Петля

В голове пусто: лишь глухой треск пламени, и мне сводит виски тупой судорогой, язык жжёт и свербит. Я едва не задыхаюсь в первобытном ужасе от некогда успокаивающего звука: по всему телу — противная липкая слабость, а ещё очень жарко и душно — кислорода не хватает, его слишком мало. Не сразу понимаю, что это обыкновенное одеяло, и тело пробивает лёгкая дрожь. Боль ласково пронзает нервы, я протяжно вздыхаю и переворачиваюсь на спину, приложив ледяную ладонь к разгорячённому лбу. Отдалённо мелькает осознание, что у меня гипервентиляции лёгких, и я медленно задерживаю дыхание, считаю до десяти и выдыхаю. Я хочу, чтобы меня перестало трясти, чтобы сердце перестало колотиться так сильно, хочу, чтобы мысли успокоились. Я судорожно сжимаю своё запястье, бессмысленным движением потирая бешено проступающую трупно-синюю вену. Нужны точные данные, устойчивость, ощущение спокойствия в кончиках пальцев — ногтями безжалостно впиваюсь в ладони. А кожа на руках вводит в ступор своей безупречной гладкостью, без малейшего намёка на безобразные волдыри и бездумно сломанный палец: кольца нет, и меня едва не колотит от осознания данного факта. Тёмное, болючее и злое чувство, ворочающееся где-то между сердцем и душой, — не страх, а полная беспомощность. Формула простая: он мучает — я позволяю. Хотя на самом деле десять раз не нужно Тьеру моё позволение, плевать он на всё это хотел: если надо будет — возьмёт силой. И эта вот ситуация только доказывает безошибочность моих суждений. Но тут жар и духота усиливаются, и меня, наоборот, бросает в холод, заставляя окончательно очнуться. Я медленно рассматриваю непривычно аскетичное помещение: куполообразный, потемневший от времени каменный потолок; округлая, грубо вырезанная форма стен; два небольших окна, не забранных ни решеткой, ни стеклом; и единственная деревянная кровать перед ярко пылающим камином. А ещё рядом — широкое кресло, совершенно неестественное в своей роскошности посреди этой тюремной камеры. Внезапно вспыхивает синее пламя, растекаясь огненным жаром по холодному камню, и я интуитивно дёргаюсь в сторону, пока не различаю его холодный отсвет в стенах: почему-то этот живой костёр пугает меня значительно меньше алого пожара в камине. Я запоздало моргаю. И невольно встречаюсь с пристальным, немигающим взглядом заледенелых глаз магистра Смерти. Лорд Эллохар — весь острые края: линия челюсти; клыки, полные яда; смелые взгляды в глаза; холодный язык — точно змеиный, — с которого то и дело слетает болезненная правда. Это зачастую грубо, на грани животной жестокости. И как же это приятно в своей освежающей искренности и отсутствии каких-либо ожиданий. Губы, покусанные, чуть размыкаются. Хрипло и неохотно: — Когда вы вернёте меня к лорду-директору? А на его лице нет ни единой эмоции: магистр Смерти смотрит свысока. В тёмных глазах — неестественный лёд: ни улыбки, ни теплоты — лишь бездна Преисподней. — Ты умерла от остановки сердца. Самообладание с отчётливым грохотом трещит по швам. От каждой прозвучавшей буквы, от каждого услышанного слова тошнит отнюдь не в переносном смысле: мерзкий ком катается вверх и вниз. Он то подступает к горлу, то плашмя падает, и я глубоко дышу через нос, успокаивая дурные ощущения. А его глаза блестят тёмным сиянием, словно холодные блики на студёном железе. Это завораживает и пугает одновременно — мне словно становится легче, и я повторяюсь: — Когда вы вернёте меня к лорду-директору? Я жмурюсь, стараясь не плакать, но дышать всё ещё трудно, ведь чувства мне горло калёным железом прожигают — это всё совершенно бессмысленно. А лорд Эллохар молчаливой тенью неторопливо скользит — бесшумно и хищно — и останавливается у очага, заслоняя собой пламя и свет. Он садится, вытягивая ноги к огню, снимает камзол, расшитый серебряной нитью, и вдруг произносит: от его каменно-приказного тона звенит в ушах. Я не сразу понимаю, что это вопрос. — И какой ответ тебя устроит? Но язык присыхает к нёбу, как только я натыкаюсь на пронзительно-выжидающий взгляд, выжигающий во мне дыру. Сердце кувыркается и с подлой капитуляцией падает куда-то под ноги. Я молчу. — Вы меня пугаете, — словно вижу впервые. — Врёшь, — он отрезает, едва насмешливо скалясь. В голосе — сталь, в глазах — пожар, в словах — правда. Мне нечем возразить. — Я не знаю, — старательно рассматриваю свои пальцы: худые, бледные, с явно выделяющимися косточками суставов, с выступающими прожилками вен. Потом пытаюсь приковать взгляд к непонятному небу за окном, но это бесполезно. А смотреть в лицо магистра страшно, потому что я знаю, — вижу перед собой, — какие у него глаза. Холодные, отчуждённые, вымерзшие насквозь. Взгляд, который хочется выдавить из себя, выхаркать к Бездне. Но он въедается намертво, становясь частью меня самой. — Ты можешь поговорить со мной. Мне не важно, насколько, по-твоему, это глупо или незначительно, я хочу услышать об этом. Поговори со мной, — и сразу обжигающее, — пожалуйста. И просьба была не столько в словах — в голосе, в интонации и даже в недосказанности. И я хочу. Внезапно, но я очень хочу поведать ему обо всём, и я даже открываю рот — и не могу. Словно что-то хватает за горло, и не даёт произнести ни слова. Я бросаю на него мимолётный взгляд, сама ещё не осознавая безмолвную просьбу, и, слава Бездне, лорд Эллохар, похоже, всё понимает. У него такой долгий и прямой взгляд: он двигается как хищник, с почти осязаемой уверенностью, плавно, скользяще, почти грациозно и легко приподнимает меня с кровати — ощущение полёта в Бездну и полной невесомости. Правда, если он моргнёт, я разобьюсь. Он вместе со мной опускается на неровный каменный пол, и теперь я сижу на его ногах, даже не чувствуя жара пламени за спиной. — Что вы делаете? — спрашиваю с сиплым удивлением, когда его ладонь обхватывает мою шею, фиксируя, а большой палец надавливает снизу на подбородок, тем самым блокируя саму возможность опустить голову и заставляя смотреть ему в глаза. И я запоздало пугаюсь, ведь он нежно поглаживает тонкую кожу в немой угрозе над сонной артерией, отчего дрожь водопадом стекает по загривку — это движение болью отдаётся в рецепторах, но ощущается до ужаса правильно. Его губы изгибаются в бесстыдно учтивой усмешке: он чувствует мой бешеный пульс. — Хочу успокоить, — он аккуратно тянет меня за одну лодыжку, потом за вторую: так, что мне приходится практически обхватить его ногами, согнув колени. И я внезапно осознаю всю дикость моего внешнего вида: роскошная мужская рубашка из тончайшего шёлка обнажает мне бёдра. — Хватит, — просьба, приказ — непонятно. Но он хмурится, смотрит всё ещё сверху вниз обжигающе-яркими искрами и ждёт. — Дэя, — остро, на выдохе произносит магистр. Обхватывает ладонями моё лицо: бледное, потерявшее краски, устало-злое. — Что ты чувствуешь к Тьеру? Мне нужны факты. Это больно: он будто с хирургической точностью вскрывает ножом мои слабости, безжалостно сдирает ногтями кожу, чтобы взглянуть на правду — у меня пожар в грудной клетке. Ведь у меня как будто лопается внутри невидимая верёвка, сдавливавшая на протяжении стольких месяцев. Не воспаряет душа, окрылённая чувствами, а съёживается. И тихо-тихо сворачивается калачиком, жмётся боязно к стенкам рёбер, пытается по ним добраться до сердца, царапая и цепляясь когтями за лёгкие; безжалостно рвёт этот орган, вмиг ставший бесполезным. — Даже не вздумай закрываться от меня, — почти рычит магистр, а его глаза сверкают потусторонним огнём, проникающим глубоко под череп. Разве это правильно? А что такое правильно? Сидеть на коленях у магистра Смерти — это, что ли, правильно? Или может быть, проклинать своего директора проклятьем вечной страсти — это правильно? Или мир, где меня убивает собственный жених — это правильно? Интуитивно внутри толкается: он, уверенно обхватывающий ладонями моё лицо, так близко — вот что правильно. И на смену этой мысли сразу приходит другая: глупая, смешная, нелепая. — Страх. Я тихонько выдыхаю. Слово перекатывается на языке как чужое. И в противодействие всем системам логики, я наклоняюсь вперёд. Прислоняюсь лбом к его плечу, утыкаясь носом в ключицу, и закрываю глаза. Несколько секунд сидим — он замирает, — а потом он зарывается лицом в мои обожжённые волосы и обнимает, притягивая к себе. Его объятья не похожи на объятья Тьера: они не сковывают — они защищают. Поглощают меня, прогоняя прочь все мысли о лорде-директоре, парнях и задирах, о проваленных тестах, воспоминания о людях, которых уже нет, и, каким-то образом, в эти секунды мир словно сжимается — всё испаряется. Осторожно касаюсь ладонями его каменных плеч и отчаянно цепляюсь одеревеневшими пальцами за идеально выглаженную рубашку — устало, вымученно, слабо. — Безразличие, — выдыхаю совсем зыбко самое страшное, и меня наконец пробивает такая долгожданная дрожь: рот наполняется сладковатой горечью. Прикусываю нижнюю губу изнутри, ведь предательская влага отчётливыми разводами пропитывает тёмную ткань. И я чувствую, что от этого больно не только мне, но и ему. Я слепо прижимаюсь к нему, хотя разум твердит: «Оттолкни. Уйди». Куда уйти-то? Он взял и раздолбал все опоры моей жизни, заменив их собой. Он мне душу вынул, скомкал и растоптал. Просто расхреначил к Бездне. Но я только сильнее сжимаю пальцами его плечи. Потому что мне до скрученных вен под кожей нужно чувствовать, как его пальцы путаются в волосах, как касаются голой кожи на затылке, как скользят по моим щекам и плечам. В каждом его прикосновении не желание, а потребность. И от этой потребности там — внутри — перестаёт всё ломаться. И всё само собой встаёт на места. И вот уже не так больно. Не так сложно. Вроде бы. Когда на мои плечи опускается сухая и горячая ткань его камзола, я отстраняюсь и поднимаю на него глаза — спокойный и уставший взгляд. Он молчит. Я тоже. — Я спрошу один раз: камень на кольце был чёрным изначально? — он произносит, не скалясь уже привычно, до щелчка челюстей; не повышает голоса, и я чувствую, как звук резонирует у меня в груди: его лицо жёсткое, почти каменное, челюсть сильно сжата, и он старательно смягчает острые черты. Я вдыхаю и забываю выдохнуть — в ушах многократное, эхом помноженное «изначально». Оно давит, душит, стыдит. Оно — багровыми пятнами по шее, растерянным взглядом по чужому скучающе-спокойному лицу, когтями по внутренней стороне грудной клетки. И магистр позволяет мне тянуться ближе, обжигать рваным дыханием, цепляться ладонями за дорогую рубашку. И не притворяться. — Да, — мой голос срывается, тяжёлое признание свистящим воздухом застывает в трахее, царапая, сжимая и пульсируя. — Он был для меня… Всем. Я ощущаю тяжесть и тепло мужских пальцев на своей ноге, — странное, почти будоражащее натянутые нервы чувство, — острый ноготь задумчиво проводит по выступающей косточке, и я едва не вздрагиваю от утопляющей волны ощущений. — Забавно, — магистр Смерти скалится по-волчьи, и я только замечаю, насколько у него подвижные губы. — Знаешь, что это за магия? На них оттенки эмоций оседают более явно, чем в неосознанных движениях — это что-то на уровне инстинктов: окислившаяся, пропитавшая мышцы привычка — держать спину безукоризненно прямо, руки как попало, ноги вольготно. — Тьер зовёт это наследием крови… Ну, не идиот ли? Нет, эта магия далека от магии крови, Дэя. Она древнее, старше, сильнее. Это магия земли и эльфийских женщин — та, что даже древних богов поставила на колени; что позволяет нарушать законы мироздания, научных аксиом, пространства, реальности, разума… Не мужчины создали эльфийское вино, а женщины, остро осознающие, насколько суровы их мужчины, что такой слабости, как влюблённость, они себе ни за что бы не позволили, — в размеренном голосе магистра мелькает ирония. Вдруг его ладонь властно ложится на мой подбородок, рывком запрокидывая голову и заставляя смотреть прямо в потемневшие, цвета бури, глаза. Изящно-хищный жест. Его движения — это необъяснимая угроза и грация, сплетающиеся воедино. В каждом его мимолетном жесте сокрыта сталь: вот он касается подушечкой пальца моей нижней губы, и я замираю. Медленно проводит по обезвоженной и тонкой коже: она изъедена трещинами и засохшей кровью. От этой неторопливой ласки у меня внутри всё обрывается — даже в этом безобидном на первый взгляд движении скрывается сила и жгучий холод. Я замираю, уставившись на его пальцы, спокойно касающиеся кожи на виске. Мне не больно, не неприятно, не противно — это обычное прикосновение, просто я…растерялась? И мне становится страшно: слишком это странные и непонятные ощущения, они путают мысли, мешают анализировать, вносят будоражащий душу хаос, словно я лишилась слуха и зрения — всё моё восприятие сбивается к Бездне, настраиваясь на чужие прикосновения по оголённым нервам. Я вмиг облизываю огнём горящие губы, языком ощущая лишь здоровую кожу и лёгкое покалывание — словно отголосок его мимолётного касания. Слегка поворачиваю голову к лорду Эллохару, сбрасывая его пальцы, и случайно задеваю кончиком носа его подбородок: он улыбается уголками губ. — Испить с кем-то Золотой напиток до бракосочетания — ужасающее преступление, за которое в Лесах карают мучительной смертью… Виновных полностью обездвиживают, раздевают догола, лишают глаз, и лишь после палач приступает к казни: он бритвенно-острым ножом отрезает куски плоти… Один, десять, сотня и тысяча окровавленных кусков мяса и размазанных внутренностей. А осуждённый не может потерять сознание до самого конца. Красивое зрелище, — в его полунасмешливой интонации рябью прозвучали глубокие переливы. Я вздрагиваю, как от удара: перед глазами, под тонкой поверхностью век, вспыхивает размазанное воспоминание — тёмная спальня гоблинского принца, вдребезги разбитая посуда, несостоявшийся поцелуй с лордом-директором и удивительно сладкое Золотое вино на контрасте. А также издевательское, чисто гоблинское: «Жду приглашения на свадьбу» — это ощущается хлёсткой пощёчиной по лицу: жёстко и с размаху, но так отрезвляюще. Лорд Эллохар костяшками пальцев приподнимает мой подбородок, оставляя горящие отпечатки-следы на коже, и я жмурюсь — глупо и безнадёжно. Ведь стоит мне распахнуть глаза, как он с пугающей лёгкостью выхватит-выцепит из дребезжащей паутины мыслей самую жалкую: это я виновата. Внезапно я понимаю, что могу различить серый ободок его роговицы. Я смотрю на него, оцепенев в ужасе, не в силах отреагировать, пока он не дёргает меня ближе и снова не наклоняется. — Смотреть на меня. — Я вижу жёсткий прищур чужих глаз, а перед глазами — взгляд. Бешеный, дикий, с клокочущей, безудержной силой внутри. Ядовитый в своём естестве. Это не просто повеление — приказ: неподчинение будет равно измене. — Не смей испытывать вину, Риате. Это не голос. Это рык — нечеловеческий, утробный, сдавленный, как под нажимом. Я опускаю плечи. Он перечисляет все те вещи, что приносят боль, страх, горечь, — словно свершившийся факт, не имеющий больше никакого значения. Будто это можно вынести, будто с этим можно смириться. И мне действительно становится не страшно. Остаётся лишь отстранённая необходимость узнать самое главное. — Почему… Я? Между нами пропасть из непринятия, сомнений, страхов, запутанных мыслей. Просто гигантская пропасть, не так ли? Конечно, так. Но какое это всё имеет значение, когда он так близко, оскверняя своим смертельным дыханием тонкую кожу на виске? — Каких слов ты от меня ожидаешь? Насквозь лживых заверений в истинной любви одного тёмного лорда или доказательств его влюблённости? — На талию ложится рука. — Всё намного обыденней, Дэя. Он тебя захотел. Это род недуга, потребность, как голод — дикое, жестокое влечение двух человеческих тел друг к другу. — Пальцами обхватываю его запястье. — За одним исключением: ты боялась его, когда он сгорал от страсти, когда всё смешалось в кучу, в которой уже не найти ни доводов, ни логики, ни разума. — Я немного тяну его на себя. — Ведь ему не нужны людские оправдания, чтобы привязать тебя к себе. Он всё решил сам, без твоего ведома… И чувствую, как он подбородком утыкается в мои волосы, замолкая, а мне едва сдерживаемый лающий смех безжалостно выворачивает грудную клетку. За одно мгновение мир затихает, затаив дыхание. Не эйфория, не вспышка и даже не признание. Это просто освобождение — от страхов, сомнений, непринятия. И как же это легко и естественно — вот так его обнимать, забыв обо всём на свете, и прятаться от болезненной реальности: это всё лживо-ненастоящее. Я просто мягко наклоняюсь вперёд и прячу лицо в его шее, крепко обняв его. Его ладонь скользит к моему затылку — как будто для того, чтобы прижать меня к себе крепче, — и я долго сижу вот так, роняя горячие слёзы ему на горло, чувствуя, какой он уверенный, какой тёплый — на остром контрасте с вечной мерзлотой на дне его зрачков, какой надёжный — сейчас, под моими пальцами и всегда в моей жизни: бездумное спасение от заклинателей. — Именно тогда и почернело кольцо, — голос у него спокойный и низкий. Что-то прячется в его тоне — что-то грозное, намекающее на животное насилие и сломанные кости. Он стискивает зубы, и я чувствую отчётливое движение его челюсти и пробегающую по спине предательскую дрожь. Я готова сломаться. — Что со мной будет? — спрашиваю негромко, размеренным и болезненно выверенным шёпотом, но голос дрожит, постоянно исчезая куда-то, растворяясь в слезах. И оглушительно-звенящая тишина закладывает уши, стоит мне скупо выдавить: — Он не отступится. Я слегка отстраняюсь, закутываюсь неосознанно, одеревенелыми пальцами сжимая плотную ткань его камзола, и меня передёргивает: насколько же у него жёсткие черты лица. Несгибаемый холод намертво впаян в глубину кристально-голубых глаз. И за версту веет колючим льдом — таким, что кожа покрывается мурашками. Ему судорогой сводит скулы. Я выхватываю взглядом синие прожилки вен под кожей — бьющиеся, горячие, живые. А внутри меня так сильно клокочет, переливается ядом под кожей всё самое тёмное, что есть в душе, — мерзкая отрава, разъедающая нутро. Хочется отплеваться, выдрать это, но оно не уходит. — Я тоже, — голос магистра, смешанный с грудным рыком, обрушивается расплавленной плетью. — Он бросил вызов Смерти — он её получит. Я запоздало моргаю. И зачем-то киваю, чувствуя, как наконец-то расслабляются напряжённые мышцы, а по телу бьёт болезненный разряд, оголяя нервы. Почти физически ощущаю задумчивый взгляд напротив сквозь мелкую решётку ресниц, — в голове оглушающе пусто. И мне действительно хочется спать, когда древесину позади меня грозно пожирает голубой огонь, отбрасывая на стены холодные тени. Мне нужно спросить что-то, возмутиться или поблагодарить, а может даже попытаться подняться, но я лишь сильнее утыкаюсь ему в ключицу — косточку, выступающую под тёмной тканью сорочки — и ощущаю только пульсирующий жар пламени вдоль спины, ног и рук. Я обязательно встану. Позже.

За «позже» зачастую следует только одно — «никогда».