Другая жизнь

      Пикающий звук приборов, уже ставший привычным и даже родным, но, в то же время, ненавистным, становился всё тише. Свет ламп, обычно ярко освещающий помещение, от которого рябило в глазах, стоило открыть их после сна, будто потускнел. Перед бирюзовым взором всё плыло и постепенно окутывалось мраком, а сердце стучало всё медленнее.       «Вот и всё.»       Огромная капсула даже не думала открываться, чтобы пациент — пленник — хотя бы в последние минуты жизни ощутил желанную свободу. Эта застеклённая железная камера, без которой он покинул бы этот мир ещё раньше, чему был бы несказанно рад, заставляла чувствовать себя птицей в клетке. Этой птице подрезали крылья ещё в далёком прошлом, когда она была неоперившимся птенцом, и заставили заново отращивать перья, а вот как она будет это делать, никого не волновало. Выбор был один: восстать из пепла или умереть. И он, подобно фениксу, родился заново в языках синего пламени, которое стало его верным спутником и оружием, но также — самым главным недостатоком.       Самым невыносимым за эти несколько месяцев определённо стало одно ежедневное занятие. Ужасно долгое, кажущееся вечностью, времяпровождение в компании самого ненавистного человека, которого он когда-то называл отцом. Уже много лет он перестал считать его таковым, называть так тем более. Жажда мести и убийства того, кто сломал ему жизнь и бросил, заживо съедала изнутри, отравляя искалеченную душу, а вместе с ненавистью к настоящему и единственному врагу распалялось желание поквитаться с каждым из этой проклятой семейки.       До чего же ужасно было осознавать, находясь в капсуле тет-а-тет со своими мыслями, что он был готов причинить боль и даже убить тех, кто к его страданиям не имеет ни малейшего отношения. Фуюми всегда защищала его и младших; Нацуо всегда стоял горой за каждого из них; Шото… Шото был такой же жертвой и грёбаным идеалом, из которого лепили непонятно что. Он долго не мог в этом признаться самому себе, но в глубине души никогда не ненавидел своего половинчатого младшего брата. Глубоко внутри засела детская обида на того, кто отнял его роль наследника амбиций отца, и эту обиду он принёс через огонь, боль и превратил во всепоглощающую ненависть ко всему миру, особенно к своей семье.       И вот, когда он наконец дошёл до финала, увидел, что конец совсем не такой, каким он его представлял: он не стоит над могилой отца и не улыбается от свершившейся мести, а отец, израненный после войны, каждый день сидит в инвалидной коляске перед капустой и что-то говорит. То извиняется, то говорит что-то совершенно пустое, например, что сегодня приготовила Рэй или пересказывал новости Фуюми со школы. Ей очень нравилось преподавать, а Даби считал, что из неё вышел прекрасный учитель.       — Тойя? — голос Старателя, хотя его и называть уже так смешно, звучит приглушённо, но парень в капсуле различает в нём нотки беспокойства. — Тойя?!       «Заткнись.»       Вот бы не слышать его голос. Вот бы не видеть его. Вот бы вычеркнуть его из жизни их семьи. Вот бы он умер на каком-то задании, когда из детей был только он или максимум они с Фуюми. Ни мама, ни сестра, ни братья, ни он сам тогда не превратились бы в поломанных кукол. Вот бы он просто исчез, а время обернулось вспять.       — Врач! Врача сюда!       «Да что ты разорался?»       Сердце Даби бьётся медленнее, в груди образуется ком, мешающий дышать, перед глазами всё темнеет, а веки тяжелеют. Чувствует, как жизнь медленно покидает его тело и нисколько не сожалеет об этом. Единственное, о чём он всё же жалеет, что последние минуты жизни проведёт с самым ненавистным человеком. Вот бы здесь оказались Фуюми, Нацуо, мама и даже Шото. Только не Энджи Тодороки.       — Тойя, сынок, — жалобно хнычет мужчина, а по его щекам текут горькие слёзы. Даби ни за что не поведётся на этот фарс, на эти фальшивые слёзы. — Прости меня.       — Да… пошёл… ты… папа…       Глухой звон кардиомонитора завис в воздухе, неприятно давя на уши. Тонкая полоса на чёрном экране шла ровно, без каких-либо скачков вверх. Некогда герой номер один смотрел на обмякшее за стеклом тело, бирюзовые глаза которого скрыли обугленные веки. Даби — Тойя Тодороки — умер.       «Прости меня, сын. Надеюсь, твоя душа упокоится и в том мире ты обретёшь счастье», — подумал Энджи Тодороки перед тем, как покинуть помещение и позвонить своей жене, чтобы сообщить о том, что семье пришла пора готовиться к повторных похоронам первого сына.       Последнее, о чём перед смертью подумал Даби было банально простым, но в этой легкомысленности скрывалась горькая и несбыточная мечта Тодороки Тойи:       «Интересно, а в другом мире наша семья была бы счастлива?»