказал, что не желаешь быть обузой для родных, — напомнил я. — Так я тоже. Не посмел бы сидеть на её шее.       Шторы в комнате снова были прикрыты и в комнате царил полумрак. Похоже, что Рудольф основательно подготовился к визиту Лихтнера. Лёжа на удобной и мягкой кровати, меня слишком быстро склонило в сон — я даже прослушал очередной вопрос Итэра. Оказавшись в приятной темноте, я в следующую секунду плавно вынырнул из неё. Лёжа закрытыми глазами, я прислушивался к тишине в комнате. Среди этой тишины было отчётливо слышно сопение блондина. Приоткрыв глаза, я посмотрел в его сторону и заметил, что рядом с ним лежит книга. Как-то не успел спросить о его познаниях в языках, но надеюсь, узнать всё же получится.