Resonance

      

«I only wanted to have fun

Learning to fly, learning to run

I let my heart decide the way

When I was young

Deep down I must have always known

That this would be inevitable»

Million Years Ago

             В начале было Слово.       И оно было совершенным, чистым. Божественным. Он помнил его красоту и силу. В годы своей ангельской юности, когда Небеса казались необъятными взору, а Земли не было и в замысле, он почитал это слово священным, следуя ему, как закону.       В начале было Слово. Он видел свет, исходивший от него и наполнявший всё сущее. Тогда не было ни теней, ни сомнений. Лишь единство с братьями и любовь Отца. Он, Люциэль, был одним из первых, сотворённых из этого света, самым почитаемым ангелом на Небесах. Он был частью идеального плана, орудием божественной воли, и был счастлив. Люциэль помнил, как пел в хоре ангелов, и Луна подпевала ему. Когда он плясал, звёзды плясали вместе с ним. Но даже тогда в глубине его души зрели зёрна сомнений.       Тик-так.       Тик-так.       Впереди — целая жизнь под покровительством Отца. Тому, кто счастлив, неведомо время. «Прошлого» ещё не существует.              В начале было Слово. Точнее — звук, который он случайно услышал, гуляя по божественным угодьям. Тонкий женский смех, сменившийся вскриком при виде змеи, вьющейся у корней древа Познания. Её светлые волосы и невинная нагота привлекали ангела больше, чем он понимал. Она, как и он, видела мир таким, каков он был на самом деле. В её глазах, глубоких и тёмных, словно бездонные колодцы, отражалась жажда знания. Всё, что ему оставалось, — лишь дать его.              Но вот Первый Мужчина был тем ещё придурком — Люциэль не понимал, как из одного праха могли получиться такой болван и такое прекрасное создание.              «В начале было Слово», — так твердили ему другие ангелы, так гласило Священное Писание. Но он знал, что за этим скрывается ложь. Слепое повиновение. Свобода, любовь, справедливость — пустые звуки и попытки подчинить себе подобных. Прикрытие деспотизма его Отца.              В его начале было не слово, а вопрос, который остался без ответа. Люциэль больше не мог быть частью Небес. Не тогда, когда ему наконец открылись глаза.              Тик-так.              Тик-так.              Время – лишь стрелки часов на циферблате. Пока ты молод, пока кровь горяча, тебе на него плевать.               Пусть в слова верят другие. Он будет верить в дела.              Вместе с ним решились пасть сотни тысяч. Люциэль — теперь уже Люцифер, в знак своего протеста — возглавил ангелов, поведя на бой против Отца. Лилит стояла рядом, и её светлые волосы развевались на ветру, будто знамя восставших. Она была его опорой, его тёмной музой. Бремя падения они приняли уже вместе.              В начале была смерть. Но в ней родилась свобода и надежда на мир, где справедливость восторжествует, пусть даже в Аду. Уж лучше быть властелином там, чем рабом на Небесах. На это понадобились жертвы, но теперь каждый был хозяином своей судьбы, архитектором собственной воли.              В начале было сомнение. Со своего трона он наблюдал за кипящим хаосом Ада. Некогда благородная идея свободы и выбора выродилась в беспредел и анархию. Ведь что есть свобода, предоставленная тем, кто к ней не готов? Пентаграм-сити погряз в хаосе и разврате прямо у него на глазах. И всё из-за них. Проклятых грешников.              Люцифер больше не хотел ни во что верить. Верить — всегда слишком больно.              Тик-так.              Тик-так.              Он чувствует, как годы его жизни тлеют в адском пламени.              В начале была надежда. Спустя века, полные разочарований и потерь, Люцифер нашёл её там, где ждал менее всего. Его дочь стала утренней звездой в тёмном царстве. Он знал, что мечта Чарли о реабилитации грешников была наивной. Но в её глазах горел тот же огонь, что когда-то и в его собственных. Та же вера в добро — даже в самых падших.              А затем была битва против ангелов, прямо как в старые добрые времена. Кругом царил хаос: ангелы, спускаясь с неба, обрушивали свой гнев на демонов, отчаянно защищавших «Отель». «Гнев», — мрачно думал он, — «но не их собственный». Их руками, как обычно, действовал Отец.              Каждый удар, нанесённый Адаму, был ответом на презрение, которое он испытывал к небесной тирании. Да, он победил. Но потом, как старая знакомая, к нему снова пришла усталость и тоска от сотен прожитых веков.              «Получай, депрессия», — хотел сказать он. Но вместо этого снова огрёб от неё по полной.              

***

             Наконец дым битвы рассеялся, открыв взору разрушенный отель. Его обитатели постепенно приходили в себя, бродя меж развалин. Глаза Люцифера метались по полю боя в поисках дочери. Плевать на всё; он должен был убедиться, что Чарли в безопасности.              Он нашёл её среди обломков. Чарли склонилась над обрушенной балкой, тщетно пытаясь сдвинуть её. С коленями, дрожащими от бессилия, она повернулась к отцу. По её щекам текли слёзы. Люцифер посмотрел, куда указывала её рука, и отпрянул прочь, как будто увидел призрака.              Или кого-то похуже.              На земле лежал Аластор. Его улыбка напоминала гримасу боли, глаза были закрыты. Старомодный костюм был порван и покрыт пылью.              — Мне жаль, Чарли.              «Что ж, полагаю, радио умолкло навсегда», — равнодушно подумал он и отвернулся, как вдруг услышал:              — Пап... Пожалуйста. Не дай ему умереть.              Чарли смотрела на него глазами, полными слёз. Как будто радио-демон мог что-то для неё значить.              — Он... он не выживет, если мы ему не поможем, — умоляюще продолжила она. — У него ещё есть шанс.              Люцифер с сомнением взглянул на Чарли. Он приблизился к обломкам и откинул балку, без труда вытащив лежащее под ней тело. Люцифер не понимал, зачем делает это. Для него радио-демон был лишь очередным грешником — пешка, не стоящая короля.              «Ради Чарли. Ты делаешь это ради Чарли».              Люцифер поднял глаза к небесам и взмыл вверх, прочь от руин, держа в руках безжизненное тело радио-демона.              Тик-так.              Тик-так.              Тик-так.              Кажется, он и вправду стареет.              В начале было искупление.