По ту сторону двери

Будильник врезается в сон, как нож в мягкое масло. Я вскакиваю, сердце колотится где-то в горле, пальцы впиваются в диван, будто пытаясь удержать равновесие. Экран телефона светится: 7:00. — Черт, черт, черт… Голос хриплый, будто проржавевший. Пятнадцать минут. Всего пятнадцать минут до звонка матери. Вчерашние таблетки до сих пор плывут густым туманом в голове, но тело уже движется само — ноги подкашиваются, когда я встаю, но я не падаю. Кое-как дохожу до ванной. Зеркало показывает бледное лицо с красными полосами от подушки. Волосы — чёрные, спутанные, но ещё не жирные. Нет времени мыть. Расчёска скользит по прядям, я заплетаю две косички — быстро, грубо, без зеркала. — Раз, два, три… Умываюсь. Первый раз — просто вода, ледяная, чтобы смыть сон. Второй — с пенкой, втираю её в кожу, пока щеки не начинают гореть. Третий — снова вода, смываю всё до последней капли. Зубы. Таймер на телефоне: две минуты на каждую сторону. Щетка царапает десны, паста пенится, но я не останавливаюсь. Выбегаю и рыскаю в шкафу, выдергиваю кофту — тёмно-синюю, с длинными рукавами. «Приличную». Ту, что мать одобрила бы. Под ней — потрепанные шорты, которые она никогда не увидит. Наконец, бегу к столу, смахиваю крошки и пустые банки на пол. Ноутбук открываю одним движением, ставлю на барную стойку — так, чтобы в кадр не попали грязные тарелки и смятые салфетки. Экран включается, и я вижу себя: — Бледная. Но волосы аккуратные. Руки скрещены на груди — шрамы скрыты. На экране время: 7:14. Первый вдох. Второй. — Можно. Ровно в 07:15 всплывает окошко звонка в фейс-тайме. — Дженис? — голос матери режет, как лезвие. — Да, мам. Я улыбаюсь. Натянуто, но она не видит. Видит только то, что я показываю. — Ты выглядишь уставшей. — Просто работала допоздна. Ложь скользит легко, как всегда. — Опять эти твои «проекты»? — она вздыхает — Когда ты наконец найдешь нормальную работу? Я сжимаю кулаки под столом, но голос остается ровным: — Скоро. За окном где-то кричит ворона. Мать что-то говорит про Элайзу, про танцы, про то, как я «зря потратила свои годы». Я киваю, даже если она не видит. — Ты вообще слушаешь? — Конечно, мам. В голове уже звучит другой голос — тот, что шепчет: «Ты ничтожество. Она права. Ты всегда будешь лишь ошибкой». Но экран ноутбука показывает только улыбку. Только маску. Как всегда. — Ты выглядишь бледной. Ты ела сегодня? — голос матери, как всегда, звучал так, будто она проверяла отчет, а не спрашивала о дочери. Я машинально потянулась к кружке с остывшим кофе, сделала глоток, чтобы было чем занять рот. — Да, мам. Овсянку. Ложь. Вчера — две горсти крекеров. Сегодня — глоток воды. — Овсянку? — губы матери исказились в гримасе, будто я сказала «чипсы». — Хотя бы с фруктами? Или ты до сих пор считаешь, что сахар — яд? — С яблоком, — выдавила я, чувствуя, как под кофтой прилипает к спине холодный пот. Мать вздохнула, поправила идеально уложенные волосы, каштановые, как у Элайзы, а не черные, как мои. — Дженис, посмотри на себя. Волосы тусклые, как у дворняги. Ты хотя бы кондиционер используешь? Или опять экономишь на «ненужном»? Мои пальцы сжали край стола. Но вслух: — Использую. Просто… плохой состав воды здесь. — Вода? — она фыркнула. — Это отговорки. Ты же девушка, а не подросток из трущоб. В твоем возрасте я уже выходила замуж. За человека, который бил меня. И тебя. Но я промолчала. Матерь склонилась к камере, её лицо увеличилось, заполнив экран — острые скулы, безупречный макияж, ни морщинки. Как будто высеченная из льда. — Счета оплатила? — Да. — Полностью? — Да. — Покажи. Я замерла. Черт. Рука дрогнула, открывая банковское приложение. — Вот… — прокрутила экран. Мать всмотрелась, будто искала зацепку. Нашла. — 1050 долларов? В прошлом месяце было 1000. Ты что, включила отопление? Сентябрь на улице! — Ночью холодно, — прошептала я. — Надень свитер! — её голос звонко ударил по барабанным перепонкам. — Ты не в Швейцарии, чтобы транжирить мои деньги. Твои деньги. 1050 долларов в месяц. На жизнь. Даже смешно. — Хорошо, мам. Пауза. Я знала, что будет дальше. — Как с психологом? — спросила она, как будто интересовалась прогнозом погоды. Я проглотила ком в горле. — Я… больше не хожу. Бровь матери поползла вверх. — Наконец-то. Ты сама поняла, что это бред? — Да. — Эти лжеученые только выкачивают деньги. Все твои «проблемы» — от безделья. От безделья. От ночей, когда я резала кожу, чтобы заглушить голос в голове. От дней, когда не могла встать с кровати, потому что мир давил, как бетонная плита. — Я взрослею, — сказала я пустым голосом. — Давно пора, — мать одобрительно кивнула. — Кстати, Элайза вчера выиграла конкурс балета. Вот и финальный укол. — Поздравь её от меня, — я улыбнулась ровно настолько, чтобы не вызвать подозрений. — Она упоминала тебя в интервью. Сказала, что восхищается твоим… как его… «творчеством». — Мать произнесла это слово, будто оно было покрыто слизью. — Хотя я не понимаю, что восхитительного в рисовании монстров. — Она добрая, — прошептала я. — В отличие от тебя в её возрасте. Тишина. Экран завис. Мать взглянула куда-то в сторону, кто-то позвал её — вероятно, Элайза, её золотая девочка. — Мне пора. Не забудь про счет за электричество. — Не забуду. — И поешь нормально. Выглядишь, как узница концлагеря. — Спасибо, мам. — говорю я тёмному экрану. Связь прервалась. Я застыла, глядя на ноутбук, пока отражение не начало расплываться. Только тогда я поняла, что плачу. Слёзы капали на клавиатуру, смешиваясь с пылью. Я не вытерла их. Просто закрыла ноутбук и ушла в душ — смывать с себя этот разговор.       Я дернула свитер через голову — ткань зацепилась за серёжку, резко дёрнула, почувствовала, как мочка растянулась. Капля крови упала на грудь. Ну и… с ним. Швырнула вещь в угол, где она мягко шлёпнулась о груду грязных футболок. Дома было душно, как в духовке, но я знала — это не жара. Это она. Её слова. Её взгляд, который до сих пор ползал по моей коже, как муравьи под эпидермисом. Руки сами потянулись к форточке — резко дёрнула раму, впустила сентябрьский воздух. Он пах дождем и чужими сигаретами с пожарной лестницы. Слишком светло. Шторы захлопнулись с таким треском, что сосед за стеной стукнул чем-то в ответ. Комната погрузилась в сизый полумрак, только экран телевизора мерцал синим — там какой-то диктор с пластиковой улыбкой рассказывал про новое лекарство от депрессии. Ирония. Я пнула ногой пустую банку из-под «Спрайта», она покатилась, звонко цокая по полу. Семь шагов до аптечки. Нечетное. Вернуться. Восемь. Можно открывать. Пальцы нащупали блистер — круглые белые таблетки, как маленькие спасательные круги. Две? Нет, три. Чтобы наверняка. Я рассыпала их на ладони, рассматривая, как они отражают тусклый свет. Глотаешь — и мир перестает существовать. Хотя бы на несколько часов. Закинула в рот, не запивая. Пусть прилипнут к гортани, пусть растворяются медленно, мучительно — я заслужила и это.       Диван принял меня, как старый друг. Почему она? Почему не Элайза? Телевизор бубнил что-то о шторме у побережья. Я уставилась в потолок — трещина за эти полчаса стала длиннее. Если я усну, а она разрастется и рухнет на меня, это будет хорошим концом. Снотворное начало действовать — сначала пальцы стали ватными, потом мысли растягивались, как жвачка. Я ненавижу… Кого? Мать? Сестру? Себя? …всё. Глаза закрылись сами. Последнее, что я услышала — смех за стеной. Кей. Опять привел кого-то. Хотя бы кто-то может смеяться. Тьма накрыла меня, как волна. Я уснула.       Грохот. Сначала я подумала — снова снится. Но удары повторились: ТУК-ТУК-ТУК. Так громко, что вибрировали стены. Сердце рванулось в пятки, будто пытаясь сбежать. Я вскочила с дивана, простыня запуталась между ног, и я чуть не рухнула лицом в пол. Кто?.. Почему?.. Часы на телефоне показали: 3:17. Шаги к двери давались как в замедленной съёмке — ноги ватные, голова тяжёлая от снотворного. Ладонь скользнула по стене, нащупывая выключатель, но не стала его жать. Темнота была безопаснее. — Что вам нужно? — голос прозвучал хрипло, чужим, как будто я не говорила несколько дней. За дверью — пауза. Потом: — О, привет, призрак. Тут посылка твоя уже третий день гниёт. — голос мужской, с лёгкой хрипотцой. Сосед. Я прильнула к глазку. Он стоял в полумраке коридора, держа в руках коробку. Без футболки — только низкие спортивные штаны и цепочка на шее. Волнистые волосы растрёпаны, будто он только что проснулся. — Я… извините, я спала… — прошептала я, пальцы сжали дверную ручку так, что кости затрещали. — Заберу чуть позже. Спасибо. — Я Кей, кстати. Сосед. — он приподнял коробку, ухмыльнулся в глазок. Белые зубы блеснули в темноте. — Не съем тебя, честно. От его улыбки стало ещё страшнее. — Я знаю, — солгала я. Он покачал головой, поставил коробку у двери. — Ладно, спящая красавица. Не засохни там совсем. Его шаги удалились. Я прислушалась — щёлкнул замок его двери, потом тишина.       10 минут я сидела на полу, уткнувшись лбом в колени, пока сердце не перестало колотиться как сумасшедшее. Потом встала, повернула ключ — скрипнул так громко, что я вздрогнула. Коридор был пуст. Только коробка у порога — посылка от Amazon, мой новый планшет. Я схватила её, втянула внутрь, захлопнула дверь, трижды проверила замок. Руки дрожали, когда рвала скотч. Внутри — новенький графический планшет, на покупку которого решалась полгода. Но радости не было. Только стыд. Он видел меня? Сонной. Испуганной. Жалкой.              Я поставила коробку на стол, села на пол, обхватила колени. Телевизор всё ещё работал — какой-то старый фильм, герой говорил: "Иногда нужно просто перестать бояться." Я вырубила его пультом. Тьма снова накрыла меня. Но на этот раз — я была в ней не одна. Где-то за стеной Кей смеялся. А я сидела на кухне, прижимая к груди коробку, и думала: Почему он улыбался? Зачем он напомнил про посылку? Вопрос крутился в голове, как назойливая мелодия. Я взяла карандаш — старый, с обгрызенным кончиком — и открыла дневник. Бумага шуршала, будто жалуясь на вторжение. Первые линии ложились хаотично: Глаза. Слишком живые. Не мои — чужие. Шрам на подбородке. Тонкий, как нитка. От ножа? Драки? Улыбка. Кривая, с одной стороны выше. Настоящая. Я не осознавала, что рисую его, пока карандаш не начал вырисовывать воротник футболки, которую он носил днём. Рука дрожала.  Почему? Карандаш сломался. Я замерла, глядя на черту, пересекшую весь рисунок.   Все хотят что-то взамен. Мать — послушание. Лесли — благодарность. Даже незнакомцы в сети — лайки, внимание, подписки.  Но его пальцы... Я закрыла глаза, вспоминая: Как он держал коробку — легко, будто она пустая. Как не отпрянул, когда я прошептала «спасибо» сквозь дверь. Как его голос звучал… нормально. Без этой сладковатой нотки, которую все используют, говоря со мной. На кухне капал кран. Каждая капа — секунда. Тук. Полночь. Тук. Час. Тук. Два. Я так и не легла. Сидела, перебирая страницы дневника, пока за окном не посветлело.       Утро застало меня на полу, с дневником, прижатым к груди. На последней странице — его лицо. И мои пальцы, запачканные графитом, будто я пыталась стереть его улыбку. Но она осталась. Как и вопрос: «Что, если кто-то может просто… не ждать ничего?» Я не верила. Но впервые за долгое время — хотела проверить.