Петля

​Пробуждение приходит не резко, не от толчка — оно аккуратно подкрадывается тишиной и предрассветной серостью, когда звёзды на таком чужом небе уже подёрнулись тусклой дымкой, но ещё не погасли окончательно. Я просыпаюсь от утренней прохлады, что тонкой изморозью оседает на ресницах. И первое, что я ощущаю, — не мягкость постели и не тяжёлое одеяло, а твёрдую, но удивительно бережную хватку мужских пальцев на своём запястье. ​Дыхание замирает в лёгких — он не отпустил. Всю ночь — и он не отпустил. Не разжал стальной капкан даже во сне, удерживая меня подле себя. ​Его пальцы, длинные, с отчётливо выпирающими косточками суставов, держат так надёжно и крепко, словно не просто сжимают мою руку, а удерживают меня от падения в саму Бездну. И от этого осознания лёгкая дрожь царапает лезвием изнутри кости и костный мозг, ещё чуть-чуть, и бешено бьющееся сердце с оглушающим сочным хрустом проломит рёбра. ​Я хватаюсь за этот жест, как за спасательный круг в порыве сильного шторма, и ловлю себя на мысли, что ещё никогда не была так кому-то искренне благодарна. ​Но это неправильно. Я должна, просто обязана бояться его больше, чем кого-либо. Однако у меня не получается. ​Вместо этого я, повинуясь слепому инстинкту, свободной рукой осторожно касаюсь обманчиво расслабленных мышц его предплечья, что лежит поперёк моей талии. Под кончиками пальцев — тёплая кожа и изломанные линии твёрдых, выпирающих вен. И пульс — спокойный, громкий, отбивающий свой размеренный ритм прямо под моим большим пальцем. ​И я замираю. Настороженно считаю удары, вслушиваясь в этот стук чужой жизни, и от этого набатного спокойствия у меня неожиданно перестаёт ломать рёбра. Магистр позади меня лежит неподвижно, уткнувшись носом в мои волосы, и я буквально всей кожей ощущаю его ровное и горячее дыхание. Он больше меня как минимум в два раза: широкий и мощный — давит шириной плеч и груди. ​И я боюсь шелохнуться под неожиданно приятной тяжестью его руки, боюсь спугнуть это внезапное, одуряющее чувство… безопасности. Абсолютной, непоколебимой безопасности. ​Но это неправильно. Просто неестественно. Ненормально. Я впервые лежу в одной постели с мужчиной по собственной воле. Это должно быть стыдно, неприятно, тревожно. Меня должны разрывать на части смущение и страх, мне должно быть тошнотворно-неприятно от этой близости, от осознания собственного бессилия и воспоминаний о лорде-директоре. О его болезненных поцелуях-укусах на шее и ключицах, о жёсткой хватке на запястьях и моём сопротивлении. Но мне… спокойно. Впервые за невыносимо долгое время я чувствую просто спокойствие. ​И ещё есть только это — такое смущающее, но до дрожи в кончиках пальцев будоражащее ощущение. ​Почему? ​Вопрос пульсирует в висках, такой глухой и настойчивый. Почему мне спокойно в объятиях того, кого я должна бояться больше, чем самой Бездны? Лорд Эллохар — это Смерть. И это не метафора, не красивый титул — это его суть. Он тот, кто играючи ломает чужую действительность, перестраивая её под себя, тот, чей взгляд заиндевелых глаз вымораживает душу, а гнев обращается в испепеляющее, свирепое бешенство. Я видела это. Я чувствовала эту безграничную силу, от которой стынет кровь и исчезает всякая надежда. ​Мысли лениво ворочаются в голове, словно густой кисель. Я пытаюсь анализировать свои чувства, препарировать их, разложить по полочкам, как всегда делала раньше. Страх должен быть. Животный, первобытный, вшитый под кожу. Но его нет. Есть только это странное и абсолютно неправильное доверие, так упорно расцветающее в груди. ​И, поддавшись порыву, который не в силах объяснить даже самой себе, я едва заметно подаюсь назад. Движение в один вдох, только на два пальца назад, лишь бы ощутить спиной твёрдую стену его груди. Он не должен был почувствовать. ​Но он чувствует. ​Зачем я это сделала? Зачем? ​Я не знаю. ​Я лишь ощущаю, как замирает его грудная клетка за моей спиной, как на мгновение сбивается ритм его дыхания: рука на моей талии напрягается, а пальцы чуть крепче сжимают ткань рубашки. Лёгкие горят от недостатка кислорода, но я продолжаю притворяться спящей, и щёки заливает предательский румянец жуткого смущения. ​Тишина становится плотной, наэлектризованной. ​А потом он с ленивой небрежностью бросает, разбивая эту тишину, и его голос, низкий, хриплый ото сна, но всё равно режущий, как лезвие, вибрирует прямо у меня за спиной: ​— Я чувствую твой пульс. ​И от этого снисходительно-насмешливого шёпота по спине пробегает табун мурашек. Мне тепло и спокойно, если не считать этого иррационального, всепоглощающего смущения. Он горячий, но не обжигающе. Его тепло — живое, согревающее до самых костей. И я едва сдерживаю отчаянное, почти животное желание потянуться, выгнуть спину, как делала наша деревенская кошка Царапка, засыпая на тёплой печи. ​Поэтому до боли сжимаю веки, изо всех сил притворяясь спящей, и ощущаю тихий, гортанный смешок: сухие губы едва царапают щёку. ​Грудную клетку давит, как под прессом — то сильнее, то слабее, но совсем не отпускает. И это давление вдавливает меня в его сущность. Буквально вколачивает, припаяв к нему. О нет, это точно не то, о чём поётся в романтических песнях или рассказывается в сказаниях, романах или на картинах. Это нечто иное. Нечто, что я держу под относительным, постоянным контролем. Иначе — просто падение в Бездну. ​Его тепло вплавляется в меня сквозь тонкую ткань рубашки и толщу одеяла, прогоняя остатки ночного холода. Его дыхание — мерное и глубокое — становится единственным звуком в словно застывшем мире. Он заснул? Я не знаю. ​Логика отступает, сдаётся без боя. Разум, вечно ищущий подвох и опасность, замолкает, убаюканный этим чужим, но таким безупречно ровным сердцебиением. Ведь за его спиной — нет никого. Ни Тьера, ни прошлого, ни долгового рабства, ни самой Бездны. Он — живая, несокрушимая стена, отгородившая меня от всего, что ломало и калечило. ​А его рука на моей талии отчего-то больше не кажется капканом. ​Я перестаю считать удары его сердца. Усилием воли перестаю думать — всё завтра. Я просто дышу вместе с ним, вдыхая этот странный запах северного ветра и давно потухшего пепла, и чувствую, как сознание медленно растворяется в этой защищённости. И лишь сильнее зажмуриваюсь, прячась в спасительной темноте собственных век… ​Но вскоре я просыпаюсь от чужого присутствия, как от толчка — оно царапает череп изнутри, скребётся под кожей неприятным зудом. Не открывая глаз, всем нутром ощущаю тяжёлый, изучающий взгляд. Он давит, словно каменная плита, выбивая остатки воздуха из лёгких, и я резко распахиваю веки, тут же жалея об этом. ​Потому что натыкаюсь на пристальный и слишком знакомый взгляд кошачьих глаз, словно отлитых из чистейшего золота. Надо мной — два колодца расплавленного драгоценного металла. Зрачки-щёлочки, узкие, как лезвие бритвы, цепляются за меня, впиваются в сознание, парализуя. Я замираю, как мышь под взглядом кота, не в силах ни дёрнуться, ни издать хоть звук. Губы словно склеены. ​Он это делает вместо меня. ​— Как была бабой деревенской, так и осталась. ​Его голос — тягучая, ядовитая насмешка, сочащаяся презрением. ​А он лишь с воистину кошачьей надменностью смотрит на меня сверху вниз, цепляется своими узкими зрачками, словно когтями, и не отпускает. Счастливчик скалится, и это до отвращения не похоже на кошачью гримасу. Длинные клыки-иглы обнажаются в немой угрозе, а гибкий хвост с силой хлещет по одеялу. ​Поэтому меня и хватает лишь на сиплое: ​— Что? ​В золотых глазах вспыхивает злость — жгучий, нехороший взгляд. Шерсть на загривке вздыбливается, а его слова высекают искры — медленно, с тягучей насмешкой, так остро и жестоко: он отчитывает меня, словно нерадивое, провинившееся дитя. ​— Глаза пустые, вид отсутствующий, мыслями ты явно не здесь. Что? Это ж ваше, деревенское. Особенность Приграничья, так сказать. Вы же во всём всегда себя вините. ​Я сжимаю челюсть, злобно прищурившись, а внутри поднимается какое-то странное, пока непонятное ощущение. И я резко сажусь, одним болезненно-выверенным движением скидывая с плеч путающееся одеяло. Оно оседает вокруг бёдер, и я машинально впиваюсь в него пальцами, потому что мне до боли в мышцах необходимо отвлечься на какое-то механическое действие, хотя бы даже на такое бессмысленное и выдающее всё с потрохами. ​А магистра здесь нет. И от этого отчего-то страшно. ​— А что, Дэй? Это же у вас: мужика зверь задрал — баба себя винит, что с утра о плохом думала, вот муж и прогулялся в Бездну. Урожай сгнил — опять она, Бездну не умилостивила. И только посмей мне возразить, потому что ты сама это понимаешь: я прав. ​Я сжимаю челюсти до боли в суставах, а внутри всё стягивается в тугой, раскалённый узел. Стыд опаляет пощёчиной — сейчас эмоции кипят расплавленной лавой в артериях и буквально вплавляются в кожу, чувства обострены как никогда. В висках пульсирует сильнее. ​— Мне тысяча двести сорок один год, Дэя. — В его голосе звучит металл. — И я связан с тобой, вчерашним младенцем, такими узами, что страшно представить. Ощущаю твои эмоции как свои собственные, улавливаю образы и копаюсь в твоём разуме, как в помойке. И лишь одна моя мысль отделяет твои мозги от состояния окровавленного бифштекса. Но знаешь, что самое страшное? Я сам, — жгучая пауза на выдохе, — выбрал тебя. ​Яростный запал гаснет, рассыпаясь пеплом, оставляя после себя лишь дрожь в пальцах и тошнотворную горечь во рту. Он прав. Возрождённый дух Золотого Дракона, будь он проклят, прав во всём. И от этого хочется содрать с себя кожу — от столь яркой перемены эмоций снова хочется плакать. Но я сжимаю веки до рези в глазах и стараюсь успокоиться. ​И от этого ещё гаже. ​— Забавно, правда? — раздаётся тихий голос древнего духа. — Ты так стремилась к свободе, чтобы так легко её потерять. ​Лёгкие — в хлам, и в трахее осколки напополам с солью, что бурлят и разъедают всё изнутри. А в придирчивом взгляде напротив — тяжесть тысячелетий и боль, окончательно измельчающая всё внутри в мелкую крошку. И меня пробивает дикая, бесконтрольная дрожь, становится нестерпимо холодно, хочется просто обхватить себя руками и не слушать его. ​— Обычно дух нападает на нового владельца и, если получается, убивает его. Никто не хочет существовать в подчинении. Хотя о чём это я, ты ведь сама об этом знаешь не понаслышке. И возрождённые за свою свободу сражаются отчаяннее даже живых… ​Я смотрю прямо в глаза Счастливчика, что горят целым спектром эмоций: его взгляд — это тяжесть тысячелетий, смешанная с презрением и едва уловимой жалостью. И эта жалость ранит сильнее любого клинка. А его спокойный тон становится лишь жёстче и разъярённее с каждым произнесённым словом — громкое кошачье шипение продирает по нервам, словно колкая щекотка. ​— Вы, — он совсем по-человечьи шумно выдыхает, — смертные, не умеете ценить дар жизни. Носитесь со своей чистокровной кровью — и ничего не стоите, забывая о том, что порой смерть — это не конец, а лишь начало. И ломаетесь, — тугой голос эхом звенит и прокатывается по каменным стенам. — Я лишь надеялся, что ты за столько лет жизни в городе хоть чему-то научилась. ​Я выпрямляю плечи настолько резко, как будто меня огрели палкой по спине, едва не проломив позвоночник, и боль, не физическая, но душевная — перепутать несложно, — ласково пронзает нервы. Его снисходительная сдержанность испаряется под напором чего-то страшного: он прижимает тонкие уши к черепу. И чужая насмешка оседает зудящим пеплом на коже. ​— А я мог убить тебя. Но не стал, — голос срывается на свирепое шипение, — потому что увидел в тебе силу. Жизнь. Упрямство, что способно крушить горы. Так не заставляй меня пожалеть о своём выборе. ​У него прямой, жёсткий взгляд и ленивая расслабленность в движениях: мышцы отчётливо перекатываются под кожей. Языки огня пляшут в комнате, отражаясь алыми всполохами в ржаво-подпалённой шерсти — он весь словно живое пламя прямиком из Бездны. И он с нажимом выдавливает из себя ядовитый голос, с наигранной лаской растягивая слова: ​— Не пойми меня неправильно, Дэя Риате, — он произносит моё имя тихо и едва свистяще, словно навылет. — Я тебе глубоко сочувствую, правда. Тьер использовал тебя, это так. Растоптал и уничтожил, утопил во лжи. Но я не буду тебя жалеть. Можешь выть, биться в истерике, тонуть в своей вине — это твоё право. И тебя даже никто не осудит. ​Узкие, щелевидные зрачки слегка пульсируют, выдавая всё его негодование с головой, словно зеркало, а тёмный янтарь в его глазах превратился в чёрный вулканический камень. Изломанный изгиб пасти похож на холодное и жёсткое лезвие ножа. ​— Но если ты сейчас встанешь и пойдёшь дальше, без оглядки и сожалений, — тебе будет больно. День, два, возможно, несколько, и эта ситуация останется с тобой навсегда. Но ты и я, мы из тех кошек, что всегда падают на четыре лапы. ​Он даёт мне выбор совсем как в тех смешных книжках для родителей — будто бы психологическая тактика, применённая к маленькому ребёнку: он радуется, что ему дают выбирать, но родитель всегда по итогу находится в выигрыше, ведь они занимаются тем, чего хочет взрослый, в любом случае. А он неторопливо изгибает спину, когтями впиваясь в тонкую ткань, и одним мощным движением спрыгивает с кровати, кидая в пустоту привычно насмешливое, отчего его голос звучит неприятно, даже небрежно: ​— Смерть не повод для апатии, даже если она твоя собственная. Лучше в порядок себя приведи, смотреть страшно. ​Комнату наполняет тяжёлое молчание. Мысль «ты прав» комом застревает в горле, прошибая солнечное сплетение. Я судорожно хватаю ртом воздух. Сглатываю слюну и действительно хочу привести себя в порядок: всего минутная слабость, а затем взгляд со стороны, и вновь спина ровная, плечи расправлены, а слёзы я вытираю с какой-то неожиданной злостью на саму себя. ​Счастливчик молчит. Я тоже. Только смотрим друг на друга пристально и неотрывно. И что-то крутится на языке. Что-то необходимое, честное. Что-то, что очень хочется сказать. И когда молчание слишком затягивается, я первой нарушаю тишину неохотным: ​— Прости… — медленно пробую слово на вкус, боясь, что оно предаст меня саму. — Что мне делать дальше? ​Вопрос звучит тише, чем мне хотелось, и это раздражает ещё больше. У меня ведь готова целая речь, расписанная по пунктам, но горло внезапно сжимается, а во рту пересыхает, как в пустыне. Бездна, я и так в пустыне. ​— Ты могла бы попробовать быть честной, — Счастливчик произносит это незамедлительно, и это попадает точно в цель — низко и больно. Я дёргаюсь, словно меня ударили. — Хотя бы сама с собой. ​Взгляды встречаются, словно клинки, и воздух между нами трещит, как от электрического разряда. Мгновение молча смотрим друг на друга, вдыхая напряжение, которое можно резать ножом. А после он лишь наблюдает за моими действиями то ли с равнодушием, то ли со снисходительностью. И мне непонятно, чего больше, лишь до следующих слов: ​— Жалкое зрелище, — и бросает вдогонку, — идём. ​Куда? И зачем? ​Я прикусываю язык, запирая ненужные вопросы. Решительно встаю, спускаю ноги с кровати, и ледяные тиски каменного пола тут же впиваются в босые ступни, заставляя болезненно-резко втянуть воздух сквозь плотно сжатые зубы. ​Мощная волна боли с опозданием накрывает всё тело. Больно. Бездна, как же больно. Каждое движение отдаёт судорогой и стреляет резью в спине. Теперь остро ощущается, что даже простой поворот головы болезнен. Я моргаю, стараясь не шевелиться. Пытаюсь сделать вдох, но становится лишь больнее — лучше не дышать. ​Каждый шаг — осколок стекла, впивающийся в кожу, и боль тупой, ноющей судорогой ползёт вверх по икрам, заставляя мышцы деревенеть от напряжения. Холод пронзает насквозь, до самых костей, поднимается предательской дрожью по щиколоткам, забирается под тонкую ткань мужской рубашки. Я инстинктивно обхватываю себя руками, пытаясь сохранить остатки драгоценного тепла, но это бесполезно. ​Кусаю внутреннюю сторону щеки, медленно-медленно переступаю с ноги на ногу и не чувствую холода онемевшими босыми ступнями — пальцы непроизвольно скрючиваются. Но я иду дальше, упрямо сцепив зубы и не отводя глаз от винтовой лестницы, ведущей вниз, в кромешную темноту. ​Счастливчик ждёт у проёма, нетерпеливо дёрнув хвостом, и слегка наклоняет голову — то ли в интересе, то ли в изучении. Его взгляд плавно и равномерно проскальзывает по мне снизу вверх: от оголённых ног до лица, где и остановился. Сонливость и раздражение как рукой сняло. Взявшееся из ниоткуда давление в грудной клетке заставляет напрячься — да так, что иссушено выступают ключицы. ​И я медленно делаю шаг за ним, тону в абсолютной темноте. Она плотная, вязкая, почти осязаемая, обволакивает, душит, и я не вижу даже собственных пальцев, вытянутых перед лицом. В панике спотыкаюсь, но в последний момент успеваю зацепиться рукой за шершавую, ледяную стену, чтобы не полететь вниз по винтовой лестнице, и царапаю ладонь — с губ срывается тихое шипение, ведь ногти сточились почти до самого мяса. ​Ступени узкие, стёртые временем, и я спускаюсь медленно, на ощупь, ставя ногу предельно аккуратно, ведь каждый неверный шаг грозит переломанными костями. В ушах тихонько звенит. ​— Крепость под стать хозяину, — сзади раздаётся вкрадчивый голос Счастливчика, и от неожиданности я вздрагиваю, едва не оступившись. Он ведь только что был впереди. — Ты можешь попросить. ​Попросить? Что за бред? Я останавливаюсь, тяжело дыша и вцепившись в стену до побелевших костяшек. Недоумение на мгновение вытесняет даже боль. ​— Ты слишком много думаешь. Это крепость магистра Смерти. Разве она может быть… обычной? — в размеренном голосе Счастливчика мелькает ирония. Это заставляет меня сжать кулаки до боли в ладонях. — Просто скажи, что тебе нужно. ​— Свет. И тепло. ​И крепость отвечает. ​Камень под ногами перестаёт быть ледяным. Тепло, робкое и мягкое, начинает сочиться изнутри, согревая онемевшие ступни, и я слегка растопыриваю пальцы. А впереди, вдоль изгиба лестницы, стены начинают светиться тусклым, призрачным, голубоватым светом, похожим на пламя магистра. Он неяркий, но его достаточно, чтобы разогнать удушающую тьму и увидеть уходящие вниз ступени. ​«Крепость под стать хозяину». ​Эта башня неприступная, древняя, безразличная к законам миров и смертных. И именно поэтому Тьер сюда никогда не войдёт. Он может разобрать это место по кирпичикам, сжечь пустыню до самого основания мира, но живая твердыня его не пустит — магистр Смерти просто не позволит. ​Я спускаюсь уже увереннее, ведомая этим таинственным сиянием, и внизу, в просторном гроте, горит всё то же живое, трепещущее пламя в платиновых шандалах, его отсветы играют на шёлковой глади искусственного бассейна. Воздух здесь тёплый и влажный, пахнет озоном и раскалённым камнем. Я прохожу мимо воды, направляясь прямиком к огромному, в полный рост, зеркалу, что вчера искрилось голубым отсветом магии магистра. Сейчас оно просто зеркало, безжалостное и честное. ​Смотрю с отвращением на своё всегда любимое тело, на котором теперь в некоторых местах не хватает копны волос, и горько ухмыляюсь. Раньше я смотрела на себя с обожанием, а теперь похожа на восставший труп. Бездна, я ведь умерла. ​Для женщины я чересчур высока и слишком тощая, а кожа походит на старый, истлевший пергамент. Россыпь угрей на носу, немного на лбу и тёмные круги. Лицо узкое, а губы — чересчур толстые, нос — тонкий и длинный. Мои вишнёвые волосы имеют оттенок тёмной и застарелой ржавчины, и лишь глаза мне нравились. Чёрные, как сама первозданная тьма. ​Вчерашняя истерика кажется далёкой и глупой. Сейчас нет ни слёз, ни дрожи — только холодное, отстранённое омерзение к собственному отражению. ​Мне тяжело пройти период принятия. Ведь как можно принять то, чего совсем не желаешь? ​Мне до тошноты пусто, я не знаю, где я, не понимаю, как всё исправить и что мне делать дальше. Моя жизнь, которая мне теперь и вовсе не принадлежит, перевернулась и сделала сумасшедшее сальто. ​Я отворачиваюсь от своего удручающего отражения и, сбросив с себя измятую мужскую рубашку, медленно, шаг за шагом погружаюсь в воду. Она снова оказывается тёплой, почти горячей, и окутывает тело ласковым, шелковистым коконом. Боль не уходит мгновенно, но её острые края сглаживаются, растворяясь в тепле. ​— Это очень древний источник, Дэя. — Доносится до меня ленивый, почти скучающий голос Счастливчика, развалившегося на каменном бортике, словно царственный лев. — Возможно, последний в своём роде. Никогда не думал, что увижу подобный. В нём целебная вода из самого сердца Хаоса. Она восстанавливает силы, исцеляет. ​Я не отвечаю, лишь откидываюсь на спину, раскинув руки, и позволяю воде держать меня на поверхности. Уверенно сдерживаю дрожь и мурашки по телу, прикрываю глаза и улыбаюсь от осознания чужой заботы. ​А мне всё равно, если честно, какая меня там жизнь ждёт завтра и что будет делать со мной магистр Смерти. Единственное, чего я хочу — это забыться, выкинуть из головы образ бездновых глаз и заснуть непробудным сном, утонуть и не проснуться. ​Я хмуро разглядываю тончайшие жилы света в потолке, и в памяти всплывает воспоминание — острое, как старая рана, которая вновь открылась. Я делаю пару глубоких вдохов и выдохов, гася хаотично вспыхивающие образы в голове. Слёз не было. Только мелкая дрожь. Я вспоминаю столовую директорского особняка, ту ночь, когда я приготовила ему благодарственный ужин, а он достал Золотое вино, семнадцать лет ждавшее своего часа. Запах горящих свеч дурманил голову, проникая в лёгкие, а в груди росла такая горькая сейчас нежность, которую я приняла тогда за счастье. Запах у проклятого вина был чуть мускусный, и на вкус золотое вино — обманчиво сладкое, почти приторное. А ещё его вкусом я никак не могла насытиться и маленькими глотками, наслаждаясь каждой порцией, так опрометчиво допила всё до конца. ​Ведь он напоил меня им. Он, знавший законы, знавший о наказании — мучительной смерти в Лесах за подобное преступление, — и всё равно пошёл на это. Сознательно. «Он тебя захотел». Не полюбил. Не выбрал. Просто захотел. Как вещь. Как диковинную игрушку, которую нужно заполучить любой ценой. И это дикое, жестокое влечение, эта потребность, похожая на голод, не имела ничего общего с тем, что я, одурманенная магией, принимала за любовь. ​Я чувствую, как в груди что-то болезненно сжимается. А ещё были мелочи: загадочная улыбка, его невозмутимое «это не совсем обычное вино», неумение слушать и полное безразличие к моим желаниям и мыслям. ​Потому сейчас внутри так сильно щемит. До физической боли. До сжатия каждой клетки кожи. И кажется, что любить — это очень больно. И сложно. ​А кольцо… ​Он стоял там, полный ярости, в окружении громко ревущего алого пламени, и я подошла к нему — улыбающаяся, открытая, возможно, слишком нетерпеливая — и честно призналась: люблю. А после у меня на пальце оказалось кольцо с чёрным бриллиантом — символ истинности пары, — какая чудовищная, изощрённая ложь. Ведь артефакты активировались еще до того, как я дала своё согласие. ​Но почему? ​Всё началось с проклятия вечной страсти, проклятия десятого уровня, которым я так неосторожно наградила только вступившего на пост директора тёмного лорда. А значит, был и откат: неизбежный, сокрушительный откат, который связал меня по рукам и ногам, наполнил мысли неестественными, необъяснимыми и рвущими душу на части чувствами. Я никогда не любила его. Только боялась до такой степени, что не могла даже дышать в его присутствии: этот животный страх вгрызался в горло и душил-душил-душил. До того дня. ​А Тьер… Он не сделал ничего. ​Он не снял проклятие, потому что знал совершенно точно — оно и на меня влияет. ​Моя смерть была закономерным итогом. И память услужливо подбрасывает последнее: ревущий огонь, обугленная, бесчувственная кожа и его поцелуй — раскалённое клеймо, выжженное на моих губах. ​Я снова тону, не могу выплыть, зацепиться хоть за что-нибудь и подняться наверх, вдохнуть глоток воздуха и почувствовать себя свободной, свежей и живой. Сжимаю пальцы в кулаки до побелевших костяшек и жмурю веки, пока не вижу только красные круги. ​«Только смерть разлучит вас». ​Прозвучавший в воспоминании голос Юрао неслабо отрезвляет. Однако злость, царапающая рёбра изнутри, осталась — в висках рвано пульсирует. Настолько, что тело стало предавать: бешенство с молниеносной скоростью затуманивает зрение, разливаясь ядом под кожей. Всё внутри заходило ходуном: разум, инстинкты, чувства, эмоции — всё смело на второй план. Утонуло, захлебнувшись в водовороте. В цунами. ​Осталась только она. Ярость. ​Испепеляющая дотла. Прожигающая насквозь. Ослепляющая. Настоящая. Мощная. ​От этих мыслей меня отвлекает даже не звук — мелькнувшая на границе восприятия тень. ​Я резко сажусь в воде, расплескивая вокруг себя волны. Выныриваю из вязкой трясины собственных умозаключений, и вода тяжёлой массой бьёт по плечам. Сердце спотыкается, пропуская удар. ​На краю бассейна, в грациозной и до отвращения надменной позе, сидит Счастливчик. Его ржаво-подпалённая шерсть почти светится в призрачном сиянии стен, а золотые глаза — два колодца расплавленного металла — следят за каждым моим движением. В его взгляде нет ничего, кроме ленивого, хищного любопытства. ​Внутри меня бушует вулкан, кратер которого норовит взорваться прямо сейчас. Вся я горю огнём и хочу разнести здесь всё: начиная от каменной арки и заканчивая местом, где сидит надменный кошак. Я дышу медленно и глубоко. Тяжесть у меня в груди никуда не исчезает, но словно становится меньше, чем-то более терпимым, чем-то, что можно разделить с другим. ​А огонь в шандалах, словно в ответ на мою злость, вспыхивает сильнее, отбрасывая на каменный пол наши изувеченные тени. ​— Это место приняло тебя, — его голос, тягучий и насмешливый, нарушает звенящую тишину, эхом отражаясь от сводчатого потолка. — Я чувствую твою ярость. Теперь, когда ты знаешь правду, не желаешь ли узнать и тайны этого места? ​Смочив лицо прохладной водой, чтобы остудить покрасневшие от накопившихся эмоций щёки, я резко произношу: ​— Отвернись. ​Я выхожу из воды и на этот раз не обращаю внимания на то, как обнажённая кожа ловит малейшие токи воздуха. Жалость к себе сменяется холодной, звенящей яростью, что гудит в венах вместо крови. Чувствуя на себе изучающий взгляд золотых глаз, я подхожу к нише в стене, где нахожу стопку на первый взгляд простой, но качественной и баснословно дорогой одежды из тёмной ткани, и быстро переодеваюсь, стараясь не думать о стоимости очередной чёрной рубашки. ​А косу из обрубков волос плету тугую, стараясь, чтобы ни одна прядка не выбилась. ​— Не стоит злоупотреблять гостеприимством магистра Смерти, — мой голос звучит глухо, словно чужой. Внутри всё ещё бушует шторм, и эта осторожность — лишь рефлекс, вбитый в позвоночник месяцами страха. ​Счастливчик скалится, обнажая длинные клыки-иглы. ​— А я бы сказал, не стоит им пренебрегать, — он с нажимом выделяет последнее слово, и его зрачки-щёлочки сужаются до толщины лезвия. — Эта крепость — его суть, его продолжение. Понять её — значит понять его. Разве тебе не интересно изучить клетку, в которую тебя посадили? Узнать все её тайны, прощупать каждый камень, найти слабое место? ​Блаженно прикрыв свои змеино-жёлтые глаза, красиво мерцающие при голубом свете, кот лениво потягивается, в то время как я всё не двигаюсь с места. ​— Нет. ​Я вру, и ложь ощущается вязкой золой на языке. Конечно, мне интересно. Интересно до дрожи в кончиках пальцев, до спазма в горле. Но страх — старый, привычный, почти родной — оказывается сильнее. ​— Совсем-совсем? — вкрадчивым шёпотом произносит Счастливчик, и его голос проникает под кожу, вызывая дрожь. — Тебе совсем неинтересно, какая сила покоится в этих стенах? Почему сильнейший маг всех миров Хаоса выбрал эту крепость вместо роскоши дворцов? Не хочется заглянуть в его душу, раз уж выпал шанс? ​Его слова — это яд и мёд одновременно. Они вскрывают моё самое потаённое, самое простое человеческое любопытство, которое я так старательно пыталась похоронить под слоем страха и вины. ​— Интересно, но… ​У меня в который раз возникает это отвратительное ощущение скованности и беспомощности перед Счастливчиком. Опять моё сердце выбивается из грудной клетки. ​— Иногда стоит отбросить все сомнения и довериться интуиции, Дэя, — в его голосе внезапно пропадают ядовитые нотки, и он звучит почти серьёзно. — Ты стоишь в шаге от тайны… Ну же? ​Он чуть склоняет кошачью голову в сторону винтовой лестницы, и от этого простого жеста я молча стою в нерешительности под его насмешливым взглядом. И вновь чувствую, как холодный камень пола пытается сковать ступни. ​— Обещаю рассказать всё, что знаю сам. ​И я сдаюсь. Не ему — своему собственному, неутолимому голоду до знаний и уже сотни раз проклятому любопытству. Я обречённо киваю, а после спрашиваю: ​— Зачем ты это делаешь? ​Счастливчик встаёт с нагретого камня, не отряхиваясь, смотрит своими сияющими глазами прямо на меня и замирает. Что-то изменяется в выражении его глаз — едва заметное, почти нежное, прежде чем оно сменяется привычной насмешкой. ​— Чтобы ты боролась со своим страхом. Тьер сделал тебе очень больно, да? ​Всё вокруг как в самом непроглядном тумане, а из-за морального истощения я даже не могу предпринять жалкие попытки сопротивления. Я смотрю перед собой и вижу лишь размытый образ кота, слышу громкий стук собственного сердца, действующий на меня как материнская колыбельная, и начинаю дышать глубже, потому что внутри начинает стягивать лёгкие невиданной энергией. И, не дожидаясь моей реакции, кот молниеносно бросается вперёд: ждать меня не будут. ​Я бегу по той же винтовой лестнице, и камень остро впивается в босые ступни, наконец-то отрезвляя. Теперь мне не нужно просить — живой свет серебряных жил в стенах вспыхивает сам. ​— Я видел многое за свою тысячу лет, — мы останавливаемся у гладкой стены, без единого шва или проёма, и он начинает непринуждённым тоном, приправленным чем-то ещё, чем-то похожим на восхищение. Но взгляд острый. — Но эта библиотека защищена так, что впору самому в землю закапываться. ​— Библиотека? ​Смотрит на меня так, будто бы знает меня всю свою долгую жизнь, и продолжает вглядываться-вглядываться-вглядываться и дотрагиваться своими когтями до глубин моей души. Желает втянуть меня в омут своих глаз и знает, что, если отвечу на его зрительный контакт, то просто пропаду в этой скрытой ото всех боли. ​Но тут дракон хмыкает и едва заметно кривит пасть в подобии усмешки: ​— Но ты — другое дело, — Счастливчик спрыгивает с последней ступени, приземляясь бесшумно, как тень. Словно ничего и не было. Его золотые глаза в полумраке кажутся двумя угольками, выхваченными из самого сердца умирающей звезды. — Крепость приняла тебя. И для тебя больше нет никаких преград в этих стенах. ​Неловко отхожу на шаг назад и поворачиваюсь лицом к стене, с присущим интересом разглядывая каждую трещинку на чёрном камне, лишь бы не видеть перед собой желтизну его дурманящих зениц. ​Я протягиваю руку, осторожно касаюсь холодного камня и чувствую, как жар от моей ладони расплескался по поверхности. Ничего. Абсолютно гладкая поверхность. Нет ни ручки, ни замочной скважины, ни малейшего намёка на дверь. ​— Зачем тебе сюда нужно? — произношу желанный вопрос так хрипло и тихо, что из-за шума в голове почти не слышу саму себя, и мой голос кажется чужим, слабым, но лишь до следующих слов: — Не лги мне. ​— Всего-то, — подходит ближе, — отплатить Повелителю Хаоса его же монетой. ​Он произносит это медленно, почти лениво, растягивая каждый слог, и слова эти, словно ядовитые споры, оседают у меня в сознании. ​Я ещё никогда не слышала звучание его агрессии, ведь со мной он разговаривал всегда ласково и дружелюбно. И вот сейчас, когда он произнёс этот титул, во мне что-то переворачивается. Его произношение — это скрипучая мелодия, наполненная нотами ядовитой злобы вместе с уничтожающей ненавистью. ​Весь вид его изображает полное спокойствие и дружелюбие по отношению ко мне, никаких ярких искр в глазах, ни едкой насмешки. И это пугает, пугает гораздо сильнее, чем открытая и ничем не прикрытая ледяная злость, которую я получаю от магистра Смерти. И чью крепость собираюсь взломать. ​— Я не желаю ввязываться в ваши с ним разборки, — ледяным тоном отрезаю я, отчаянно пытаясь вырваться из липкой паутины его влияния, что с каждой секундой всё туже оплетает мой разум. ​Повелитель Хаоса? Какое он имеет отношение к магистру? К Тьеру? Ко мне? ​На дрожащих ногах направляюсь к спасительной лестнице, но дракон не позволяет осуществить желаемое — огромная, трансформирующаяся кошка размером с гончую пылает адским пламенем, преграждая мне путь. ​— Я тебя ещё никуда не отпускал, — мурлычет он, и от этого напускного дружелюбия по спине бежит холодок. ​Ведь в его глазах пляшут самые настоящие черти, а в желтизне зениц плещется отравляющий яд, медленно вливающийся в меня через воздух. Мне становится так дурно, что я уже готова снова сжать спасительный узел на нитке. ​— ​Знаешь, как можно причинить настоящую боль тому, кто считает себя богом? — Отрицательно качаю головой, не в силах вообще что-либо произносить. — А я вот знаю, — всматривается в самую душу и задевает все мои внутренние переживания, которые я так старательно прячу день изо дня. — Нужно причинить боль его наследнику престола. ​В его змеином взгляде нет никакой заинтересованности в происходящем. Мягкий холодок пробегается по моей шее, но я не обращаю на это внимания, когда в меня всматриваются янтарные глаза, не выпуская из своих прочных оков. ​Улыбаюсь ему вымученно, немного агрессивно, совсем чуть-чуть, чтоб знал, что не собираюсь прогибаться. ​— Ты обещал. ​Жёлтые глаза не выражают никакой агрессии и изучающим взглядом скользят по моему лицу. ​— Открой двери в сердце этой крепости, и я всё расскажу. ​Он медленно-медленно обходит меня и напоследок подталкивает своим звериным предплечьем ближе к двери — огонь пляшет на его ржаво-подпалой шерсти. Садится перед ними и смотрит на меня выжидающе. ​— Нужна кровь. ​Прикрываю глаза и с силой прижимаю только недавно зажившую, но уже вновь кровоточащую ладонь к холодному камню. Кровь, моя кровь, кажется нестерпимо горячей на ледяной поверхности. Секунда, другая — и стена под моей рукой отзывается глубокой, низкочастотной вибрацией, что проходит сквозь кости, отдаваясь гулом в черепе. Она не открывается — она беззвучно тает, растворяясь в камне, словно её никогда и не было. ​Я замираю на пороге, не в силах сделать шаг. ​Воздух здесь другой — густой, плотный, пропитанный запахом древней бумаги, выделанной кожи, хрупкого пергамента и едва уловимым, щекочущим ноздри ароматом озона, словно после грозы. ​Сводчатый потолок теряется где-то в невообразимой высоте, и он не просто расписан — он и есть звёздное небо Хаоса, с его багровыми лунами и незнакомыми, пугающе-прекрасными созвездиями, что медленно плывут в бархатной черноте. В самом центре зала стоит массивный стол из чёрного обсидиана, с резными подставками для тяжёлых фолиантов, и прямо над ним из ниоткуда льётся мягкий, тёплый, живой свет, не имеющий видимого источника. Стены от пола и до самого неба занимают стеллажи из тёмного дерева, уставленные тысячами книг. ​— Добро пожаловать в библиотеку магистра Смерти, — с наигранной официальной торжественностью произносит Счастливчик, проскальзывая мимо меня в зал. — В прошлой жизни за большую часть из этих книг я бы убил не задумываясь. ​А я незаметно иду вперёд, к книжным полкам, чтобы скрыться за высокими стеллажами от внимательных глаз. Провожу ладонью по запылённым, ветхим корешкам книг и вдыхаю запах сухости и пепла, оседающего на всех предметах. ​Кожа, пергамент, тиснёное золото и серебро. Языки, которых я никогда не видела, — руны, вязь, иероглифы, символы… Это не просто собрание книг — это летопись тысячелетий, молчаливое свидетельство о долгой жизни, прожитой тем, кого зовут Смертью. ​Богатство, перед которым меркнут все золотые запасы всех миров. Голова кружится от осознания масштаба, от этой давящей, всеобъемлющей мощи чистого знания. ​Это место дышит силой, дышит одиночеством того, кто собрал все эти сокровища и вырезал на камне своё послание миру. И я понимаю, что Счастливчик был прав. Мне интересно. Бездна, как мне интересно. Я неосознанно погружаюсь глубоко в свои размышления о том, как сильно отличается имперская библиотека от адской, и насмешливо фыркаю. Как можно вообще сравнивать это место с Тёмной Империей? ​— Мне тоже интересно. ​Голос Счастливчика звучит как штормовое бедствие, от которого я стремительно пытаюсь убежать. ​Игнорировать. Игнорировать. Игнорировать. ​Плевать, что он снова влез ко мне в голову и бессовестно прочитал мои размышления, хотя сейчас мне как раз стоит начинать опасаться его силы и влияния, которое он оказывает на мой разум. Желаю оказаться как можно дальше от него, но я лишь оборачиваюсь и вижу, как он одним плавным, хищным движением приближается к центральному столу, не издав при этом ни единого звука. На фоне гладкой, отполированной до зеркального блеска поверхности обсидиана его фигура кажется вырезанной из живого огня. Он садится, обвив лапы длинным, гибким хвостом, и смотрит на меня своими пронзительными золотыми глазами, в которых плещется неприкрытая насмешка, которая стала меня, жуть как, раздражать. ​— Я жду. ​И снова эта гадкая усмешка, приносящая лишь покалывающее раздражение. Необходимо вообще перестать думать, пока он находится рядом со мной, поэтому, чтобы занять свой разум чем-нибудь полезным, я подхожу ближе. И вижу, что на идеально гладкой, отполированной поверхности лежит всего одна книга. Толстый фолиант в простом чёрном кожаном переплёте без единой надписи. ​— Забавно. Он знал, что ты сюда попадёшь, — он усмехается, и в его голосе нет ни капли веселья, лишь сухая констатация факта. ​Фолиант магистра Тесме. ​С интересом провожу по выпуклым буквам и открываю книжное содержание, совсем не замечая, как Счастливчик поднимается на стол. Все оглавления были мне уже знакомы, так как эту книгу я брала уже в руки, однако один пункт надолго приковал моё внимание. ​«Родовые проклятия. Сагдарат». ​Родовые проклятия? Неужели такое возможно? Тогда почему Тесме никогда об этом ничего не говорил? ​Рядом с книгой лежит сложенный вдвое лист плотного пергамента. Я протягиваю дрожащую руку и разворачиваю его. Несколько строк, выведенных резким, угловатым почерком, в котором, как и в самом магистре, чувствуется сталь. ​«Все книги и библиотека в полном твоём распоряжении. Надеюсь, блохастый скрасит твоё одиночество». ​Счастливчик позади меня издаёт возмущённое шипение, но я его почти не слышу. Слова расплываются перед глазами, а затем вновь обретают убийственную чёткость. Я прячу свой взгляд от кота в книгах, к которым резко успела потерять интерес, и произношу: ​— Счастливчик, — мой голос звучит глухо, ломано, когда ладонь начала предательски подрагивать от столь неожиданного поворота событий. Я поднимаю взгляд на кота, и мне плевать, поймёт он меня или нет. — Это ведь не твоё имя. ​Счастливчик заинтересованно следит за медленными движениями моей правой ладони и скептически хмыкает, прищурившись. ​— Моё имя Гррант Наавир, — хитрая усмешка искривляет пасть. — Называй меня Счастливчиком, мне это имя очень понравилось. ​Молча наклоняю голову вбок. ​— Кто ты такой? ​Он снова улыбается, миролюбиво и дружелюбно — за этой улыбкой кроется так много неправдивого, но разум отказывается это воспринимать. ​— Твой друг, Дэя. Ты добренькая. Прелестненько, да? Будем дружить? ​Я слышу его задумчивый и тихий голос, но головы не поворачиваю, иррационально страшась посмотреть в лицо… друга. Я не соглашаюсь с ним, но и не показываю этого. Дух золотого дракона был таинственной и опасной загадкой, которую я никогда не смогу разгадать не потому, что трудно, а потому, что смертельно. Затянет так, что обратно не вылезти будет. ​– Я не умею. ​Счастливчик только смеётся. ​Над чем? Я и вправду дружить не умею. Дети, что жили в Приграничье, сторонились меня, не зная, как себя со мной вести. Ведь я была такой непохожей на правильных девочек, была старшим ребёнком, не имеющим права голоса по рождению. Оттого и сами они стояли одновременно и выше меня, и несоизмеримо ниже. Пожалуй, если бы за моей спиной не возвышалась грозная тень отца, мне пришлось бы тяжко. ​— Ты здесь. ​Возвращает взгляд на меня и хмурится, потому что на моих потрескавшихся от волнения губах распускается вымученно-избитая улыбка, которая, впрочем, тут же исчезает. ​— Я тоже не умею дружить, Дэя. Но Принцу Хаоса не отказывают.

​Ловушка захлопнулась.