Слабые стены

      Позже Итэр проинформировал меня касательно руководства концлагеря, одно из которых навестило медучреждение. Оказывается, офицер проводил обход всех помещений и с каждым был разговор и предоставление отчётов. О чём конкретно был разговор, мне, конечно, никто не раскрыл. Поэтому я поспешил сменить тему.       — Могу я почитать какие-нибудь книги?       — Я посмотрю, что можно найти в библиотеке. Нацистскую литературу приносить не буду.       — Но я же не ребёнок — принеси хоть одну такую, — неожиданно спросил я. — Мне интересно изучить, как работает эта пропаганда.       — Хорошо, исполню твою просьбу, — решил Итэр и выставил палец вперёд. — Но если захочешь подискутировать на эту тему, советую найти кого-то другого.       — Может быть, когда-нибудь, — я пожал плечами и продолжил работу. Вечером я вернулся в барак, где меня "обстреляли" вопросами. Пришлось подыграть Лихтнеру и наврать с три короба о суровом отношении нациста. Растрепать всем правду будет чревато для всех, кому Итэр помогает.       Следующим днём врач исполнил мою просьбу и достал несколько книг, среди которых была довольно известное немецкое произведение "Народ без пространства" Ганса Грамма. Я слышал о нём, когда посещал лекции в Париже, только тогда лектор разнёс эту книгу в пух и прах, говоря, что в ней отсутствует хоть какое-то представление об этике.       Выкраивая себе час свободного времени каждый день, я неторопясь знакомился с инструментом националистической диктатуры. Идея расширения Германии за счёт остального мира, которая представлена в этой книге, лишь частично объясняет, откуда растут ноги гитлеровской политики. Зачем для этого заниматься зверским истреблением остальных наций? Читая эту книгу, я невольно брал в пример Герра Лихтнера — не сказать, что Итэр почти полностью поддерживает действия, проводимые нацистами, иначе бы уже давно стоял рядом с главным врачом концлагеря, проводя эксперименты. Может, об этом и говорил тогда его отец? Он хочет, чтобы его сын снимал кожу с других людей? Чтобы он насиловал женщин и детей ради их великой идеи о национальном превосходстве?       — Тебе придётся на этой неделе вернуться к физической работе, — в один из дней предупредил меня Итэр. — Я должен буду уехать на научную конференцию в Германию.       — Спасибо, что оповестил. Скучно здесь будет без тебя.       — Да ну брось ты, — усмехнулся врач. — Тебе тут не дадут расслабиться.       Вечером мы закончили работу намного раньше. Пока мужчина собирался в поездку, он дал мне время вздремнуть. Он ещё не уехал, а мне уже хочется, чтобы вернулся — противоречивые мысли.       Перед отбоем мужчина разбудил меня и дал несколько советов по взаимодействию с солдатами. Большинство из них представляли собой предостережения и просьбы не лезть на рожон.       — Береги себя здесь, — Итэр протянул мне руку, а я удивлённо поднял брови, но всё же пожал её. Вроде обычный жест, но в стенах этого заведения заключённые обычно недостойны обмениваться им с немцами.       — Приятной и безопасной поездки, Герр Лихтнер, — ответил я.       Врач покинул концлагерь ранним утром. Думаю, если бы у Итэра было здесь больше власти, он бы выкроил возможность попрощаться ещё раз, но приходится довольствоваться тем, что есть. И ждать неделю. Я отсчитывал дни со следующего дня после отъезда Лихтнера, чтобы хоть так облегчить себе ожидание. С каждым днём было заметно, что в нашем бараке появлялись новые лица, а большинство тех, кого я знал с первого дня своего пребывания здесь, постепенно исчезали. Обычно во время отбоя не возвращалось двое-трое старых заключённых, но вместо них приходили новые. Учитывая, что мы находимся здесь неизвестно какое количество времени, пленники могли оказаться негодны для дальнейшей работы. Лишь когда пошли проливные дожди, а в щели проникал ледяной ветер, я мог определить, что скорее всего, уже поздняя осень. Или всё же началась зима?       Скорее всего, в бараке начали что-то подозревать, когда из старых заключённых остались только я, да главный, которого мы определили.       — Видно изворотливый ты, француз, раз до сих пор числишься здесь, — заметил кто-то. — Даже на верхних нарах до сих пор способен спать.       — Не француз он, а китаец, — поправил старший. — Да и не спеши ты ему завидовать — он ужасов похлеще вас всех уже навидался. Работает в медблоке.       — Да ну?! — продолжил мужчина. — И скольких ты уже препарировал? Знаешь, где находятся все органы?       — Фил, отстань от него, — фыркнул мой новый сосед. — Заткнись и спи, иначе нам утром всем всыпят.       Я повернулся к заключённому и осторожно привлёк его внимание.       — Не знаешь, какой сейчас месяц?       — А что, день рождения боишься пропустить?       — Скажешь тоже...       — Конец ноября.       Заключённый отвернулся, но тут же повернулся ко мне снова.       — Так когда день рождения-то?       — В апреле.       — А, — мужчина кивнул. — Да, до него дожить бы ещё...       "Может и доживу... " — подумал я, закрывая глаза.       Следующие дни проходили спокойнее, я старался работать и молчать в тряпочку, не вызывая конфликтов. В очереди на еду доводилось получать чуть больше супа, стоило повару увидеть мой номер. Да, он очевидно держить связь с Лихтнером. Сдавать посуду я шёл последним, чтобы немного задержаться.       — Герр Лихтнер Вам не пишет?       — Пишет иногда, — ответил мужчина. — Конференция прошла, сейчас с семьёй проводит время.       По моим личным подсчётам, до возвращения Итэра осталось три дня. Как можно быть таким зависимым от чужого человека? У нас же нет ничего общего, мы на диаметрально разных полюсах и тем не менее, кажется, что стали чем-то вроде друзей. Только никто из нас этого не утверждал, а обманываться пустыми надеждами —— чревато.       — Заключённый 4039... — староста барака подозвал меня и ещё нескольких людей. Среди них я заметил того самого Фила. Странно, что с того вечера как я с ним случайно познакомился, он смотрит на меня так, словно это я затащил его в это место. Довольно жутко выглядит шрам на его левой стороне лица, так что стараюсь лишний раз не смотреть в сторону пленника.       Нас повели в сторону крематориев и у меня кровь от лица отлила. Ноги стали ватными, но я пока старался держать себя в руках и не впасть в истерику. Да, это знакомство с оберштурмфюрером явно вышло мне боком. Когда я приехал сюда, то смог смириться с тем, что каждый день для меня как последний. Теперь же у меня словно сердце наживую вырывают и кожу сдирают.       — Страшно, "француз"? — усмехнулся Фил, прихрамывая рядом со мной. — Тебе же не впервой видеть смерть, будешь асом среди нас.       — Что ты?.. Не понимаю...       — Да ты спокойнее, а то примут за покойника и вместе с остальными отправят в печь, — Фил положил руки мне на плечи, а я вдруг захотел сбросить их с себя.       — Мы идём в крематорий?       — Ну конечно, — кивнул заключённый. Удивительно, но он был прямо воплощение спокойствия и умиротворения. — Им там рук рабочих, что ли, не хватает. Вот и запрягли нас.       Нас завели в глухое помещение, где стояла невозможная вонь и духота. Я даже пожалел, что мне досталась большая порция "супа" — мой желудок хотел вывернуть это всё наружу.       — Наконец-то, — руководитель крематория махнул нам рукой, требуя подойти ближе. — Складывайте эти тела друг на друга и погружайте в печь.       Я опустил взгляд и увидел, что некоторые заключённые — истощённые женщины и дети. Одна из них повернула голову и приоткрыла глаза смотря на печи. Подняв взгляд на немца, я спросил: — Зачем? Они же живы.       — От них уже нет никакой пользы, тупая ты свинья! Работай или я тебе вынесу наказание.       — Хотя бы умертвите их, — потребовал я и получил сильный удар в лицо. В ушах появился противный писк, но несмотря силу замаха, я не рухнул на землю. Меня поддержал Фил, который как-то странно смотрел на меня.       — "Француз", ты же уже это делал.       — С чего ты вообще это взял?       — Иначе бы уже был в этой куче вместе с ними. Жить-то всем хочется и не прикидывайся дураком.       — Я не стану этим заниматься!       — Что ты сказал? — солдат взял меня за грудки, а после толкнул снова.       — Идите к чёрту вы все! Делайте со мной, что хотите, но я не стану заниматься этими зверствами.       — А, работа чернорабочего Вам уже не по статусу, мсье? — ухмыльнулся руководитель крематория и мотнул головой. — 30 ударов тростью поставят тебя на место. Если свалишься — отправишься в печь живьём к этим отбросам.       Меня отвели в угол и поставили на колени, связав руки. Отсюда открывался обзор на гору трупов, среди которых лежат всё ещё живые люди. Я старался отвлечься от всего происходящего здесь, но первый удар плетью вбил мои попытки с размаху в землю. Сцепив зубы, я зажмурился, не смотря на то, как Фил и другие заключённые складывают тела для отправки в печь. Удары наносились постепенно, но я уже чувствовал как раздирается и лопается кожа. По помещению разнёсся запах палённых тел, от которого я чуть не потерял сознание. Кажется, я даже умудрился услышать стоны агонии.       — Надеюсь, ты также будешь гореть в аду, тварь, — прошипел я на китайском. — И вся твоя семья. И ваш проклятый фюрер.       Я крикнул от очередного удара. Сколько их уже было, я вообще не считал, но довольно скоро всё прекратилось. Печи продолжали работать, но меня перестали бить. Возможно это такой способ довести узника — дать ему надежду на то, что всё кончилось, а потом извести досмерти. Удары были хорошо ощутимы через мою форму.       — Ну как?       — Вроде бы не сдох, — отозвался кто-то надо мной. Меня схватили за слегка отрощенные волосы и подняли голову. — Уже столько месяцев, а всё держится. Думаешь, ты так уж нужен оберштурмфюреру? Он далеко не твой покровитель и не станет скорбеть по умершей лошадке. Но за тем как вы все пытаетесь выжить, довольно интересно наблюдать. Верните его обратно и следите чтобы всё же не помер.       Эти два дня прошли мучительно долго. Я лежал на нижних нарах рядом с умирающими заключёнными, поскольку подниматься наверх был не в состоянии. Меня кое-как перебинтовали на скорую руку и наказали лежать исключительно на животе. Даже это было слишком болезненно для истощённого тела. Перед отбоем ко мне подсел Фил, рожу которого я более не планировал видеть.       — Ну как оно? Проходит?       — Твоими молитвами, — грубо съязвил я.       — Чего ты скалишься? Уже давно должен был понять, что никто никому здесь не нужен. Хочешь выжить, умей приспосабливаться. Будешь яблочко?       — Наградили за то, что больше тел в печь запихал? Чтоб тебе поперёк горла это яблочко встало.       — Да я же не знал, что ты такой рохля, — сказал мужчина. — У меня спросили про тебя, я и сказал, что ты часто у врача остаёшься. Может, пока его нет, от дополнительной работы не откажешься, а ты вон что устроил. "Не хочу-не буду"...       Я слушал Фила и никак не мог взять в толк, то ли он сделал это, чтобы сжить меня со свету, то ли по тупости разболтал ерунду полную. Может, как приедет Итэр, я спрошу у него? Тут же вспомнились слова руководителя крематория: "Он далеко не твой покровитель и не станет скорбеть по умершей лошадке". Имею ли я право жаловаться ему? Хотя вариант отомстить Филу выглядит заманчиво — пусть ощутит на себе, каково это, когда тебя лупят палками как пыльный ковёр. Да и выглядит покрепче меня, выкарабкается.       Следующим утром меня разбудил пинок от старосты барака.       — 4039, в медблок направляйся. Герр оберштурмфюрер требует поторопиться, так что живее иди.       Да если бы я мог живее...       Солдаты привели меня к кабинету и передали здешней охране. Я постучал в дверь и сразу прошёл внутрь, у порога напоровшись на возмущённый взгляд Лихтнера.       — Ты не сильно торопился, я погляжу. Так понравилось снова на путях работать?       — Наоборот... Утомился слишком.       — Отвык, значит? Ну что ж, продолжаем работать. Два дня назад прибыли новые заключённые — надо их всех рассортировать в ячейки. Принеси материал.       Я замер в удивлении. Рассортировать заключённых? Принести материал? В голове тут же возникли картинки того дня в крематории и звуки предсмертных стонов.       — Ты не услышал меня, Сяо? 4039! —— громкий возглас немца вывел меня из кошмарных воспоминаний. — Не заставляй называть тебя по номеру, хотелось бы и дальше уважительно к тебе относиться. Принеси папки с третьей полки.       Я развернулся к шкафу и уже было потянулся до третьей полки, но разодранная спина снова дала о себе знать и я прошипел от боли. В следующий момент меня схватили за предплечья и прижали к шкафу.       — Ну что у тебя опять случилось?       Итэр задрал мою форму и увидел обмотанную кровавыми бинтами спину. Кажется, я никогда не слышал, как врач матерился — зато сейчас услышал.       — Руки бы оторвать тем, кто так провёл перевязку. Отвратительная работа! Мёртвых в Египте лучше бинтовали.       — Ну... Я пока что ещё не мёртвый и даже не египтянин. Имели все основания схалтурить.       — Я же просил не искать конфликтов, а ты что натворил?       — Так это не я!       — Я вижу, что не сам ты себе располосовал спину.       — Меня подставили по незнанию!       — Как это? — Итэр неожиданно усмехнулся. — По незнанию.       — Новый заключённый случайно разболтал руководителю крематория, что я работаю в медблоке и меня приняли за опытного мясника. Ну и...       — Неужто послали трупы утилизировать?!       — Наверное, можно и так назвать... Только там были ещё живые люди.       — Самая поганная работа из всех, которые только есть в концлагерях.       Оберштурмфюрер взял из аптечки бинт, дезинфицирующее средство и направил меня к раковине. Мужчина осторожно промывал засохшие раны и недовольно ворчал. Что-то из его речи я смог распознать, вроде того, что раны будут долго проходить из-за лёгкой травмированности.       — И конечно, тебе их не промыли и не обработали...       — Но я ходил в душ.       — Когда? На следующий день? А ночь ты провёл в грязной и рваной одежде?       Дезинфекцию немец проводил как-то по садистски. Он не жалел йода, а у меня глаза слезиться начали.       — Потерпи ещё немного. У тебя большая область изранена.       Всю оставшуюся процедуру я молча сидел и ждал, когда Итэр закончит с перевязкой. Подняв голову, я глянул в зеркало, на котором виднелись мы вдвоём. Лихтнер снова был сосредоточен на своём деле. Сведённые светлые брови и глаза, вглядываясь в которые, я постоянно вспоминаю горный мёд, который нам с сестрой давал отец, когда я ещё жил в Китае. Это придавало военному особенного шарма. Наверное, если бы не война, я бы смог представить Итэра в домашней обстановке, в гражданской одежде, сидя со своей женой и детьми возле камина и читая им книги, но только не ту нацистскую бурду, которую пропагандируют сейчас.       Возможно, сейчас немец показывает, что его манипуляции связаны с уязвлённый чувством профессионализма, но как-то хочется надеяться, что я могу заставить его поверить в то, что чужак с другой стороны мира может оказаться равным представителю великой арийской нации.       — С этим разобрались, — объявил Итэр и вдруг потрепал меня по щеке, словно нашкодившего ребёнка. — Вредители, больше слов нет. Останешься сегодня здесь на ночь.       От удивления я не успел и слова сказать в ответ, лишь проследил как оберштурмфюрер взял ключ и, выйдя из кабинета, закрыл дверь, оставляя меня в тишине.