В поисках чего-то важного

       Краткое содержание: До сорокового дня рождения осталась всего неделя, и Брайан не в настроении. Джастин изо всех сил старается переубедить его и добивается успеха… во многих смыслах этого слова. Часть 1 Брайан       — Есть и худшие вещи, которые могут случиться, чем день рождения, Брайан, — произносит Джастин, закатывая глаза.       Он твердит это уже несколько недель. Вообще-то, все повторяется из года в год. Это цикл, который мы довели до совершенства — приближается мой день рождения, и я боюсь его до глубины души. Солнышко пытается меня успокоить, но, к сожалению, терпит неудачу, а потом компенсирует подарками и празднествами. После этого страшного дня, я стараюсь забыть, каким чертовски старым становлюсь и балую себя вкусным, восхитительным отрицанием. Промойте и повторите процедуру. Усилия Джастина с каждым годом становятся все убедительнее и лучше, и я очень люблю его, но это все еще мало помогает унять мою боль. Старение неизбежно, но это же чушь собачья. Я не хочу быть частью этого.       — Сказал двадцативосьмилетний парень, — огрызаюсь я, вызывая у Джастина разочарованный стон.       Я повторяю это уже в пятый раз за сегодня и, наверное, в пятидесятый на этой неделе. Он вырывает свою руку из моей и ускоряет шаг. Мы идем домой из клуба, последняя остановка в сегодняшней части моего бесконечного дня рождения, «Бонанца»*, которая обречена длиться две недели. Две недели. Две гребаных недели напоминаний о том, что мне исполняется сорок. Ощущаю себя так, как будто весь мир сговорился вонзить нож мне в спину так глубоко, как только возможно.       Все началось вчера с вечеринки на работе. Вечеринка-сюрприз, не меньше. К сожалению, это вынудило меня рассмотреть вопрос о понижении в должности или увольнении Синтии — как она могла допустить, чтобы со мной случилась неожиданная вечеринка, я никогда не пойму. Особенно если цифра сорок кричит с транспаранта и плавает по всему помещению в виде цифрообразных воздушных шаров. Тьфу.       Несмотря на извинения, Синтия заявляет, что это был волевой результат встречи умов между художественным отделом и несколькими моими любимыми клиентами. Теперь они все равно что мертвы для меня. Особенно те, кто решился на эти глупые блядские воздушные шары.       Сегодня день Джастина, только мы вдвоем. В своей очень решительной и амбициозной манере, в этом году праздничные мероприятия, направленные на то, чтобы переплюнуть прошлогодние, увенчались бОльшим успехом. Я бы солгал, если бы сказал, что мне это не нравится — мне всегда нравится то, что он делает для меня. В конце концов, что тут не любить: день начинается с позднего завтрака в постели и заканчивается танцами до глубокой ночи? В промежутке — ебля и подарки, ужин в моем любимом ресторане, и так много минетов, что я уже сбился со счета. Удивительно, что мы все еще стоим на ногах, и все же он обещает еще больше секса, как только вернемся домой. Это именно тот день рождения, который я могу вынести. Без плакатов и воздушных шаров — никакого дерьма. Может быть, в следующем году мы уедем куда-нибудь далеко, туда, куда все остальные и их безвкусные идеи о праздновании не смогут последовать за нами.       Конечно, есть кое-кто, кто этого не потерпит, и это мой одержимый днем рождения отпрыск. В следующую субботу, в самый страшный день, Гас будет здесь вместе с Линдс, Мел и целым списком мероприятий по случаю Дня рождения, которые почти наверняка включают в себя плакаты и воздушные шары. Хотя Джастин отказывается раскрывать какие-либо конкретные детали, он предупредил меня, что планы Гаса на празднование «тревожно традиционны». Я могу себе представить, что это может повлечь за собой. Мой сын — самый большой поклонник дней рождения в мире. Он никогда не встречал баннер или воздушный шар, который бы ему не понравился, и приобрел большую страсть к серпантинам, бенгальским огням, кексам и поющим свечам. Как бы сильно я его ни любил, содрогаюсь от этой мысли. Если он появится в следующий уик-энд с сорока кексами или тортом с сорока поющими свечами, то, возможно, мне придется отречься от него. Может быть. Ну, наверное, нет, потому что я очень люблю этого ребенка. Но его страсть к дням рождения вызывает головную боль. Джастин постоянно твердит, что одиннадцатилетние дети все такие, но это не утешает, потому что упорно напоминает, что у меня есть одиннадцатилетний сын.       У меня одиннадцатилетний сын, и мне уже почти сорок.       У МЕНЯ ОДИННАДЦАТИЛЕТНИЙ СЫН, И МНЕ УЖЕ ПОЧТИ СОРОК!       Блядь, блядь, блядь, блядь!       Я начинаю выражать возмущение Джастину, но, по-видимому, он достиг своего предела и продолжает шагать вперед с лицом, ставшим темнее тучи.       — Предпочитаю играть капризного ребенка, а не взрослого сорокалетнего мужчину, — огрызаюсь я, — ты сказал, я могу получить все, что захочу, дорогой. Может быть, мне хочется жаловаться и стонать.       — Тебе хочется жаловаться и стонать? Это все, что ты делал весь последний месяц!       — Не вижу, чтобы ты отдавал мне должное за проявленную сдержанность, — протягиваю я, — я хотел жаловаться и стонать об этом весь последний год.       — Неужели ты правда не понимаешь, как это по-детски и бессмысленно?!       — Возможно, ты поймешь, когда стукнет сорок и твоя жизнь, по сути, закончится!       Джастин фыркает и качает головой.       -Ты же знаешь… Я бы спросил, серьезно ли ты это говоришь, но это напрасная трата времени. Конечно, ты достаточно циничен, чтобы думать, что твоя жизнь «по сути закончена». Господи, Брайан, — он тяжело вздыхает, достает сигарету и держит ее между губами, пока ищет зажигалку, — хоть раз попробуй свои силы в оптимизме. Я знаю много того, чему можно радоваться, но тебе все равно. — Я собираюсь отметить, что оптимизм — это игра для молодого человека, и что со следующей субботы я буду воистину далек от этой категории. Но внезапно Джастин бормочет: — Я действительно пытался сделать сегодняшний день приятным, но, по-видимому, для тебя это ни черта не значит.       Вот черт. Я не хотел, чтобы он так думал. Позволяю ему затянуться, прежде чем выхватить сигарету, демонстративно бросить ее и раздавить каблуком. Джастин свирепо смотрит на меня. Я выуживаю у него из кармана зажигалку вместе с пачкой и прячу их в свой карман.       — Ты больше не куришь.       — Отъебись, — шипит он, глядя вниз по улице.       — Прости, если я не так весел и бодр. — Я протягиваю руку и касаюсь его поясницы. — Но это не значит, что сегодня все не было замечательно. Сегодня все было идеально, — при этих словах он немного оживляется. Я обнимаю его одной рукой, — возможно, я был бы в лучшем расположении духа, если бы… мне не осталась неделя до сорока лет.       — Какая великая трагедия!       — Сказал двадцативосьмилетний парень!       — Я не хочу с тобой ссориться! — восклицает Джастин, замирая и выпутываясь из моих объятий. — Это не то, что мы должны делать сейчас. Или… вообще когда-либо. Ненавижу ссориться с тобой.       — Тогда давай не будем.       — Ладно, давай не будем. Ты можешь помочь в этом, не бросаясь в яму отчаяния из-за дня рождения.       — Мой…       — Твой сороковой, я знаю! Черт возьми, Брайан, это же просто цифра. Это еще не конец проклятого мира.       — Сказал…       — Если ты еще раз упомянешь мой возраст или свой, клянусь Богом… — Джастин оборвал себя прежде, чем он успел произнести какую-нибудь угрозу, но подтекст достаточно ясен. Он беспомощно смотрит на меня, потом отворачивается. — Давай просто оставим это.       Следующий квартал мы проходим молча. И еще один. Ненавижу это. Я протягиваю руку и касаюсь его запястья, проверяя реакцию. Он не отстраняется, поэтому провожу пальцем по его предплечью. Крошечный намек на то, что на его губах играет улыбка. Я переплетаю наши пальцы и крепко сжимаю его руку. Он прижимается ко мне и позволяет поцеловать себя.       — Мне понравилась каждая часть сегодняшнего дня, — бормочу я, крепче сжимая пальцы, — я люблю тебя за то, что ты делаешь все это для меня. И когда говорю, что это было идеально, я имею в виду именно это.       — Но ведь есть какое-то «но», не так ли? — он смотрит на меня подозрительно.       — Но лучше бы мне не было этих гребаных сорока.       Джастин стонет и раздраженно смеется:       — Ну, у тебя есть еще неделя. Найди утешение в следующих семи днях.       — Этого и близко недостаточно. В конце концов, это всего лишь отсрочка казни.       Он вздыхает, и мы снова погружаемся в тишину, хотя теперь она уже не такая болезненная и более мирная. Джастин ныряет ко мне подмышку и остается рядом всю дорогу до дома. Не доходя до нашего здания, он останавливается и бросает взгляд на карманы моего пальто.       — Есть ли у меня шанс получить сигарету? — самым кокетливым тоном спрашивает он.       — Только одну, — решительно повторяю я, — ты должен бросить.       — Ты должен бросить, — угрюмо повторяет он.       Я достаю две сигареты, прикуриваю их и протягиваю одну Джастину. Глядя как глубоко он затягивается, я дотрагиваюсь до его плеча и спрашиваю:       — Неужели так плохо хотеть, чтобы ты был здоров?       — Ты просто хочешь посмотреть, как я доживу до сорока, чтобы потом тыкать мне это в лицо, — ухмыляется он.       — Ну ладно, давай просто посмотрим, насколько ты будешь спокоен, лежа по пояс в могиле.       — С каких это пор сорок — «по пояс в могиле»? Господи, Брай, — он делает паузу, внимательно наблюдая за мной. — Мне неприятно это говорить, и я знаю, что ты возненавидишь меня за это, но ты напоминаешь мою маму.       — Есть худшие вещи, чем провести сравнение между мной и Дженнифер, — пожимаю плечами я.       Джастин улыбается.       — Да, я и забыл, как сильно ты любишь мою маму, — он говорит это в шутливой манере, но это правда. Я не спорю, и он снова улыбается, — мама всегда так сокрушается, что стареет. Она прочитала в какой-то книге или журнале, или еще где-то — автор сказал, что отказывается лгать о своем возрасте, потому что хочет получить кредит за каждый проклятый год**.       — Может она тоже хочет взять в кредит горсть моих денег?       Джастин смеется и качает головой, глядя на меня.       — Ты просто невозможен.       — Это не очень оптимистично с твоей стороны, Солнышко.       Он ухмыляется и поднимает сигарету, стараясь затушить ее не докурив. Я одобрительно киваю и следую его примеру. Джастин хватает меня за пояс и притягивает к себе, впиваясь поцелуем. Если он вообще бросит курить (чего я, блядь, постараюсь добиться), я буду скучать по его сегодняшнему вкусу. Я наслаждаюсь мягким дымком, глубоко целуя его. Он отстраняется, но далеко не уходит. Я прижимаюсь носом к его носу, соприкасаясь с ним грудью. Джастин зацепляет пальцами пояс джинсов, лаская мое бедро.       — Знаю, что уже говорил это сегодня, но хотел бы повторить еще раз… ты позволишь мне поздравить тебя с Днем рождения?       — Позволю, — разрешаю я, — но завтра мы серьезно поговорим о том, что я сбриваю несколько лет с моего возраста.       — Сорок — это не так уж плохо.       Я молчу (не знаю, что еще можно сказать), Джастин отступает назад, говоря:       — Не хочу изводить тебя и запугивать. Если ты действительно хочешь оплакать свою «потерянную молодость» и тоску по приближающимся сорока годам, я тебе позволю. Но думаю, что мы были вместе достаточно долго, чтобы я, по крайней мере, получил право голоса. Есть ли какой-нибудь шанс, что ты разрешишь мне высказать свое мнение, не отвергая как пустоголового и наивного двадцативосьмилетку?       — Я бы никогда, — говорю я очень твердо, — не подумал о тебе как о «пустоголовом» или «наивном».       — Значит, ты меня выслушаешь? — слегка улыбается он.       — Конечно, — я машу рукой, давая ему возможность продолжать.       — Отлично, — Джастин благодарно улыбается мне, прислонившись к стене нашего дома, — я знаю, что ты всегда был одержим идеей быть «молодым и красивым». И знал, что этот день рождения не будет простым. И то, что я сейчас скажу, может не иметь ни малейшего значения, но я бы возненавидел себя, если бы не попытался, — он слегка отодвигается, его глаза блуждают по мне, — не думаю, что смогу что-то сделать, чтобы убедить тебя, сорок лет — еще не конец света… Я имею в виду, что ты буквально дергаешься каждый раз, когда я это произношу. Сказать, что это патология — было бы огромным преуменьшением. Так что отставлю твою зацикленность на молодости в сторону на мгновение — это выше моего уровня понимания, в любом случае. Таким образом, остается красота — вторая половина одержимости, окружающей Брайана Кинни.       Я наклоняюсь и предупреждаю:       — Ты говоришь это даже с недостаточным почтением, Солнышко.       — Извини, — хихикает Джастин. Он прочищает горло и повторяет благоговейным шепотом, с драматической интонацией и вскидыванием рук: — Брайан Кинни…       — Гораздо лучше, — говорю я, и мы разражаемся смехом.       Поток машин проносится мимо, освещая нас обоих. Когда свет рассеивается над Джастином, я вижу нежный взгляд на его лице. С обожающей улыбкой он вспоминает:       — Ну, Брайан Кинни, я помню, как впервые увидел тебя, как будто это было вчера. Я смотрел на тебя, а ты смотрел на меня. Так, что я как будто видел себя твоими глазами. До сих пор не знаю, как это описать. Никогда не видел ничего подобного. И я не мог поверить, что это на меня ТЫ так смотришь, что это Я тебе нужен. Ты был так охуенно великолепен — я не думал, что когда-нибудь увижу что-то или кого-то столь же красивого, — он слегка посмеивается, — но тогда, конечно, тебе необходимо было доказать, что я ошибаюсь. Но я должен был узнать тебя поближе. Должен был быть с тобой. Быть твоим, блядь, приятелем, другом, твоим партнером, твоим женихом и… всем, что было между ними. И думаю, что лучше всего было бы описать ту первую ночь, когда мы встретились так… как будто тогда все было черно-белым, а теперь ты в полном цвете. Тогда ты был прекрасен, но теперь еще более потрясающий. Ты самый великолепный, чудесный, завораживающий мужчина в мире. И мне просто повезло, что с каждым днем, который я провожу с тобой, ты становишься еще лучше. — Джастин замолкает, и его губы складываются в нежную улыбку. На улице тихо, в тусклом освещении его глаза кажутся влажными, а может, это просто мое воображение. Он делает глубокий вдох и признается: — И то, что мне нравится в днях рождения — что это еще один год, который я могу назвать нашим. Еще один год, открывающий какой ты удивительный. Я люблю ту жизнь, которая у нас есть, и мне нравится, что она становится все лучше и лучше. Я люблю тебя таким, какой ты есть, люблю нас какие мы есть, люблю себя таким, какой я с тобой. Я совершал поступки и становился таким, каким никогда не думал, что смогу стать. И я не собираюсь говорить, что не смог бы сделать это без тебя, потому что знаю, как сильно ты ненавидишь это созависимое, самоуничижительное дерьмо. Но скажу, что не хотел бы прожить эту жизнь без тебя в ней. Переезд в Нью-Йорк, покорение мира искусства, стать отцом Гаса и все остальное, что мы делали вместе… Я просто так рад, что ты был рядом со мной в эти моменты. Я люблю тебя. И неважно, сколько тебе лет — сорок, пятьдесят или шестьдесят, да хоть сто десять! Это не имеет значения. Я всегда буду любить тебя. — Мимо проезжает машина, ее фары разбрызгивают свет на нас двоих. Я испытываю искушение отвернуться, чтобы он не заметил слез в моих глазах, но не отворачиваюсь. Джастин трогает меня за руку нежно и заканчивает шепотом: — Ты можешь считать себя древним и дряхлым, но я этого не вижу. А вижу лучшую версию моего партнера. Так что, может быть, ты просто позволишь мне поздравить тебя с днем рождения? Потому что даже если ты не вполне готов к этому возрасту, я рад, что сегодня ты выглядишь еще красивее, чем когда-либо. Я люблю тебя сейчас больше, чем когда-либо прежде. И мне бы очень хотелось, чтобы мы отпраздновали все это вместе. Хорошо?       — Хорошо, — соглашаюсь я, мое сердце колотится в груди, угрожая подскочить к горлу, — но есть еще одна вещь.       — Все, что угодно, — обещает он, его улыбка подобна чистому солнечному свету.       Я возвращаю ее, как только опускаюсь на колено и беру его руки в свои:       — Выходи за меня… Часть 2 Брайан       — Выходи за меня.       Это не то место, где я ожидал увидеть себя сегодня вечером: на коленях на тротуаре, сжимая руки Джастина, и мое предложение, зависшее между нами. Как только эти слова слетают с моих губ, меня охватывает шок. На долю секунды, я замираю. Я делаю тебе предложение?       Я делаю тебе предложение.       Конечно, я делаю тебе предложение. Я точно не планировал этого, но теперь просто не представляю никакой другой способ.       — Ч-что? — спрашивает Джастин, широко раскрыв глаза.       — Выходи за меня, — повторяю я, поднося его левую руку к губам.       Рот Джастина широко раскрыт; его губы продолжают двигаться, как будто он разрывается между желанием сказать что-то или улыбнуться, и не может выбрать.       Поскольку он лишился дара речи, полагаю, что должен сказать нечто большее, чем просто эти три слова. Но с чего же начать? Джастин обладает непревзойденным талантом говорить и показывать, что он чувствует. А я, с другой стороны, удивляюсь каждый раз, делая что-то, чтобы выразить, как много он для меня значит. Мне часто кажется, что я играю в догонялки, беспомощно гоняясь за установленными им стандартами. А после сегодняшнего вечера? После этой невероятно проникновенной речи, которая каким-то образом сумела искоренить все мои нелепые тревоги по поводу старения? И как я вообще смогу с этим сравниться? Возможно, проведу остаток жизни, пытаясь восполнить то, что он дал мне сегодня. Сложная задача, это точно. Начинаю с того, что говорю:       — Я чертовски люблю тебя. Ты даже не представляешь насколько сильно я люблю тебя. Я люблю тебя. И как бы мне ни нравилось быть твоим партнером, я хочу, чтобы ты стал моим мужем.       Муж. Как только я это произношу, его глаза загораются. Улыбка, которая таилась на его губах, расцветает на глазах. Блядь, спасибо. Я хотел сказать это уже целую вечность, как мне кажется. Это то, чего я никогда не планировал, но вот мы здесь — я хочу, чтобы он стал моим мужем.       Это слово, которое раньше не имело ничего, кроме негативных коннотаций***, казалась ассимиляционистским, пораженческим, пахнущим нелепой нормальностью и приторной созависимостью. Чаще всего, как я помню, его использовала моя мать — «до тошноты». Она говорила это с чувством поклонения которое обычно выдавало ее религиозный фанатизм. Муж. Муж с большой буквы «М», например: «Это мой муж, Джек Кинни». Она объявляла об этом с большой гордостью, когда они играли в притворство и представляли единый фронт на публике. Они были идеальны, посещая светские сборища рука об руку, не показывая никаких признаков лютой ненависти друг к другу. Именно дома оба показывали свое истинное лицо во всей отвратительной красе — ругаясь и крича, они кружили друг против друга, как два зверя в клетке, жаждущие сожрать соперника. Мы с Клэр слушали это из любого безопасного места, которое могли найти; когда были маленькими, мы прятались под ее кроватью или ползком пробирались за кладовку, держась за руки. Когда выросли и разошлись в разные стороны, остались верны своей обособленности и старались не обращать внимания на крики и грохот, в то время как мать визжала: «Что ты за муж?!» А потом: «Что же ты за отец такой? Что же ты за человек?» Хорошие вопросы, но с таким же успехом она могла кричать на кирпичную стену. По крайней мере стена не будет мстить и не сделает ее больной и сломленной, избитой и побежденной.       А еще было то, как она разговаривала с нами. Клэр нужно было найти хорошего мужа. Клэр росла с этим и только с этим на уме. Ей каким-то образом удалось найти мужа самой, и он был почти такой же дрянью, как и наш собственный отец. Она выродила двух дерьмовых детей, которые, вероятно, вырастут хреновыми мужьями, тем самым увековечивая гротескный цикл ядовитой зависимости наших родителей, запатентовав и усовершенствовав его.       А потом она сказала: «Однажды ты станешь замечательным мужем, Брайан».       Моя мать часто повторяла это, как мантру, как спасательный плот, за который цеплялась. Как будто я вырасту, встречу девушку, женюсь, и стану всем, чем мой отец не мог быть. Как будто я был решением для ее неразрешимых проблем. Она повторяла это снова и снова — умоляя, молясь, обещая — и никогда на самом деле не смотрела на меня. Конечно, иногда она хватала меня за плечи и смотрела прямо в глаза, произнося эту нелепую клятву, но мне всегда казалось, что она смотрит сквозь меня, не желая видеть мое сопротивление и отвращение. Мать никогда по-настоящему не видела меня таким, какой я есть. Я не хотел быть ничьим замечательным мужем. Не хотел быть решением ее проблем и ответом на ее молитвы. И я уж точно не хотел превращаться в них — в Джека и Джоан Кинни — самых несчастных людей, которые когда-либо существовали, и становящихся еще более несчастными в своем неизбежном сосуществовании.       Я на мгновение задумываюсь, что бы подумала мать, если бы увидела, что я делаю предложение Джастину. Впрочем, к чему ломать голову над этим вопросом? Совершенно ясно, черт возьми, что она обо мне думает. Ее молчание прошедшие шесть лет говорит о многом. Джастин иногда спрашивает, все ли со мной в порядке, и я отвечаю, что конечно же я, блядь, в порядке. Это первый раз, когда она действительно дала то, что мне нужно. Это безмолвие чертовски предпочтительнее любой ее бредовой диатрибы**** о плане Христа и о том, что происходит с грешниками вроде нас с Джастином. Но это не имеет никакого отношения к моей матери. Я стою на коленях на улице не из-за нее или вопреки ей. Из-за Джастина. Для Джастина. Для него, и для меня, и для нас. И еще, потому что он в одиночку придал слову «муж» новое значение. Я слышу его, произношу, и оно больше не напоминает о моей долбаной «семье». Оно напоминает мне о Джастине и какой могла бы быть наша жизнь. Вместо того, чтобы звучать как ловушка или ложь, оно наполнено обещанием, его образами — моего партнера, лучшего друга, настоящей семьи. Оно на кончике моего гребаного языка, и в последнее время все чаще приходится сдерживать себя, чтобы не сказать: «Это мой муж, Джастин», потому что технически это не так. Но, черт возьми, разве я не хочу, чтобы он им был? Хочу, потому что нет никого лучше. Никто другой даже близко не может сравниться с ним.       Помню, когда мы впервые встретились, я подумал, что он красивый, помню, как познакомился с ним и поверил, что он храбрый, умный и блестящий. Эти слова подходили тогда как заклинание, но сейчас этого совершенно недостаточно. Он еще более красивый, более храбрый, более яркий, чем был раньше. И как раз в тот момент, когда я думаю, что не могу обожать его сильнее, проходит еще один день, и я обожаю его еще больше.       Слова ускользают от меня, и я остаюсь с воспоминаниями — фрагментами воспоминаний, которые рождаются в моей памяти всегда, когда думаю о Джастине. Что его улыбка, ярче самого света и так чертовски опьяняет. Что я мог бы вполне счастливо утонуть в нем. Как он заставляет меня смеяться. Как я заставляю его смеяться! Как он смотрит на меня, как будто действительно видит насквозь, как будто знает меня вдоль и поперек.       А еще есть язык, которым мы овладели — я все еще борюсь с ним, когда мы случайно говорим в унисон или он заканчивает мои предложения. Но когда начали носить кольца, мы создали бессловесный язык, состоящий исключительно из прикосновений. Он берет меня за руку, или я его, и мы проводим по обручальным кольцам, сигнализируя друг другу — давай выбираться отсюда, ты в порядке? Я люблю тебя, ты мне нужен, я с тобой.       Когда его нет рядом, я смотрю на свое кольцо или прикасаюсь к нему, и это мгновенно напоминает о том, что у нас есть. Я думаю о Джастине в моих объятиях, целующем меня, прикасающемся ко мне, любящем меня. Я думаю о квартире и о том, как он превратил ее в наш дом, полный жизни, энергии и тепла. Или о сыне и о том, как Джастин помог нам стать семьей, настоящей семьей, такой, о какой я всегда в глубине души мечтал. Или о крошечных, глупых вещах, о которых я никогда не скажу вслух, например, как сильно люблю, вернувшись домой, обнаружить его танцующим на кухне, пока он готовит; как и следы краски, которые нахожу повсюду на его теле после сеанса живописи, и как мне нравится искать их; как забота, которую он вкладывает во все, будь то его работа, или подарок для Гаса, или рождественские открытки для семьи, или письмо Дафне. Все эти вещи и бесчисленное множество других — я вижу их, ищу их, и… влюбляюсь в него снова и снова.       Я думаю о том, как хорошо его изучил, и целый человек, которого я воспитал, стоит прямо передо мной… И я знаю его лучше, чем кто-либо другой. Он мой, а я его. Сама мысль об этом когда-то заставляла чувствовать себя уязвимым, и я сопротивлялся этому, сопротивлялся ему, сопротивлялся нам. Боролся с ним, раня нас обоих. А сейчас, не могу поверить, что когда-то пытался противостоять.       Сейчас я чувствую себя в безопасности. Он дал мне это. Его слова эхом отдаются в моей голове: «Я всегда буду любить тебя». А я всегда буду любить его. Даже если он откажется от моего предложения. В конце концов, это неожиданно, и я знаю, что Джастин давно смирился с тем, что мы будем партнерами. Я действительно задаюсь вопросом, на мгновение, а если именно этого он и добивается. Может быть, он собирается отвергнуть меня. Может быть, это все еще не подходит нам. И «партнеры» для него достаточно, а может быть, он ничего не говорит, потому что пытается понять как отказать, не раздавив меня?       Но потом я вижу улыбку на его лице и слезы в глазах. Чувствую его руки в своих и провожу по его безымянному пальцу, касаясь кольца. Он делает то же самое, снова и снова кружа вокруг золотого ободка, его улыбка растет, пока не становится ослепительно яркой. Он не собирается отказывать. Он хочет этого так же сильно, как и я.       Я повторяю эти слова еще раз, и они кажутся мне чертовски правильными:       — Выйдешь за меня?       — Да, — отвечает Джастин, восторженно смеясь, — да, да, да, да.       Он рывком поднимает меня на ноги и бросается в мои объятия, прижимаясь ко мне, впиваясь губами в мои губы. Слезы текут из его глаз, стекая по моим щекам. Или, может быть, это я плачу? Впрочем, это не имеет значения. Все дело в том, насколько я уверен в нем, в нас. Джастин целует меня и смеется снова и снова, красивый и смелый, яркий и блестящий — по меньшей мере. Через смех и слезы, он повторяет это еще раз, и это кажется таким чертовски правильным:       — Да! Часть 3 Джастин       — Выходи за меня.       Как только эти слова слетают с губ Брайана, я забываю как дышать. Клянусь, я чувствую, как сердце замирает в груди и перестает биться. Мы на улице перед нашей квартирой, а Брайан Кинни стоит передо мной на коленях и предлагает пожениться — и мое сердце останавливается.       А потом я вижу выражение его лица, и сердце возвращается к жизни, колотясь бешено и бесконтрольно. Я никогда не видел взгляда настолько наполненного любовью, ни от Брайана, ни от кого другого. Я даже не знал, что такая любовь вообще возможна до этого момента. И так увлекся невиданной нежностью и обожанием в его глазах, что почти забыл вопрос. Но чувствуя тепло его рук, держащих мои, вспоминаю. Он просит меня выйти за него. Погодите, он… что?       — Ч-что? — ошеломленно бормочу я.       Уверен, что позже он будет смеяться надо мной за это, но сейчас просто улыбается и повторяет:       — Выходи за меня.       Он подносит мою левую руку к своим губам и целует ее. Я теряю дар речи. Интересно, слышит ли он как бьется мое сердце, потому что оно стучит так сильно, что вот-вот вырвется из моей чертовой груди.       — Я охуенно сильно люблю тебя, — вот что он говорит дальше, и я не просто слышу, я чувствую это. Его слова обжигают, как лесной пожар, и вдруг я весь загораюсь. Брайан знает, как это действует на меня, поэтому ухмыляется, а потом признается: — Я люблю тебя. Я люблю тебя. И как бы мне ни нравилось быть твоим партнером, я хочу стать твоим мужем.       Мое сердце сжимается при слове «муж». Это не просто слово, не просто факт, что Брайан говорит это, но… то, как он это произносит. Как будто жаждет этого. Как будто бесконечно долго ждал возможности и готов ухватиться за нее обеими руками. И вот теперь Брайан Кинни стоит на коленях передо мной и просит выйти за него замуж. Я все еще не обрел дар речи, но чувствую, как улыбка растягивается на моем лице. Ловлю себя на том, что представляю, как это будет — мой муж, Брайан. Улыбка становится еще шире. О боже, я даже не осознавал до сих пор, что хочу этого так сильно — до боли. Даже прямо здесь передо мной, в пределах моей досягаемости, это причиняет боль. Как и всегда, когда мне больно, я смотрю на Брайана. Любовь в его взгляде подобна объятию. Мало того, это как обещание. Он проводит пальцем по моему кольцу, нашим личным безмолвным языком, и я делаю то же самое в ответ.       — Выйдешь за меня? — снова спрашивает он.       Надежда, звучащая в словах, заразительна. Это кажется таким правильным. Я не хочу заставлять его ждать ни одного мгновения дольше.       — Да, — говорю я, смеясь, и мой голос срывается, — да, да, да, да!       Я крепко хватаю его за руки и поднимаю на ноги, торопясь сократить то небольшое расстояние, что осталось между нами. Прижимаюсь губами к его губам, вкладывая в поцелуй все, что накопилось внутри. Один из нас плачет… или, может быть, это мы оба. Я целую его снова и снова, мое сердце все еще стучит, восторг пробегает через меня. В экстазе я повторяю это еще раз:       — Да!       Он смеется и обнимает меня, одновременно отрывая от земли. Он не ставит меня обратно до тех пор, пока не заканчивает целовать, причем, так крепко, что, вероятно, оставит синяки. Мне плевать, черт возьми. Все о чем я могу думать: мы помолвлены. Мы собираемся пожениться. Брайан Кинни будет моим мужем.       Это был долгий день. Я удивлен, что мы оба все еще в сознании после всего, что было — много часов траха, беготня по городу и ночные танцы. Если бы это была любая другая ночь, может быть, мы бы упали замертво. Но сегодня мы бодры как никогда, и я не могу дождаться, когда Брайан — мой жених — поднимется наверх, чтобы продолжить праздник. Я хватаю его за рубашку и тащу к входной двери нашего дома.       — Пойдем праздновать. ***       Два часа и чертовски много «празднеств» спустя, мы, наконец-то, изматываем друг друга. Приходя в себя, Брайан лежит на спине, а я на боку — расслабляюсь и наблюдаю, как поднимается и опускается его грудь.       Я никогда, никогда, никогда не думал, что мы вернемся к этому снова. Когда переехал в Нью-Йорк, то выбросил мысль о женитьбе из головы, и старался держаться как можно дальше от наших отношений. Во-первых, это казалось огромной гребаной ошибкой. В то время как дни проходили в мире искусства, в стремлении завоевать его, в борьбе за него, стирая пальцы до костей — ночи тратились на то, чтобы скучать по Брайану, ругая себя за то, что оставил его в Питтсбурге. Телефонные звонки и случайные визиты не были такими уж редкими, но этого было недостаточно. Я хотел, чтобы он был рядом, хотел его все время. В самые одинокие ночи даже жалел, что мы не поженились и не уехали жить за город.       А потом появился он сам. Переехал в Нью-Йорк ради меня. Брайан Кинни переехал в Нью-Йорк для того, чтобы быть со мной. Внезапно у «Киннетика» появился офис на Манхэттене, и мы вместе искали квартиру (после того, как он так любезно назвал мою студию «абсолютной дерьмовой дырой, в которой меньше места, чем в гребаном спичечном коробке»), и Брайан все время был рядом. Все вращалось вокруг работы и секса. Он был идеальный. Я привык просыпаться с ним и слышать, как он говорит, что любит, прежде чем уйти на работу, как будто это была самая простая вещь в мире. Это стало настолько естественным и неизбежным, что я уже начал забывать, что было время, когда Брайан не мог произнести этих трех замечательных слов.       Еще более захватывающим было наблюдать, как он упорно трудится — над созданием своей империи, над тем, чтобы быть самым хорошим отцом для Гаса. Если мы не работали или не трахались, он звонил Гасу и расспрашивал его как прошел день. Таскал меня по дому ФАО Шварц***** в поисках идеального подарка для сына, и посылал Мел и Линдс билеты на самолет, чтобы они могли прилететь и навестить нас. И когда они прилетали, Брайан набирал все больше и больше очков, как супер папа. В какой-то момент, во время второй ночи их третьего визита и на полпути к пятой подряд игре Брайана и Гаса в «парашюты и лестницы», Мел отвела меня в сторону и сказала:       — Это лучший эпизод экстремального преображения, который я когда-либо видела. Спасибо, детка.       Черт, интересно, что она скажет, когда узнает о нашей помолвке. Вообще-то, меня больше интересует, что скажет Гас — особенно после того, как я приложил столько усилий, чтобы убедить его в том, что мы с Брайаном не предназначены для брака. Это будет очень интересный разговор.       До сих пор помню день, когда Гас стал моим сыном. У меня сохранилось письмо, которое он прислал, спрашивая, хочу ли я стать его отцом. Я всегда буду помнить, как он был счастлив, когда я сказал «да», как он кричал в трубку, что это был лучший день в его жизни. Вот тогда-то я и подумал, что у меня есть все — все до последней мелочи, какую я мог бы когда-нибудь пожелать. До сих пор.       Конечно, Брайану придется доказать, что я ошибаюсь. А я-то думал, что быть партнерами, жить вместе, покорять Нью-Йорк и воспитывать самого лучшего ребенка в мире вместе — было достаточно. Думал, что достаточно носить кольца и иметь наш маленький секретный язык. Что зарезервировать нашу кровать для нас и только для нас — было достаточно.       Теперь я лежу рядом с ним и представляю, как он делает предложение с непередаваемым выражением на лице, произнося слово «муж», как будто для него это самое значимое на свете. Теперь это все, о чем я могу думать. Хочу этого больше всего на свете… ну, это почти правда. Я хочу этого больше всего на свете, но при одном условии.       — Пообещай мне кое-что, — я протягиваю руку и провожу по контуру его бедра, скользкого от пота.       — А? — Брайан бросает на меня быстрый взгляд и недоуменно хмурится. — Напомни, как тебя зовут?       — Ты… — Набрасываюсь я на него. — Ты засранец, Брайан Кинни.       — Прости, прости, — повторяет он, и на губах появляется намек на ухмылку, — ты же Джейсон, верно?       — Иди на хуй!       Он смеется, отбиваясь от меня, когда я пытаюсь его пощекотать.       — Эй, это ты выебал мне мозги. Возьмите на себя некоторую ответственность.       — Засранец, — я крепко целую его, — ты меня слушаешь?       — Возможно, — протягивает он, злобно ухмыляясь.       — Хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал, — я многозначительно тычу в него пальцем и добавляю: — Это важно для меня.       — Все, что угодно, — отвечает он снова искренне и ласково.       — Не хочу, чтобы ты думал, что должен измениться только потому, что мы собираемся пожениться. Я хочу тебя, — говорю я настойчиво проводя пальцем по его влажной от пота груди, — а не какую-нибудь интерпретацию книжки с картинками под названием.«Брайан Кинни».       — Меня это вполне устраивает, Солнышко, — ухмыляется он.       — Хорошо, — я целую его, проводя рукой по волосам, — в прошлый раз было так, будто ты вырвал половину своих страниц. Не то чтобы я не оценил усилий, но я хочу тебя всего целиком. А не какую-то хреновую цензурированную версию.       — Я весь твой, — обещает он, закрывая глаза.       Уже очень поздно. Или очень, очень рано, как мне кажется. Задумываюсь на мгновение не рассказать ли о том, что никогда не думал, что мы вернемся к этому снова? Но мы и не вернулись. Там, где мы сейчас находимся, все кажется совершенно иным. Все совсем не так, как в прошлый раз. Поэтому я просто говорю, что люблю его, и ложусь рядом. Он лениво потягивается, улыбаясь про себя, потом обвивает меня рукой. Я натягиваю на нас одеяло и закрываю глаза. Моя последняя мысль — моя единственная мысль — это взгляд, с которым он сделал мне предложение. Это было похоже на каждый поцелуй, каждый трах, все до единого «я люблю тебя», которые он когда-либо произносил, соединенные в единое целое. Это было идеально. ***       Брайану никогда не требуется много сна, чтобы прийти в себя. Он будит меня невероятно рано и быстро останавливает любое возражение, которое я мог бы придумать, подхватывая и утаскивая в душ. Празднования продолжаются, и продолжаются, и продолжаются. В душе, потом на кухне, прерывая завтрак, по всей квартире, пока мы не возвращаемся обратно в постель.       Обычно после такого количества траха мой мозг превращается в кашу, но сегодня он работает сверхурочно, поскольку думает о нашей помолвке. Может быть, я вырабатываю иммунитет или формирую выносливость, или… что-то еще. Может быть, мне стоит сказать об этом Брайану и посмотреть, как он отреагирует. Это было бы забавно и очень весело. Но прежде всего…       — У меня есть идея.       — Сегодня утром ты просто полон хороших идей, — смеется Брайан, просовывая в меня третий палец, заставляя стонать и выгибать спину, пока дразнит, двигая ими в мучительно медленном темпе, — ты, оу… еще?.. Ты пропустил одно место, — он показывает на мой рот. Я облизываю нижнюю губу, ловлю последнюю каплю спермы и проглатываю ее с довольной улыбкой. Брайан рычит и восхитительно крутит пальцами, прикусывая губу, и я ахаю. — Так что же это за идея?       — Ммм?       — Если ты не можешь сосредоточиться… — он делает вид, что собирается остановиться.       — Нет, — возражаю я, — не останавливайся. Я могу сосредоточиться.       Наверное. Вроде. Ладно, не совсем, не тогда, когда он обхватывает мой член одной рукой, а другой тщательно исследуя меня изнутри. Брайан смеется, тихо и грубо, и шепчет:       — Лжец.       — Дразнилка, — парирую я, мое зрение плывет, когда он кусает меня за внутреннюю сторону бедра.       — Почему бы тебе не придержать эту мысль? — предлагает он, даже не дожидаясь ответа, прежде чем согнуть пальцы и, о боже, заглотить мой член, блядь, это охуенно, блядь. Я на самом деле теряю мысли, насаженный на три его пальца, пока другая рука собственнически сжимает бедро, а язык настойчиво кружится вокруг члена. Я кончаю и кончаю, изо всех сил выкрикивая его имя.       На несколько долгих мгновений после, все расплывается и исчезает. У меня какое-то смутное ощущение, что Брайан обхватывает мои бедра и поцелуями прокладывает себе путь вверх от моего опадающего члена, по животу и груди, прямо к ключице. Наконец, он целует впадинку на горле и утыкается носом в шею.       — Так что ты говорил?       Я ведь что-то говорил, не так ли?       — Ах, да, верно — моя идея.       Я слышу, как спесиво звучит мой голос, и разражаюсь смехом, как и Брайан. Он дразнится, как самодовольный ублюдок.       — Тебе нужно время, чтобы собраться с мыслями, Солнышко?       Я закатываю глаза, глядя на него и его неподражаемое чувство самодовольства, но даже не пытаюсь это отрицать. Пока я собираюсь с мыслями, Брайан водит рукой вверх и вниз по моему бедру, с каждым разом сдвигаясь внутрь. Я предупреждаю его со смешком:       — Это еще больше сбивает с мысли.       Он ухмыляется и убирает руку. Я делаю глубокий вдох, наконец-то чувствуя себя способным справиться с мыслями и выразить их словами.       — А что, если мы пропустим свадьбу?       — Я слушаю, — Брайан с любопытством выгибает бровь.       Я перекатываюсь на бок и приподнимаюсь на локте. Брайан кладет руку мне на бедро, поглаживая его нежно, пока я объясняю:       — Я не чувствую, что свадьба — это действительно «наше». Не знаю, почему подумал так в прошлый раз. Может быть, нам стоит пропустить этот момент… если ты не против, конечно. Как думаешь?       Я на мгновение задумываюсь: а если Брайан Кинни, который вдруг встал на колени и сделал мне предложение, вдруг пристрастился к другим традициям. Может быть, у него есть видение того, как мы связываем себя узами брака в белых смокингах на площади, или что-то еще столь же банальное. Или он просто мечтал о цветочных композициях и регистрации в костюмах от «Barney's»******, но Брайан улыбается с явным облегчением:       — Я думаю, ты читаешь мои мысли, Солнышко.       — Все пары это делают, — ухмыляюсь я.       Брайан закатывает глаза.       — И мы должны?       — Ну, мы же будем муженьками.       — Никогда больше так не говори, — он переворачивает меня на спину и прижимает к кровати, мы оба смеемся, — никогда больше не говори «я твой «муженек». Не смей этого делать.       Он смотрит суровым взглядом, который должен предупредить меня, но это только искушает. Я улыбаюсь ему и шепчу:       — Муженек.       Он прищуривает глаза.       — Помолвка отменяется. Я отказываюсь от своего предложения.       — Нет, ты этого не сделаешь! — я шлепаю его по руке. — Ты еще даже не слышал моего блестящего плана.       — И что же это за план?       Я лучезарно улыбаюсь, очень надеясь продать эту идею.       — Разве не было бы забавно сбежать?       Брайан хмуро смотрит на меня и вздыхает после долгой паузы.       — Не могу решить, стоит ли хвалить тебя за то, что ты чертов гений или наказать за то, что снова читаешь мои мысли.       — Как насчет того, чтобы похвалить меня сейчас, — предлагаю я, а затем добавляю страстным шепотом: — И наказать позже?       — Пытаться сделать из тебя честного человека — это безнадежное дело, — смеется он, и, подчеркивая каждое слово поцелуем, сообщает: — Ты грязная маленькая шлюшка.       — Быть честным человеком звучит охуенно скучно, — провожу рукой по его груди, — я бы предпочел быть твоей грязной, непослушной маленькой…       Он прижимается губами к моим, запутываясь рукой в моих волосах и вдавливая меня в матрас. После очень долгого, напряженного поцелуя, Брайан произносит:       — Это была твоя похвала. Я еще успею наказать тебя позже, ты извращенец.       — Люди, живущие в стеклянных домах не должны бросаться камнями в других*******, — поддразниваю я.       — Значит, сбежим? — ухмыляется Брайан.       — Ты действительно этого хочешь?       — Черт возьми, да, — он удовлетворенно вздыхает, — свадьбы — это, блядь, чушь собачья.       — Именно. Давай покончим со всеми хлопотами и просто сделаем то, что важнее всего — поженимся. По-своему. Ты, я, и мэрия — звучит? — я улыбаюсь, когда выражение его лица смягчается, а глаза загораются радостью. — Но возникает небольшая проблема. Люди будут в бешенстве.       — Нахуй их, — пренебрежительно качает головой Брайан, — дело вовсе не в них. Я бы предпочел, чтобы мы были вдвоем.       — А ты знал, что в прошлый раз они делали ставки на то, как долго мы продержимся? Даф сказала, что все очень много сплетничали о том, что я должен был сказать или сделать, чтобы заставить тебя решиться на предложение…       Я съеживаюсь. Мое хорошее настроение начинает уплывать. Брайан замечает это и берет мое лицо в ладони.       — Кого, блядь, волнует что они думают?       — Не знаю, — говорю я, — но я тогда догадывался, еще до того, как Даф сказала, я знал, что они говорят всякую чушь. И подозревал, что делают на это ставки.       — На хуй их, — взгляд Брайана становится свирепым, — это не имеет значения. Ни тогда, ни сейчас.       — Да, — я тянусь за его прикосновением, и он проводит большим пальцем по моей щеке, его глаза следят за моим лицом. — Если мы собираемся это сделать, то я хочу, чтобы это касалось нас двоих. Как мы хотим, а не так как от нас ожидают.       — Согласовано.       — Отлично. Вот о чем я подумал: завтра мы подадим заявление на получение лицензии, а во вторник поженимся, и исчезнем к черту до субботы. Мы могли бы поехать куда-нибудь на медовый месяц.       — Значит, ты не совсем отказываешься от традиций? — Бровь Брайана многозначительно выгибается.       — Хм, медовый месяц — это секс и путешествия… Полагаю, эту традицию, можно оставить. — Как я и предсказывал, Брайан одобрительно кивает. — Согласен? Мы могли бы пойти в мэрию с утра во вторник, а позже улететь куда-нибудь. Если вернемся к утру субботы, то все будет замечательно.       — А что в субботу?       — Не хочу портить настроение, но в субботу у тебя день рождения. Твой настоящий день рождения с твоим сыном.       — Нашим сыном, — лениво поправляет он.       — Нашим сыном, — радостно соглашаюсь я, — но они прилетают только после полудня. Это даст нам достаточно времени, чтобы вернуться домой и привести себя в порядок. Разве это не здорово звучит? Давай так и сделаем? — Брайан одобрительно хмыкает. Я касаюсь груди, обводя кончиками пальцев биение его сердца, и признаюсь: — Не хочу больше ждать. Хочу, чтобы ты стал моим мужем сейчас, а не через полгода или год.       — Я тоже, — он прижимается своим носом к моему и целует.       — И я не вижу смысла в какой-то огромной сложной церемонии, когда все, что действительно имеет значение — это быть с тобой, — я отрицательно качаю головой. — К тому же свадебная индустрия — это просто мерзость, я имею в виду, зачем еще больше денег накачивать в коррумпированную, переоцененную империю, как будто это единственный способ доказать нашу любовь друг к другу?       — Я хорошо тебя научил, Солнышко, — ухмыляется Брайан.       — Да, определенно, — я снова целую его, — все, чего я хочу, это быть с тобой и быть твоим мужем. Быть рядом, и нам не нужны букеты, пышные празднества или что-то в этом роде. У нас уже есть то, что действительно имеет значение.       — Что мы и делаем, — говорит он, — что…       — …мы и делаем, — заканчиваю я, озорно улыбаясь.       — О, вы только посмотрите, — протягивает Брайан, глядя на часы, и смотрит на меня, — пришло время для твоего наказания.       Он вскакивает с кровати, вероятно, чтобы найти что-нибудь, чем можно было бы меня связать. И возвращается с одним из своих галстуков.       — Тебе лучше подготовиться, Солнышко, — предупреждает он.       Я улыбаюсь еще шире и мурлычу:       — Конечно, муженек.       С восхитительно свирепым взглядом и грубым рычанием он набрасывается на меня. Часть 4 Джастин       — Брайан Кинни, вытаскивай свою задницу из кровати!       — Забавно, что ты упомянул об этом, — говорит он, перекатываясь на другой бок, — я как раз собирался сказать, что ты должен вернуться обратно.       — Отличная попытка! — я подбираю его одежду и швыряю в него. — Одевайся. Это время мальчишника. Мы пойдем на улицу, и ты будешь вести себя как грязный извращенец, в которого я влюбился, а не как неженка, какой ты был в прошлый раз.       — Я вел себя как неженка? — его глаза сужаются.       Я скрещиваю руки на груди и осуждающе смотрю на него.       — Неженка и абсолютный котик.       Как я и предполагал, это заставляет его вскочить с постели. Он прижимает меня спиной к стене, упираясь руками по обе стороны от моей головы. Я поднимаю подбородок и вызывающе встречаю его пылающий взгляд.       — В то время, когда ты бездельничал в постели и смотрел как лунатик на наше предстоящее бракосочетание, я… надрывал задницу, планируя идеальную ночь в городе. Это не подлежит обсуждению. Одевайся.       — Может быть, тебе стоит включить это в свою клятву, — ухмыляется он, — я, Джастин Тейлор, беру тебя, луноокий неженка в законные мужья, будь моим котиком.       — Посмотрим, как пройдет сегодняшний вечер, — поддразниваю я его, — будешь ты опять дергаться или снова наберешься мужества?       — О, я буду вести себя хорошо, — говорит Брайан, угрожающе сверкая глазами, — просто надеюсь, что ты готов, Солнышко.       — Так же, как и всегда. ***       На следующее утро я просыпаюсь от пронзительного вопля будильника и колоссальной головной боли. О чем я, блядь, думал, планируя импровизированный мальчишник в ночь перед свадьбой? Нахрена так разозлил Брайана? Может быть, я страдаю какой-то временной формой безумия? Интенсивное сочетание моего чрезмерно амбициозного планирования с решимостью, которую я спровоцировал в Брайане, и попытки превзойти самого Кинни, почти меня прикончили.       Каким-то образом Брайан уже встал, оставив меня защищаться от яростных воплей будильника. Потребовалось четыре попытки, чтобы достать его, и еще две, чтобы заставить замолчать. И я, наконец, решаю просить о лишнем часе (или трех) сна и уже начинаю репетировать речь-мольбу, когда появляется Брайан с двумя дымящимися кружками кофе, высоким стаканом воды и щедрой дозой аспирина. Я моментально хватаю аспирин и выпиваю целый стакан воды одним глотком.       — Я люблю тебя, — благодарно ною я, чувствуя мгновенное облегчение.       — Пей, — приказывает он, подавая мне кофе, — нам выезжать через час.       Я делаю глоток и придвигаюсь поближе к нему, когда он снова ложится в постель. Брайан целует меня в лоб и обнимает за плечи. После того, как мы допиваем кофе в благословенной тишине, я выпутываюсь из его объятий и тянусь к его ногам.       — Что ты делаешь?       — Проверяю их температуру, — ухмыляюсь я, — вроде не холодные.       Он пинает меня.       — Это потому, что они не такие, маленький засранец. А как ты?       — Подрумяненный и теплый, — я наклоняюсь ближе и Брайан чмокает меня… еще раз… и мне приходится увещевать: — Разве можно так целовать своего будущего мужа?       — Ты получишь настоящий поцелуй, когда будешь готов, — авторитетно заявляет он, — иди и прими душ. Твой костюм уже там. Мы выезжаем через пятьдесят минут, Солнышко.       Когда головная боль утихает, а возбуждение возрастает, я вскакиваю с кровати и направляюсь в ванную.       — Ты не собираешься присоединиться ко мне?       — Я уже принял душ. Не пытайся меня отвлечь, — предупреждает он, — через пятьдесят минут мы должны быть за этой дверью, ты меня слышишь?       — Не могу дождаться, — лучезарно улыбаюсь я. ***       — Мы здесь единственные педики, — шепчет Брайан, оглядывая другие пары с немалым отвращением.       — Это определенно смена обстановки после прошлой ночи, — шепчу я в ответ, подталкивая его локтем, — так много разных вариантов — трансвеститы, хастлеры и фрики!       — О, боже мой! — сардонически добавляет Брайан и выгибает бровь, глядя на меня. — Значит, ты не был разочарован?       — Ни капельки, — улыбаюсь я, — вообще-то я был впечатлен. Мои ожидания были на самом деле превзойдены, что является настоящим подвигом после всех этих лет.       — Значит, ты выбросишь слова «неженка» и «котик» из своих клятв?       — Совершенно верно, — целую я его, — ты это заслужил. Но я оставлю себе «луноокого». Ты только посмотри на себя!       Брайан улыбается, и на его щеках появляется легкий румянец.       — Ты выглядишь восхитительно.       — Восхитительно, — повторяю я, ухмыляясь, — обычно ты приберегаешь это слово для Дафны.       — Да, восхитительно, — он смотрит на меня, оценивающе блуждая глазами, и вторит моим предыдущим словам: — Ты это заслужил.       Взяв его под руку, целую в плечо. Брайан нежно касается моих волос кончиками пальцев, проводя от виска к затылку. Он делал это все утро, с тех пор как я вышел из ванной, все было готово, кроме галстука. Брайан долго вглядывался в меня, заставляя задуматься, хорошо ли я выгляжу. Я спросил, и он ответил:       — Я не видел, такую прическу с выпускного вечера.       Зная, как чувствительно он все еще относится к той ночи, я предложил изменить ее.       — Нет, нет, ты прекрасно выглядишь, — покачав головой, сказал он.       Повторив это движение еще несколько раз, он помогает мне завязать галстук. Заметив легкое дрожание рук, я беру его за запястья и целую костяшки пальцев, безымянный палец, середину ладони. Он проводит пальцем по моему обручальному кольцу — безмолвное «я люблю тебя». Я отвечаю ему тем же жестом и вижу, как на его лице расцветает улыбка.       Я оглядываю офис городского клерка, где к нам присоединяется еще несколько пар. Некоторые в полной парадной одежде, а некоторые одеты так же, как и в любой другой день. Кто-то вдвоем, как Брайан и я, а к кому-то присоединяются друзья и родственники. Все выглядят такими чертовски счастливыми — хотя никто не был так счастлив, как мы с Брайаном.       — Мы здесь не только единственные педики, но и самая симпатичная пара, — шепчу я ему на ухо, — за это дают приз?       — Должны.       Брайан гладит меня по внутренней стороне запястья.       — Как думаешь, Гас когда-нибудь простит нас за это? — наклоняясь к нему, шепчу я.       Мы говорили об этом снова и снова, и до сих пор не смогли решить проблему. Мы хотели, чтобы этот день был только нашим, волнующим и приносящим удовлетворение. Но как насчет Гаса?       — Он хороший парень, — говорит Брайан, слегка поморщившись, — смирится.       Он смотрит на меня так, словно ищет подтверждения своим словам. Я улыбаюсь, целую его в щеку и соглашаюсь:       — Он будет чертовски зол, надерет нам задницы, но это пройдет. Кроме того, мы с ним все уладим.       Еще одна пара имен была названа, и люди, сидящие рядом с нами, встали. Я толкаю Брайана локтем.       — Уже скоро.       Он касается моего галстука, разглаживая голубой шелк между большим и указательным пальцами.       — Это было весело.       — Что именно?       — Быть твоим партнером, — его губы складываются в легкую улыбку. После долгой минуты задумчивого молчания, он продолжает: — Я любил каждую минуту.       — Я тоже, — шепчу я, — и буду наслаждаться тем немногим, что у нас осталось. Ты был отличным партнером, Брайан Кинни.       — Я буду еще лучшим мужем, — он поворачивается ко мне с пронзительным и серьезным взглядом, — обещаю.       — Ты будешь потрясающим мужем, — уверенно предсказываю я.       — Уверен, что так и будет, — ухмыляется Брайан.       Я прижимаюсь губами к его уху и очень тихо шепчу:       — И клянусь, я все равно буду тебе все время отсасывать.       Он чуть не разражается смехом, но сдерживает его, крепко целуя меня.        А потом называют наши имена. Волна возбуждения проходит через меня. Брайан встает и протягивает мне руку.       — Ты готов?       Я смотрю на него и на мгновение удивляюсь. Больше десяти лет прошло с нашей первой встречи. В тот вечер мы оба оказались на Либерти-авеню, и кажется, это было сто лет назад. Тогда он был совершенно незнакомым человеком, который казался таким волнующим и полным обещаний. А теперь — почти одиннадцать лет спустя Брайан настолько хорошо известен мне, что я мог бы сверять часы по нему, но почему-то он еще более волнующий и еще более многообещающий, чем когда-либо прежде.       Я хватаю его за руку и позволяю поднять меня на ноги.       — Готов. ***       Синтия — не только волшебница, но и моя героиня, и ей я обязан жизнью, потому что… одно дело — овладеть сложным искусством управления Брайаном Кинни, и совсем другое — планировать медовый месяц с уведомлением менее чем за двадцать четыре часа. Но Синтия взяла на себя невыполнимую задачу, которую мы поставили перед ней и сделала ее похожей на детскую игру.       Вчера, когда мы вышли из мэрии, нас уже ждала машина с багажом и маршрутом, чтобы отвезти в аэропорт. Мы предоставили ей выбор места нашего назначения. Что-нибудь возбуждающее — сказал Брайан; что-то романтичное — сказал я, и она ухитрилась угодить обоим. В итоге, сейчас мы в Вегасе, а завтра будем в Сан-Франциско.       До сих пор мы почти не видели Вегаса. Были короткие проблески потрясающей иллюминации вчерашнего вечера, но это было между несколькими очень отвлекающими поцелуями. Потом мы провели всю ночь в номере, пили, танцевали и трахались. Может быть, сегодня нам удастся выйти и осмотреться — я планирую предложить Брайану провести день в постели, а ночь в городе, но он все еще спит. Мне придется подождать, но, думаю, ему понравится мой план. Особенно если я разбужу его минетом.       Пока еще рано, и я не хочу беспокоить его, поэтому выскальзываю из кровати и на цыпочках иду на балкон с телефоном в руке. После сообщения Синтии, что она моя героиня, я звоню Дафне — моей самой главной героине и человеку, с которым я просто умираю от желания поговорить. С субботней ночи мои мысли вращались в основном вокруг пяти вещей: 1. Святое дерьмо, Брайан, блядь, сделал мне предложение. 2. Мы же, блядь, помолвлены! 3. Мы собираемся пожениться!!! 4. Брайан Кинни будет моим мужем. 5. Мне нужно рассказать Даф, мне нужно рассказать Даф, мне нужно рассказать Даф!!!       Поэтому, пока Брайан мирно спит, я выскальзываю на балкон и звоню Дафне. Она берет трубку на втором звонке:       — Джастин! — Дафна, похоже, в восторге. — Я как раз хотела позвонить тебе.       — Привет, Даф, — я перегибаюсь через перила балкона. Там машины мчатся вдоль полосы и толпятся туристы, — как дела?       — Отлично, — с энтузиазмом говорит она, — у меня вчера был выходной. Я выспалась, и теперь завтракаю в постели. А у тебя?       — Ничего особенного, — говорю я, улыбаясь про себя, — я тоже только что проснулся. У нас с Брайаном вчера была эпическая ночь       — Я требую подробностей!       Я роюсь в карманах в поисках сигарет и зажигалки.       — И какие подробности тебе нужны?       — Хм, ну, скажем… щедрое количество. Не слишком мало, но и не так много, как в тот раз, когда ты потратил двадцать минут, описывая минет в невероятно мельчайших деталях, — смеется она, — мне просто нужно на работу в полдень, знаешь ли.       — Вполне справедливо, — говорю я, затягиваясь сигаретой.       — Джастин Тейлор, ты что, куришь?!       — Нет, — жалобно вру я. Может быть, это прозвучало бы более убедительно, если бы я не был на полувыдохе.       — Ты такой противный, — фыркает она, а я снова затягиваюсь, — ты же говорил, что собираешься бросить!       — Я собираюсь бросить. Скоро. Очень скоро, — я делаю еще одну затяжку. Дафна ворчит в трубку, — клянусь, брошу. Я обещал Брайну, что брошу.       Даф звучит вполне уместно недоверчиво, когда переспрашивает:       — Брайан хочет, чтобы ты бросил курить?       — Ну, не курить вообще, а не курить табак.       Она тихо смеется, и я уверен, что качает головой.       — Но я полагаю, что с косячком все хорошо, да?       — Ага, — хихикаю я, — мы поженились, а не умерли.       Наступает невероятно долгая пауза, во время которой все, что я слышу, это шум уличного движения и легкий треск телефонной линии. Затем Дафна медленно произносит:       — Вы что?       — Мы поженились.       — Что?!       — Мы поженились, — повторяю я, улыбаясь так широко, что становится больно, — вчера утром.       — О, боже! — ахает Дафна и тут же вскрикивает: — О, боже! Ты это серьезно?!       — Абсолютно.       — О, боже мой! — визжит она. — Поздравляю! Я так счастлива за тебя. За вас обоих. Ты, блядь, такой засранец, что говоришь мне это по телефону. Но я все равно рада! Ладно, тебе надо начать с самого начала. Предполагаю, что вы не проснулись вчера утром и не просто прогулялись до часовни, потому что настроение ударило в голову.       — Нет, — смеюсь я, — господи, ты можешь себе представить, как мы вдвоем идем в часовню? Мы бы, наверное, начали шипеть за три квартала!       — Я тебя умоляю, не менее чем за пять кварталов, — поддразнивает она, — а если серьезно, когда вы решили это сделать?       — Честно говоря, это было довольно неожиданно. Брайан сделал мне предложение только в субботу.       — Брайан сделал тебе предложение? Ладно, хочу подробности. Побольше подробностей и деталей. Гораздо больше, чем в самом незабываемом, невероятно детализированном отчете о минетах за две тысячи шестой год. Подожди! А где Брайан?       — Он все еще спит, — я смотрю на него сквозь занавески: он растянулся поперек кровати, — прошлая ночь была дикой. Мы же в Вегасе.       — Вы в…? Ладно, ладно. Вернитесь к самому началу. К субботе.       — Ну, мы отмечали его день рождения, — начинаю я, рассказывая все: о дне, проведенном вдвоем; о грандиозной истерике по поводу сорокалетия, устроенной Брайаном; как я изливал ему свою душу, а потом он упал на колени и сделал мне предложение. Она задыхается, когда слышит это. Я ухмыляюсь: — Даф, ты бы видела, как он на меня смотрел. Я никогда не видел ничего подобного. Клянусь тебе, я был влюблен в него больше десяти лет, и люблю все больше и больше с каждым днем, но когда он… посмотрел на меня так… это было, как падение в бездну. Даже сильнее, чем в ту первую ночь. Это было на самом деле похоже на падение, и я все еще падаю. От одной мысли об этом у меня кружится голова.       — Джастин, — мечтательно вздыхает она, и голос ее слегка дрожит, как будто она вот-вот расплачется.       — Не плачь, — настаиваю я.       — Я не плачу, — лжет она еще более жалостливо, чем когда я пытался соврать насчет курения, — просто это звучит так романтично!       — Так оно и было. И это еще не все, — говорю я.       Она умоляет меня рассказать ей все до конца, и я рассказываю о нашем необузданном трахе после помолвки, о том, как мы получали разрешение на брак, о более чем диком мальчишнике в последнюю минуту. Я признаю, что это сокращенная версия, и Даф настаивает на том, чтобы услышать полную, когда увидимся в следующий раз. Я обещаю, что она услышит все до последней мелочи и крошечной маленькой детальки; но пока придерживаюсь самого главного.       — И вот… мы поженились вчера. Пришли в мэрию. Это было действительно легко, нам оставалось только подождать, пока поженятся еще четыре пары, и… а потом вызвали нас.       — Вы произносили «клятвы»?       — Только самые простые. Они были нашими собственными. Это было очень быстро, около двух минут, — я улыбаюсь про себя, — и это было прекрасно.       — И ты не хотел чего-то большего? — она смеется и поддразнивает меня. — Ты был такой невестой-мегерой в прошлый раз.       — Иди на хуй! Ничего подобного, — я снова затягиваюсь сигаретой, не обращая внимания на резкий вздох Даф, — я не знаю… В прошлый раз я слишком увлекся всем этим дерьмом. Большая пышная свадьба нам бы не подошла.       Я вспоминаю свадьбу Теда и Блейка много лет назад, или, по крайней мере, то, что помню о ней. Помню, что церемония прошла идеально: белые розы, свечи, слезливые клятвы, а Гас и Джи-Ар сияли от счастья и гордости после завершения своих соответствующих обязанностей в качестве носителя кольца и цветочницы. Прием по общему признанию, был размытым пятном; помню, что там был открытый бар, и мы с Брайаном воспользовались им в полной мере. Я запомнил кадры и их много, потому что, хотя мы и были счастливы за Теда и Блейка, но все же единственным способом вытерпеть все эти празднества, — было создание сложной игры с выпивкой. Правила были, конечно, обширны; они варьировались от типичного (пей, если ди-джей играет клишированную свадебную песню; пей, если говорящий цитирует послание Коринфянам********) к не столь типичным (пей дважды, если кто-то комментирует нашу разорванную помолвку или размышляет о нашем будущем семейном положении) и, чаще всего, были крайне осуждающими (пей трижды, если другие пары по существу повторяют рекламные ролики телеканала «Hallmark»).       Потом была недельная свадебная феерия Эммета и Дрю. Это была самая главная свадьба, спланированная до совершенства самим Эмметом. Даже несмотря на то, что мы с Брайаном провели большую ее часть, издеваясь над грандиозным процессом, это была, честно говоря, одна из лучших недель в моей жизни. Уверен, Брайан согласится, хотя я сомневаюсь, что он это признает. Конечно, это было до смешного щедро и совершенно сладко, как сироп, но мы провели целую неделю на Гавайях с нашей семьей. Большая часть этого времени была потрачена на приключения с Гасом или ничегонеделание на пляже. И к счастью, Эммет категорически запретил диджею играть какие-либо клише свадебных гимнов на приеме, так что для Брайана было обилие хорошей музыки и мы танцевали под нее. Мы провели почти весь прием на танцполе, пережив всех остальных гостей и в основном существовали в нашем собственном мире — за исключением тех случаев, когда Гас настаивал на том, чтобы вмешаться, чему мы с радостью подчинялись.       Я знаю, что Тед, Блейк, Эммет и Дрю были в восторге от своих свадеб и дорожат ими до сих пор. Черт возьми, я тоже ими дорожу. Несмотря на все презрение, которое мы с Брайаном обрушили на них в то время, они были прекрасны. У Теда и Блейка было романтично и невероятно трогательно. Эмметт и Дрю были ослепительными и динамичными. По сравнению с этим наша короткая церемония в конторе клерка может показаться смертельно скучной. Даже может быть, слишком простой. Но это не так, это было невероятно. В комнате не было ни цветов, ни люстр, ни струнного квартета, ни арфиста, и не было танцпола; только мы вдвоем в наших лучших костюмах, взявшись за руки, повторяли клятвы и легкомысленно улыбались, когда нас объявили мужьями. Все так, как я и сказал Брайану — у нас уже есть то, что действительно важно. Все, что мне было нужно — это он и те несколько минут, которые потребовались, чтобы перейти от партнеров к мужьям. Это было просто, это было быстро, и это было прекрасно. К тому времени, как я заканчиваю рассказывать все это Даф, она уже рыдает в трубку. Я тоже почти плачу, но проглатываю комок в горле и продолжаю:       — И вот мы женаты. Это было так странно, Даф, я чувствовал, что ноги вот-вот перестанут меня держать. Все дело в этом клочке бумаги, и… это совсем другие слова о том, кто мы друг для друга, но… но это так много значит, что я даже не могу выразить в словах.       — Пока что я оставлю это без внимания, но надеюсь, ты сможешь высказаться, когда увидимся в следующий раз, — насмешливо-серьезно говорит она.       — Наверняка это будет очень приторно, — предупреждаю я.       — Пожалуйста, ты же знаешь, что я обожаю все приторное! — хихикает Даф. — Иди и наслаждайся всем этим.       — Хорошо, я так и сделаю. Да, и никому не говори, — предупреждаю я ее, — больше никто не знает кроме Синтии, потому что она организовала Брайану отпуск и спланировала наш медовый месяц. Ты же единственная, кому я все рассказал.       — Правда?       — А кому еще я хотел бы рассказать первым? Ты всегда верила в нас, — я тушу сигарету, крошу крошечный окурок в пыль большим пальцем, — может быть, я бы даже не встретил Брайана, если бы не ты. Ты поддерживала меня, помогала улизнуть из дома, прикрывала… и это только для начала. Ты всегда была рядом со мной, Даф. Я тебя так люблю.       — Я тоже тебя люблю, — шмыгает носом она, — я всегда знала, что вы справитесь.       — Ты даже не представляешь, как много это значит для меня, — говорю я, и комок снова подкатывает к горлу, — по-видимому, мне сегодня очень трудно облечь это дерьмо в слова.       — Не беспокойся об этом.       — Кроме того, — добавляю я настойчиво, — ты должна знать, что слышала много деталей, о которых никто другой никогда не услышит. Многое из этого для всех будет тайной, ясно? Мы не можем допустить, чтобы кто-то узнал о том, каким романтичным бывает Брайан. Он бы точно взбесился.       — Как будто это какой-то большой секрет! — с издевкой фыркает Дафна.       — Так оно и есть! Ты буквально единственный человек, который знает всю историю целиком.       — Ну, это большая честь и привилегия. Я буду счастлива охранять тайную романтическую личность Брайана ценой своей жизни.       Я оглядываюсь на него: Брайан Кинни — абсолютный романтик, и мой муж. Мое сердце переполняется любовью, я с нежностью наблюдаю, как он просыпается, переворачивается на другой бок и снова засыпает с довольным выражением на лице.       — Хотя это и не такой уж секрет, — задумчиво произносит Даф, — весь наш выпускной класс занимал места в первом ряду, наблюдая романтические наклонности Брайана.       Клянусь, я слышу, как она ухмыляется. Это заставляет меня расплываться в улыбке. Искренняя ностальгия Даф по выпускному балу почти компенсирует то немногое, что я могу вспомнить. Я сажусь на пол балкона и обнимаю колени, прижимая к груди. Мой взгляд прикован к Брайану, дремлющему в постели, его обручальное кольцо поблескивает в ярком утреннем свете, и я тихо прошу:       — Расскажи мне об этом еще раз.       — Ну что ж, — говорит она теплым и полным энтузиазма голосом. Черт, как же я скучаю по ней, — мы танцевали, как вдруг в зал входит Брайан…       Я уже тысячу раз слышал, как она рассказывает эту историю, и то, как она это делает, похоже на идеальную сказку. Каждый раз я непременно погружаюсь в нее. Маленькие вспышки, короткие проблески, фрагментарные воспоминания возвращаются ко мне — левая рука Брайана переплетается с моей, а правая крепко обнимает за талию, его взгляд яркий и энергичный, мы двигаемся синхронно. В промежутках между обрывками воспоминаний я наблюдаю, как грудь Брайана вздымается и опускается, его пальцы сжимают мою подушку во сне. Интересно, могли ли мы предположить тогда, что после всех этих лет все еще будем вместе и поженимся. Если бы мое восемнадцатилетнее «я» могло видеть, где я сейчас нахожусь, оно бы просто сошло с ума от радости. Интересно, а что бы подумал тридцатилетний Брайан? Надеюсь, что он был бы счастлив за нас. Я знаю, что этот Брайан — мой Брайан, мой только-только-сорокалетний Брайан — в полном восторге.       Дафна добирается до той части, где Брайан поцеловал меня на танцполе, но я не помню этого поцелуя; вместо этого я думаю о том, как он целовал меня, когда мы были объявлены мужьями — его руки сплетались вокруг моей талии, мои — обвились вокруг его шеи, наши губы страстно соприкоснулись. Мне всегда было больно, что я не могу вспомнить нас вместе на выпускном балу, но теперь у меня есть кое-что, что я могу помнить, и это отличная компенсация.       Даф заканчивает, и я говорю, что люблю ее, и обещаю, что мы скоро снова увидимся. Она еще раз поздравляет нас и просит обнять Брайана за нее. Мы оба задыхаемся прощаясь. Повесив трубку, я беру себя в руки и возвращаюсь внутрь. Выключаю телефон, закрываю балконную дверь, убеждаюсь, что табличка «Не беспокоить» все еще надежно закреплена, отделяя нас от всего остального мира, и присоединяюсь к своему мужу в постели. Часть 5 Брайан       — Ты, я, Гас, Линдс и Мел.       — А? — Джастин вытаскивает голову из холодильника и хмуро смотрит на меня.       — Ты, я, Гас, Линдс и Мел, — повторяю я, — сколько нас будет?       — Хм, пять, — смеется он, — твой мозг все еще где-то проводит медовый месяц?       — Нет, я просто не понимаю, почему здесь столько еды, что можно накормить целый взвод, — я взваливаю на плечи сумки, пораженный их весом, — этим можно кормить нас пятерых в течение месяца. А они здесь только на неделю.       Джастин отводит взгляд, покусывая нижнюю губу:       — Эээ…       — Что?       — Это не на неделю, а на сегодняшний вечер, — признается он немного виновато, а затем возмущается: — Это особенный ужин! И ты знаешь, что меня учили готовить мама и Деб, а их рецепты предназначены для того, чтобы кормить целый флот.       — Как скажешь, Солнышко, — я начинаю распаковывать сумки, — все, что пожелаешь, я ничего не пропустил?       — Пока только овощи, — говорит Джастин, пристально наблюдая за мной. Как только я замечаю это, он отводит взгляд.       Это продолжается все время, пока я помогаю убрать продукты: он смотрит на меня, я смотрю на него, он отводит взгляд и притворяется невинным. Примерно в миллионный раз я, наконец, спрашиваю:       — Что?       — Ничего.       — Ты продолжаешь пялиться на меня.       — Ничего подобного.       Я бросаю продукты и складываю руки на груди, глядя на него понимающим взглядом.       — Уже лжешь, Солнышко? Разве с этого начинают супружескую жизнь?       Джастин улыбается, хватает меня за футболку, притягивая ближе и целует.       — Мне просто интересно, как ты это воспринимаешь, — нерешительно признается он. — Я не был уверен, стоит ли мне поднимать эту тему.       — Какую тему?       Драматически приглушенным тоном он произносит:       — Что тебе уже сорок. Страшный день настал. Как ты себя чувствуешь?       — Я чувствую себя прекрасно, — пожимаю плечами я.       — Прекрасно? — когда он повторяет это слово, оно источает недоверие.       Джастин прислоняется к кухонному столу и подозрительно смотрит на меня, я открываю последний пакет с продуктами и начинаю их распаковывать.       — А почему бы мне не быть в порядке?       — Брайан, — резко говорит Джастин, поднимая на меня обе брови, — серьезно? В это время на прошлой неделе ты прямо сказал мне спрятать все острые предметы в нашей квартире, чтобы ты, в конце концов, не порезал свою увядающую на запястье кожу сорокалетней давности. Это прямая цитата, я уверен, ты помнишь.       Снова пожав плечами, я признаю:       — Возможно, я был немного мелодраматичен.       — Немного? После того как ты велел мне спрятать все острые предметы, ты… буквально сказал: «Конечно, я все еще мог бы выбросить свое старческое тело в окно и покончить со всем этим, то есть, если бы у меня все еще была энергия», — Джастин качает головой, глядя на меня, — ты вел себя просто до смешного мелодраматично! И это огромная боль в моей заднице… и не в позитивном смысле.       — Мы должны исправить это, — говорю я, обнимая его за талию.       Джастин смеется и вырывается.       — Гас будет здесь с минуты на минуту! Нам нужна защита от детей.       — Ему уже одиннадцать! Что, черт возьми, должно быть защищено?.. — Джастин открывает кухонный ящик и достает пригоршню презервативов.       — Хм.       — Ага, — он бросает их мне, — если не хочешь объяснять это Гасу, иди и спрячь их подальше, где-нибудь в безопасном месте.       — Его мамочки уже начали говорить с ним о сексе, помнишь? Он знает, что это такое.       — Да, я помню, что они говорили для чего нужны презервативы, но я не помню, чтобы это обсуждалось, — начинает он, открывая еще один ящик. Достает еще одну горсть, перебирая их, — текстурированные презервативы, ароматизированные презервативы, огненные и ледяные презервативы. Не хочешь объяснить ему что-нибудь из вышеперечисленного? Или почему они здесь — на кухне?       — А почему именно я должен все объяснять? — я обнимаю его и зажимаю между собой и стойкой. — Ты их купил. Ты спрятал их на кухне.       — Докажи это, — дьявольски ухмыляется он, — Мел и Линдс никогда тебе не поверят.       — Засранец, — я забираю у него остальные презервативы и прячу их в нашей спальне.       — Проверь ванные комнаты! — кричит Джастин.       Я тщательно просматриваю обе и удаляю все сомнительное. Гас уже давно не посещал нас, так что наши стандарты аккуратности снизились в некотором смысле. К тому времени, как я закончу перепроверять остальные комнаты, вероятно, потрачу еще больше времени на «защиту от детей», чем тогда, когда Гас был ребенком. Я возвращаюсь на кухню и рапортую Джастину:       — Все чисто.       — На кухне тоже чисто, — рапортует он в ответ, а потом облокачивается на стойку и с любопытством смотрит на меня, — так что заставило тебя передумать?       — Насчет чего?       — Насчет этого психического срыва, который у тебя должен был быть сегодня.       — Просто передумал. Сорок — это не так уж много, — я беру его руку и подношу к губам, нежно целуя, — давай оставим этот психический срыв до моего пятидесятилетия. Если тебе действительно повезет, я могу даже оставить его до тех пор, пока… мне не стукнет шестьдесят.       Похоже, это производит на него впечатление.       — Думаю, это даст мне время на придумывание еще одной речи.       — Будет трудно превзойти твою последнюю, — говорю я, сжимая его руку. Тепло обволакивает меня при мысли об искренности его слов, — ты даже не представляешь, как много это значило.       — У меня есть другая идея, — произносит Джастин, ухмыляясь, — ты сделал мне предложение, Брайан, — я киваю в знак согласия. Ухмылка Джастина превращается в нежную улыбку, — ты даже не представляешь, как много это значило для меня.       — У меня тоже есть другая идея, — повторяю я, — в конце концов, ты сказал «да», кажется, четыре или пять раз, заикаясь и плача, и вообще устроил мне мелодраму за мои же деньги.       — Отвали, — смеется Джастин, хлопая меня по руке. Я уже собираюсь схватить его и страстно поцеловать, когда в дверь отчаянно стучат. Джастин улыбается. — Ты готов к натиску мероприятий по случаю дня рождения? У него уже вся неделя распланирована.       — Готов, как никогда в жизни.       Джастин идет и открывает дверь. Гас застывает с поднятым кулаком, готовым продолжать возбужденный стук, и улыбается Джастину снизу вверх. Он падает в его объятия, устало моргая.       — Привет, Джас.       — Привет, Гасси. Длинный день? — Джастин ведет Гаса в квартиру, впуская Мел и Линдс.       — Ага, — зевает Гас, пристально глядя на меня и сонно улыбается, — с днем рождения, папа!       — Спасибо, малыш, — благодарю я, и тут Линдс сжимает меня в объятиях.       Гас снова громко зевает. Мел произносит «кровать» Джастину поверх головы Гаса. Джастин кивает и ведет Гаса по коридору.       — Как насчет того, чтобы я помог тебе распаковать вещи, малыш?       Как только они оказываются вне пределов слышимости, Мел вздыхает.       — Он выспался прошлой ночью, сегодня утром играл в футбол, был крайне энергичен в аэропорту и во время полета. Он вымотан.       — И ты тоже, — мягко говорит Линдс, — почему бы и тебе не прилечь? Я разбужу когда придет время ужинать.       — Звучит неплохо, — Мел целует Линдс и улыбается мне, — увидимся через некоторое время. С Днем рождения, Брай.       — Спасибо.       Линдс улыбается мне.       — Эти двое, может быть, и не в счет, но я-то уж точно нет. Центральный парк зовет меня по имени. Я отчетливо его слышу.       — А ты не могла бы выбрать что-нибудь менее предсказуемое?       Линдс задумчиво замолкает, а потом хитро подсказывает:       — Таймс-Сквер?       — Пусть будет Центральный парк, — я надеваю пальто. Она все еще смотрит на меня с любопытством, с выражением лица, которое отражает то, что было у Джастина раньше. Подозреваю, что и она думает о моем дне рождения, — не волнуйся, я не буду бросаться в утиный пруд или под встречных велосипедистов. Это всего лишь день рождения.       Глаза Линдси округляются.       — Вот именно… абсолютно правильно. Это всего лишь день рождения.       — И это прекрасно, — говорю я, главным образом для того, чтобы увидеть, как у нее отвисает челюсть. — Пойдем, — ухмыляюсь я. ***       — Что-то изменилось, — замечает Линдс, подозрительно глядя на меня, — это не просто новое отношение к своему дню рождения. Что-то случилось.       — Может быть, это потому, что мне приходится тратить на тебя больше, чем обычно, — предполагаю я, кивая на пакет с мягкими крендельками и кексами, стоящий между нами на скамейке, — мне было бы гораздо дешевле написать «турист» у тебя на лбу.       — Заткнись, — смеется она, — и нет, дело не в этом. Это что-то другое. Ты и Джастин кажетесь другими.       — Какими другими?       — Не знаю, — хмурится Линдс, — я заметила это, когда мы приехали. Вы оба смотрелись… я даже не знаю, как это выразить словами. С вами все в порядке?       — Все прекрасно, — говорю я, улыбаясь.       Она обвиняюще смотрит на меня.       — Вот, — восклицает она, — прямо как сейчас! Ты выглядишь по-другому.       — Ну, мне официально перевалило за сорок…       — Нет, дело не в этом, — задумчиво напевает она, — что-то изменилось. Что-то изменилось?       Я киваю и зачерпываю пальцем немного глазури с ее кекса. Она хлопает меня по руке.       — Эй! Хочешь чтобы я написала «турист» у тебя на лбу, Кинни?       — Сегодня мой день рождения, — я слизываю глазурь с пальца, — а что такое день рождения без бесплатного билета?       — Ладно, хорошо, но я чувствую, что ты пытаешься отвлечь меня, — смеется Линдси.       — Вовсе нет. Кое-что изменилось, — улыбаюсь я, — на самом деле, я был бы очень признателен, если бы ты сама все поняла.       — Я должна это понять? А ты не можешь просто сказать?       — Извини. Я не выиграю пари, если скажу. Знаешь, Джастин думает, что Мел поймет первой, — я толкаю ее локтем, — давай, докажи, что он не прав.       Она откидывается назад, внимательно наблюдая за мной. А я надеваю свое лучшее покерное лицо.        Линдс хмурится и размышляет:       — Это как-то связано с вами обоими, — я пожимаю плечами. Она прищелкивает языком, — это что-то хорошее, очевидно. Что-то очень хорошее, и если вы используете слово «идеально» — то это все, что угодно, — она откусывает кусочек кренделя и задумчиво продолжает: — Это должно быть что-то очень, очень хорошее, потому что ты сейчас самодовольно улыбаешься, а Джастин практически светится… — Линдс замирает на мгновение, затем ее глаза расширяются, перемещаясь между моим лицом и обручальным кольцом: — Подожди-ка…       — Чего ждать?       — Вы же не сделали…       — Чего не сделали? — я наклоняюсь ближе и доверительно говорю: — Я не выиграю пари, если буду давать тебе намеки. Ты должна догадаться.       Она смотрит на кольцо так, словно оно вот-вот даст ей ответ. Не знаю, почему она вдруг так сосредоточилась на нем, как будто это каким-то образом показательно — это то же самое кольцо, которое я ношу уже три года, о чем Линдс более чем хорошо осведомлена.       Она нерешительно предполагает:       — Вы… обручились?       Старательно храня молчание, я снова цепляю ее кекс. Она собирается угадать это через пять, четыре, три, два…       У Линдси отвисает челюсть, и она изумленно смотрит на меня.       — Вы поженились?       — Да! — я достаю из кармана телефон. — Оставайся на линии.       — Оставайся на линии?!       — Да, дай мне минутку.       — Брайан, сейчас не время отвлекаться! Что ты делаешь?       — Я пишу своему мужу, — я бросаю на нее самодовольный взгляд, — и говорю ему, что выиграл пари. Мы знали, что одна из вас разберется в этом с вашим шестым чувством; я поспорил на минет, что это будешь ты. Теперь он должен заплатить за это.       — Прямо сейчас? — Линдс оглядывает переполненный парк. — Он же не собирается появиться здесь, чтобы отсосать тебе?       — Я бы не стал отрицать этого, — смеюсь я, — ты же знаешь, что этот мальчик — полный извращенец.       — Да, он сделан по твоему образу и подобию, — смеется она, — положи трубку! Ты не можешь просто объявить, что вы поженились и на этом остановиться. Расскажи мне все!       Я посылаю Джастину быстрое сообщение (Плати, Солнышко), а затем кладу телефон обратно в карман.       — Это случилось во вторник, в мэрии.       — И?       — И мы поженились.       Линдс устало вздыхает.       — И где же Джастин, когда он тебе так нужен? Уверена, что это было немного более сложным, Брайан. В последний раз, когда я проверяла, вы были строго партнерами и совершенно не заинтересованными в браке. Когда же все изменилось?       — Я и не знаю.       — О, ради всего святого…       — Дай мне этот кекс без всяких комментариев, и я посмотрю, что смогу придумать.       Она улыбается и молча протягивает его мне. Я снимаю обертку и откусываю кусочек. Линдс любезно вытирает каплю глазури в уголке моего рта.       — Мы когда-нибудь рассказывали вам о том, что иногда играем в притворство для более консервативной клиентуры «Киннетика»?       — Да, Джастин упомянул как-то, что вы, по сути, обманываете своих клиентов.       — Мы не обманываем, всего лишь продаем им версию правды, которая их больше всего устраивает, — ухмыляюсь я, — а теперь это уже не версия правды, это просто… правда. Так что, в конце концов, они получили что хотели, не так ли?       — Я тоже так думаю, — тихо смеется Линдси. — Итак, игра в притворство была тем, что вдохновило вас на это?       Я придвигаюсь ближе к ней на скамейке и признаюсь:       — Наверное, я привык называть Джастина своим мужем со всеми моими клиентами, даже не осознавая этого; Синтия подловила меня однажды и целую неделю дразнила, а мне было все равно. Это просто ощущалось… правильным, — я бросаю взгляд на обручальное кольцо и начинаю объяснять: — Впервые придумав весь этот живописный акт супружеской пары, мы надели кольца на ужин, думая, что это ускорит дело — вся эта псевдо-степфордская эстетика, к которой мы стремились. Это должно было продлиться только один вечер, но когда вернулись домой, я больше не захотел его снимать. И Джастин не снял свое, вот и все.       Линдс протягивает руку и берет мою, переплетая наши пальцы, поднимает сцепленные руки и любуется кольцом.       — Оно очень красивое.       — Мы уже давно подбирались к этому. Все ближе и ближе, — говорю я, наблюдая за потоком бегунов, проносящихся мимо нас. Я жду пока неистовый топот их шагов затихнет вдали, прежде чем доверительно произнести: — Ты же знаешь, чего мне это стоило.       — Конечно, знаю.       — Вряд ли это секрет, правда? Я всегда удивлялся, с какой стати я или кто-то еще, вообще хотел бы состоять в браке. Но вот уже чертову вечность ловлю себя на том, что смотрю на него и вижу мужа. И не могу придумать какие-нибудь веские причины, чтобы не жениться на нем, особенно в такой ситуации. Джастин тверд в своем решении держать все при себе, и я согласен с ним. Мы договорились: наш брак будет нашим и только нашим, определяемым нами, и только нами. — И все же это не мешает мне довериться Линдс. — Это здорово, — признаюсь я, — никогда не думал, что скажу такое о браке, но это так.       — По-моему, ты упомянул слово «идеально», — говорит она, нежно улыбаясь.       Я возвращаю улыбку и киваю.       — Когда я думаю о нем и о нас, должен признать: «идеально» — это определенно то слово, которое я бы использовал.       Линдс целует мне руку, ее глаза полны слез. Она пытается сморгнуть их, но одна капля все же скользит по щеке. Я вытираю ее, и она говорит, задыхаясь:       — Ты уже совсем взрослый, Питер.       — Да, но это совсем другое дело.       — Какое?       — В прошлую субботу мы вместе отмечали мой день рождения. Я был совсем не в фантастическом настроении по поводу этого. Он спланировал идеальный день, но я вел себя как угрюмое дерьмо, — морщусь я, — я не был готов. В том смысле, что действительно был чертовски не готов, сорок лет казались мне таким огромным кошмаром… Я ненавидел саму мысль об этом. Так или иначе, мы были уже почти дома, когда он остановился на улице, чтобы покурить, и он… выдал мне эту речь… Успокаивая меня, знаешь ли. Он практически излил свою чертову душу, размазывая ее по всему тротуару, и мне… — И вдруг я задыхаюсь. Черт возьми! Линдс крепко сжимает мою руку в своей, побуждая продолжать. Я улыбаюсь ей и признаюсь: — Мне стало лучше. У него всегда были способности к этому, но вот это… это был мой кусочек шанса, полагаю. Я провел последний год и большую часть своего тридцатилетия, боясь сегодняшнего дня и ненавидя саму мысль о сороколетии, и он… он, блядь, это исправил. Он все исправил. Я больше не мог сдерживаться. Мне ничего не оставалось, как сделать ему предложение.       Линдс вздыхает и обнимает меня.       — Поздравляю.       — Спасибо.       Она отстраняется и на мгновение обхватывает мое лицо руками, изучая теплым пристальным взглядом.       — И с днем рождения, милый, — шепчет она. — А теперь пойдем домой и отпразднуем это событие. ***       Когда мы возвращаемся в квартиру, Джастин танцует на кухне, готовя ужин. Линдс бросается к нему и обнимает, а я самодовольно говорю:       — Ты мне должен.       Он ухмыляется и похотливо облизывает губы, затем переключает свое внимание на Линдс, которая явно хочет больше подробностей.       — Я же тебе все рассказал, — протестую я.       — Он только сказал, что вы поженились во вторник в мэрии, — говорит Линдс Джастину.       Они качают головами и смотрят на меня с раздражением.       — Помоги мне с ужином, и я расскажу тебе всю историю, — предлагает Джастин, весело глядя на меня, — ведь это еще не все.       Я иду за ними на кухню и слушаю, как он рассказывает свою версию истории. Хотя это и более подробно, чем в моей интерпретации, но все еще отсутствуют огромные разделы. Каждый раз, когда я замечаю какое-то упущение, Джастин, понимает, что я это замечаю, потому бросает на меня взгляд, как бы говоря: «эта часть только для нас».       — Как и должно быть, — отвечаю я с легкой улыбкой.       Незачем форсировать события? Но дело вовсе не в этом. Тем не менее, я уверен, что он рассказал Дафне все до мельчайшей детали — как обычно и бывает. Но я оставляю это без внимания. ***       Я бужу Гаса перед ужином. Он спрыгивает с кровати и бросается ко мне в объятия, заставляя наиграно застонать:        — Уф! Как ты вырос, малыш.       — Я скучал по тебе, — это все, что он говорит, держась за меня мертвой хваткой.       — Я тоже скучал по тебе, — бормочу я, радуясь, что он снова рядом, — я слышал, что у тебя много планов на эту неделю.       — Сегодня твой день рождения, — говорит он, одаривая меня широкой белозубой улыбкой, — я хочу, чтобы он был самым лучшим в твоей жизни.       — Я уверен, что так оно и будет. А теперь пошли, ужин готов.       Гас стремительно убегает, чтобы занять свое место за столом. Я иду следом и присоединяюсь к Джастину и Линдс на кухне. Джастин протягивает каждому из нас что-нибудь, чтобы мы можем унести на стол. Я прижимаюсь губами к его уху и шепчу:       — Как всегда хорошая работа, Сьюзи-домохозяйка.       Он хихикает и просовывает руку в мой задний карман, щупая меня за задницу.       — Поторопись и отнеси ужин за стол, муженек.       Поскольку Гас наблюдает за нами, я подавляю в себе желание отшлепать Джастина и послушно следую его указаниям. Следом он сам входит с остатками еды и говорит мне: «хороший мальчик». Я жду, пока Гас отвлекается, наливая всем напитки и тискаю Джастина, присевшего рядом со мной. Он с усилием сдерживает вопль. Линдс и Гас по-прежнему ничего не замечают, но Мел замечает и качает головой, слегка улыбаясь.       — У Брайана и Джастина есть новости! — объявляет Линдси, практически крича через весь обеденный стол. Гас и Джастин вздрагивают от ее вскрика. Она прикрывает рот рукой. — Простите, но я правда больше не могу держать это в секрете.       — И какие новости? — спрашивает Мел, переводя взгляд с Джастина на меня.       — Это хорошие новости? — спрашивает Гас, покусывая нижнюю губу. — У тебя ведь не будет ребенка, правда?       — Фу, нет, — морщится Джастин.       — Это отличная новость, — объявляет Линдс, ухмыляясь. Она смотрит на меня, потом на Джастина, — извините, но я хочу, чтобы вы сами рассказали.       Я гляжу на Джастина, а он — на меня, и каждый из нас, очевидно, ждет, что другой сделает объявление. Я пожимаю плечами, и с румянцем, заливающим лицо, он счастливо говорит:       — Мы, эээ… мы поженились.       Мел роняет вилку. Глаза Гаса вылезают из орбит. Линдс вскакивает и кидается к Джастину, чтобы схватить его за руку в десятый раз с тех пор, как мы вернулись домой, практически выжимая из него жизнь вместе с объятиями. Я хватаю ее за руки и крепко прижимаю к себе.       — Если ты не возражаешь, я бы хотел, чтобы мой муж дожил хотя бы до нашей недельной годовщины.       — Это через три дня, — объясняет Джастин, и Линдс обнимает его более деликатно. Он целует ее в щеку и прижимается к ней в объятиях, — мы поженились во вторник в мэрии. И провели последние несколько дней в медовом месяце на западном побережье. Позже у нас будут фотографии и подарки для вас.       Оправившись от шока, Мел улыбается нам.       — Поздравляю. Это хорошо для вас двоих.       Потом она берет меня за руку через стол и многозначительно кивает, как будто гордится мной или что-то в этом роде.       — Вы сказали, что не хотите быть мужьями, — резко говорит Гас, нахмурившись, — ты же сам сказал, что это неправильно для вас двоих.       — Ну, Гасси, люди меняются, — мягко объясняет Линдс.       — Отношения меняются, — добавляет Джастин, — сейчас у нас все по-другому.       — Это уж точно, — язвит Гас.       Черт. Вот так. Пока я готовлюсь к удару, Джастин кажется совершенно спокойным. Он улыбается и произносит:       — Мы надеемся, что ты не в обиде, что тебя там не было, Гасси?       Гас опускается на стул и хмуро смотрит на Джастина.       — Нет, конечно, почему ты так решил? Я просто обожаю быть исключенным, особенно когда мои отцы женятся.       Джастин так хорошо умеет справляться с моим темпераментом, что гнев Гаса его не останавливает. Он только виновато улыбается.       — Ну, может быть, это все компенсирует, — он лезет под стол и достает подарочный пакет, — мы чувствовали себя виноватыми, что ты пропустил свадьбу, поэтому я сделал это для тебя.       Гас свирепо смотрит на нас, когда Джастин протягивает пакет через стол. Он болтается между ними уже какое-то время и это ужасно напряженный момент, пока Мел наконец не хватает его и не роняет себе на колени.       — Открой его или я сделаю это сама, малыш. И ты не знаешь, что если мне понравится то, что найду, я оставлю это себе.       Гас пытается открыть пакет. Линдс встает между мной и Джастином, обнимая каждого одной рукой. Наконец, достается завернутый подарок, покрытый лентами любимых цветов Гаса. Он слегка улыбается и решительно рвет обертку, извлекая альбом для рисования. Я узнаю в нем еще одну истинную любовь Джастина, которую он взял с собой в наш медовый месяц.       Каждый раз, когда я оказывался рядом, он утыкался в него носом, но не давал мне посмотреть, над чем работает. «Это сюрприз для Гаса, — говорил он, шарахаясь и пряча его от меня, — ты увидишь его вместе с ним».       — Гасси, принеси его сюда, — просит Линдс. Он скользит под стол и снова появляется с нашей стороны, наклонившись вперед напротив меня, и открывает альбом. Мел вскакивает и подходит к Джастину, нежно ероша ему волосы.       Гас читает вслух первую страницу:       — Для Гаса. Мы хотели бы, чтобы ты были здесь, — он смотрит на Джастина с пренебрежением, — ну, тогда тебе следовало бы пригласить меня.       Мел легонько хлопает его по затылку.       — Прикусите язык, мистер.       Гас вздыхает и переворачивает страницу. Когда он делает это, у него перехватывает дыхание.       — Мам, смотри.       — Да, детка, — тихо говорит Линдс.       Гас сглатывает и переворачивает страницы снова и снова, пожирая взглядом наброски Джастина, иллюстрирующие почти все, что упустил Гас — предложение, свадьбу, приличную часть медового месяца. Весь альбом заполнен; неудивительно, что рука Джастина сжималась в судорогах в самолете по пути домой. Там есть иллюстрации из Сити-Холла, Вегаса, Сан-Франциско; несколько страниц о нас, где мы произносим клятвы, обнимаемся у здания мэрии, танцуем в нашем гостиничном номере; и на последней странице, наши переплетенные руки, демонстрирующие обручальные кольца.       Гас закрывает альбом и аккуратно кладет его на стол, а затем бросается в объятия Джастина. Он целует его щеки и кричит:       — Это прекрасно!       — Тебе нравится?       — Мне очень нравится! — Гас утыкается головой в плечо Джастина. — Спасибо тебе, Джас.       — Нам очень жаль, что тебя там не было, — говорю я. Гас прыгает из рук Джастина в мои, цепляясь за меня, — из тебя вышел бы хороший шафер, сынок.       — Да, но все в порядке, — Гас прижимает альбом к груди и возвращается на свое место. Мел, Линдс и я следуем его примеру, а он бормочет: — Это действительно здорово.       Я толкаю Джастина локтем.       — Ты сделал копии?       — Конечно, сделал, — улыбается он.       — Значит, там были только вы двое? — спрашивает Гас, показывая страницу, на которой мы сидим вместе в кабинете клерка.       — Были и другие пары, — говорю я, и, опережая вопрос, смотрю на Мел и Линдс, — все гетеросексуальные, — потом я смотрю на Гаса и говорю, — мы хотели, чтобы ты был там. Если бы мы могли выбрать кого-нибудь, то это был бы ты.       Джастин выразительно кивает.       — Ты ведь не злишься, Гасси?       — Я не… злюсь. Я просто не понимаю этого, — лицо Гаса морщится в полном недоумении, — у вас мог бы быть сын и свадьба со всеми присутствующими. С большим количеством цветов, как у дяди Теда или очень большим тортом, как и у дяди Эма. Вы могли бы получить подарки!       — Нам не хотелось ни цветов, ни торта, ни подарков, — объясняет Джастин, — мы просто хотели, чтобы это было только для нас двоих.       Гас смотрит на нас так, словно мы оба совершенно сумасшедшие, потом снова опускает взгляд в альбом и роняет:       — Вы иногда такие странные.       — Это всего лишь одно слово, — ухмыляется Мел, — а теперь, как насчет тоста перед едой? Гас, милый, отложи пока альбом.       Гас убегает в свою комнату, чтобы спрятать его, а затем бежит обратно, присоединяясь к нам, когда мы поднимаем бокалы. Он берет свой — с соком, и поднимает его очень высоко, почти над головой, лучезарно улыбаясь, и мы улыбаемся в ответ. Краем глаза я вижу, что Линдс вытирает глаза рукавом. Джастин кладет руку на мое колено под столом, слегка сжимая его. И я кладу свою поверх его.       — За счастливую пару, — провозглашает Мел, улыбаясь сначала Джастину, а потом мне. Она поднимает свой бокал немного выше, ее взгляд полон гордости и благоговения, — поздравляю вас обоих.       — Поздравляем, — эхом отзываются Гас и Линдс, и мы все чокаемся и выпиваем. Часть 6 Джастин       Люди говорят, что после свадьбы все меняется. Это неоднократно обещали мне почти все женатые пары, которых я знаю. Я говорю им, что не уверен, и не думаю, что что-то должно измениться между Брайаном и мной, и сомневаюсь, что что-то изменится; они неизбежно смеются или качают головой, снова обещая мне, что брак изменит тебя, вас обоих, и всего, что касается вас. Часть меня задается вопросом, не смешивают ли они брак с моногамией или с тем, чтобы иметь детей. Возможно, они все думают, что одно из этого или все сразу — следующий шаг для нас. Что ж, они ошибаются — и у Брайана, и у меня отвращение к идее иметь еще детей, и мы также блаженно счастливы, что наш брак открытый. И все же обещания остаются.       Брак изменит вас обоих.       Брак изменит все.       Итак, примерно через двести одиннадцатое обещание, я начинаю задаваться вопросом — может быть это правда? А потом начинаю ждать. Любых признаков перемен, и я жду, и жду, и жду. Между всем этим ожиданием ловлю себя на вопросе — что же вообще должно было измениться когда-то, что сейчас у нас с Брайаном все просто чертовски замечательно. Но перемены были предсказаны, и я их жду.       Но они так и не приходят.       Поначалу все кажется немного странным. Как будто я в Зазеркалье, в причудливом мире, где Брайан абсолютно спокоен в том, что он мужчина сорока лет, и где мы женаты, и мужья в браке, и я… я не могу полностью переварить это. Сама мысль заставляет все внутри меня пузырится, но это все равно чужое. Это то, к чему я еще не совсем привык, пока еще нет. Хотя я более чем счастлив броситься в глубину и позволить себе познакомиться с этим ощущением поближе. Это совсем не проблема.       Проходит два месяца, и все снова становится нормальным. День за днем я привыкаю к мысли, что Брайан — мой муж, и мы женаты. Больше ничего не меняется. Я просыпаюсь рядом с ним почти каждое утро, если только он не уезжает в Питтсбург по делам или я не еду на очередную выставку. Мы трахаемся, мы завтракаем, он говорит, что любит меня, и уходит на работу. Иногда встречаемся за обедом, иногда по ночам он появляется в студии с едой.       Мы каждый вечер звоним Гасу, чтобы узнать, как прошел его день (если он не звонит нам первым, торопясь рассказать обо всем, что делал). Мы ходим танцевать при каждом удобном случае. Мы трахаемся, и трахаемся, и трахаемся, пока все остальное не становится размытым пятном. Продолжаем носить кольца уже много лет, и у нас все еще есть наш тайный маленький язык. Единственное, что изменилось, это то, что я могу называть его своим мужем и слышать, как он называет меня так же. Но все остальное по-прежнему. Любимое всеми и часто повторяемое пророчество не сбывается.       Через четыре месяца, три недели и один день после нашей свадьбы (не то чтобы я считал или что-то еще), Брайан приносит домой розы. Они похожи на те, которые он дарит мне каждый год на день рождения — ярко-желтые — дюжина таких же и сейчас стоят в стеклянной вазе.       — Они… э-э… напомнили мне тебя, — произнес он несколько застенчиво, когда в первый раз подарил их мне через год после истории с хастлерами. Я просто чуть не растаял. И все еще таю, как и раньше, на самом деле это такая же традиция, как розы. Когда он приносит их домой в день, который определенно не является моим днем рождения или нашей годовщиной, я спрашиваю его, для чего они. Брайан смотрит мне в глаза и говорит: — Знаю, что ты не хотел, чтобы я менялся. Но я увидел их, подумал о тебе и захотел купить. И вообще, я буду делать все, что захочу. Ты не возражаешь, Солнышко?       Я подавляю улыбку и очень серьезно отвечаю:       — Я позволю тебе это. — А потом я целую его и безжалостно дразню, потому что… он ничуть не изменился, в точности, как и был: Брайан Кинни, не такой уж и тайный возлюбленный. — Я тебя раскусил, Кинни, — говорю я, когда он хватает меня и тащит в спальню.       Проходит полгода, и хотя мы всегда соглашались, что годовщины — это глупо, годовщины-которые-не годовщины — еще более глупо, я не делаю большой проблемы из этого (так же как он всегда притворяется, что розы не имеют большого значения, когда на самом деле они чертовски хороши), но Брайана не обманешь. Когда я говорю, что у нас есть планы на ужин, он улыбается и комментирует:       — Забавно, что именно сегодня ровно полгода, с тех пор как мы поженились. — Я пожимаю плечами, как будто этого даже не случалось со мной. И начинаю собираться в студию, но он подходит и сжимает меня в объятиях. — Я буду там, — обещает он, шепча мне это на ухо. Если бы это был кто-то другой, а не мы, мы бы посмеялись и… обратите внимание, что шесть месяцев не годовщина, и что ассимиляция вряд ли является причиной для празднования. Но это мы, только мы вдвоем, и поэтому мы идем ужинать и праздновать, тайно, конечно, потому что не собираемся доставлять удовольствие нашим засранцам-друзьям.       Может быть, все немного изменилось. Может быть, розы просто так без причины и юбилейный ужин — это свидетельство того, что брак изменил нас. Но это не то, что предсказывало пророчество, все были так уверены, что брак — это большие перемены, огромные изменения, революция, и ждали, что это разрушит наши отношения. И мы это знали.       Через семь месяцев я решаю спросить Брайана, что он думает об этом. Он смотрит на меня так, словно я сошел с ума, а потом говорит:       — Что, черт возьми, должно измениться?       Защищаясь, я говорю ему мгновенно и абсолютно уверено, что ничего не нужно менять, что все прекрасно. Он пожимает плечами.       — Тогда чего ты хочешь? На хуй все, что говорят другие. Что они знают о наших отношениях?       Меня затапливает ясность, за которой следует облегчение. Я забираюсь к нему на колени и целую, изливая свою благодарность. Брайан обнимает меня за шею и просовывает другую руку под мою рубашку, скользя вверх по спине, все сильнее и с каждым мгновением все более собственнически.       Он прав — что они могут знать о наших отношениях? Кажется, что почти все, кого мы знаем, имеют свое представление о том, что брак может сделать с нами, или что нам потребовалось, чтобы добраться до этой точки (причем большинство пальцев указывали прямо и почти обвинительно, в моем направлении), или то, что нам потребуется для поддержания такого уровня самоотдачи. Но на самом деле ничего не изменилось — ни на йоту. Мы так же преданы друг другу, как и всегда. И на чем именно они все это основывают, я не знаю. Очень многое в наших отношениях существует только между нами двумя, и я не хотел бы, чтобы это было по-другому. Даф — это единственный человек, с которым я действительно чувствую себя комфортно, делясь всем. Все остальные взгляды на наши отношения фильтруются. Для некоторые из них они почти полностью скрыты.       Поэтому я перестаю ждать каких-то больших перемен. Перестаю беспокоиться об огромных изменениях. И понимаю, революция не грядет, и спасибо за это! Я люблю вещи такими, какие они есть. Мне нравится, что наша жизнь будет такой, какой мы ее представляли; теперь это наша жизнь, какой мы ее знаем, за исключением того, что мы мужья и состоим в браке. Я уже привык к этому — это больше не кажется мне чужим или незнакомым. Взрыв счастья происходит каждый раз, когда я называю Брайана мужем или вспоминаю, что мы женаты. Не думаю, что это когда-нибудь пройдет, и честно говоря, я надеюсь, что никогда не пройдет.       Проходит восемь месяцев, и мы снова едем в Питтсбург на выходные, чтобы навестить семью. Неделя была бы более уместной, учитывая, как много нужно сделать и сколько людей нужно увидеть, но мы оба должны вернуться в Нью-Йорк к понедельнику, так что переполненный событиями уик-энд — это единственный выход.        Думаю, что половина этого времени будет потрачена на маму и Молли, которые все еще находятся на седьмом небе от счастья, что мы с Брайаном поженились. Мне почти наверняка придется потратить немало времени, чтобы оторвать маму от Брайана — ее обожаемого зятя. Она просто помешана на том, чтобы называть его так. Честно говоря, мой внутренний ребенок — очень мелкая семнадцатилетняя версия меня — умирает от желания сказать ей, что я всегда знал, что мы с Брайаном должны быть вместе. Или может быть, и не стоит — в прошлый раз, когда я хвастался, что был прав, а она ошибалась насчет Брайана, мама ответила тем, что поделилась с ним целой кучей неловких детских историй. Конечно, ему очень понравилось. Это было два года назад, и я до сих пор не знаю, чем все закончилось.       Поскольку мама занята работой, когда мы прилетаем, Майкл и Бен ловят нас первыми. Они забирают нас из аэропорта, и мы едем ужинать в закусочную, где Деб топит нас обоих в объятиях, щедро одаривая вниманием. Ужин превращается в десерт, который превращается в кофе после кофе и еще раз после кофе, пока мы не остаемся единственными людьми в закусочной. Ночь проходит в разговорах о детях, «Киннетике» и других вещах, которые я могу придумать, не имеющих отношения к нашему браку. Я уверен, что Майкл и Бен как раз из тех, кто хочет расспросить именно об этом. Дело не в том, что я ненавижу говорить об этом, но странно обсуждать то, что кажется таким личным. А еще я хочу избежать домыслов, которым, как известно, предавались Майкл и Бен. Они все еще прочно убеждены, что брак меняет все в лагере, и не думаю, что они полностью осознали, что я решительно разбил свою палатку на хрен, и это не имеет никакого отношения к их лагерю.       К счастью, Брайан настроен также решительно, как и я, и мы придумываем способ решения вопросов, на которые не хотим отвечать и всячески уклоняемся от нежелательных «советов».       — Ну и как вам семейная жизнь? — спрашивает Майкл, лучезарно улыбаясь нам. — Расскажите нам об этом все.       Я был уверен, что именно Майкл поднимет этот вопрос. Я прижимаю свое колено к колену Брайана под столом. Он толкает меня локтем в ответ.       — Ну, это как все браки, правда? — спрашиваю я, ухмыляясь Брайану. Мы киваем друг другу. Время немного повеселиться.       — Секс… исчезает, — устало говорит Брайан.       — Пожалуй, это как перегорающий светодиод. Мы сократились до одного раза в два месяца, — я морщу нос и добавляю, — но даже тогда, Брайан не забывает следовать правилам. Свет выключен, и никакого зрительного контакта.       — И никаких поцелуев.       — И никаких рук, — добавляю я, задыхаясь, — я не хочу, чтобы он прикасался ко мне.       Он кивает и причитает:       — Мое прикосновение вызывает у него отвращение.       — Да, — подтверждаю я, драматически вздрагивая, — это действительно так. Я подумываю о том, чтобы нарисовать линию посередине квартиры, чтобы мы даже случайно не сталкивались друг с другом.       — И забудь о минетах; он использовал их, чтобы окрутить меня, а потом запретил, как только мы подписали свидетельство о браке.       Я смотрю на Брайана и невозмутимо спрашиваю:       — Как ты думаешь, почему я женился на тебе?       — Чтобы избежать минета? — он хлопает ладонью по столу. — Ради этого?       — То есть, наверное, я тебя любил, — пожимаю я плечами, — но возможность избежать минета была слишком хороша, чтобы пройти мимо.       Он смотрит на Майкла и Бена с притворным возмущением:       — Вы это слышали? «Любил». Прошедшее время.       — Извини, — говорю я неискренне, — но через несколько месяцев все это исчезло.       — Для меня это исчезло после первых нескольких недель, — горячо возражает Брайан, заставляя подавить смех, отпивая кофе. Он критически оглядывает меня и объявляет: — Если честно, я подумываю обменять его на более молодую модель. Я подумываю обменять тебя на более молодую модель!       — Вы, два засранца, можете серьезно ответить хоть на один вопрос? — Майкл качает головой, глядя на нас с неодобрением.       — Сомневаюсь, — говорит Брайан с ухмылкой, зацепив пальцами воротник моей рубашки, притягивая для поцелуя, который вряд ли уместен для приличной супружеской пары. Но мы на расстоянии нескольких световых лет от приличного, поэтому я прижимаюсь к нему и страстно целую.       Майкл многозначительно прочищает горло, и мы неохотно отрываемся друг от друга. Брайан закатывает глаза.       — Так что это был за вопрос? — слегка задыхаясь, спрашиваю я.       Услышав это, Майкл в отчаянии всплескивает руками. Бен усмехается и спокойно повторяет:       — О семейной жизни?       Мы с Брайаном улыбаемся друг другу.       — Каждый уик-энд проводим в загородном клубе, — хвастаюсь я тошнотворно-сладким тоном, — мы думаем о том, чтобы подписаться на парный турнир следующим летом. Медовый пирожок, я давно хотел спросить, как ты думаешь, нам стоит пойти в лавандовых или персиковых теннисных рубашках?       — Лавандовых, конечно, — мило улыбается Брайан, — ты бы выглядел просто потрясающе, Тыковка.       — Значит в лавандовых, — лучезарно улыбаюсь я Майклу и Бену. Майкл может и пытается нахмуриться, но я знаю что он так борется с улыбкой, пока Бен просто смеется, — мы также обнаружили нашу истинную страсть в жизни — антиквариат.       — И подумываем о переезде в Коннектикут, — мечтательно добавляет Брайан.       — О, Манхэттен такой унылый, — жалуюсь я, — пригороды — это единственное подходящее место. Верно, душистый горошек?       — Верно, мой сладкий. К тому же мы проведем лето в Хэмптоне.       — А зиму в Аспене!       — Забудьте, о чем мы спрашивали, — стонет Майкл, — вы двое просто невозможны.       Подходит Деб с кофейником в руке.       — Еще кофе, мальчики?       — Да, пожалуйста, — отвечаем мы с Беном.       Она наполняет чашки.       — О чем разговор?       — Мы пытались получить от этих двоих прямой ответ о том, как складывается их брак, но они ведут себя как засранцы, — ворчит Майкл.       — Зачем тебе вообще пытаться получить от них прямой ответ? — язвительно замечает Деб, хрипло смеясь. Она ставит кофейник на стол и внимательно смотрит на нас. — Кроме того, ты только посмотри на них. Что еще тебе нужно знать? Они счастливы.       — Да, — соглашаюсь я.       Брайан сжимает мою руку под столом, его большой палец тянется к моему безымянному. Я улыбаясь смотрю на него, и он улыбается в ответ.       — Мы счастливы. *«Бонанца» (англ. Bonanza) — американский телесериал, который транслировался на канале NBC с 12 сентября 1959 по 16 января 1973 года. Просуществовав четырнадцать сезонов, «Бонанца» вместе с сериалом «Даллас» входит в десятку самых длительных драматических телесериалов. Это также второй самый продолжительный и успешный телевизионный вестерн в истории после сериала «Дымок из ствола». **Примечание автора: Джастин ссылается на цитату Лайонел Шрайвер: «Я без стеснения признаю свои почти пятьдесят лет и никогда не лгут о своем возрасте, потому что я хочу получить кредит за каждый проклятый год». Лайонел Шрайвер (при рождении была названа Маргарет Энн Шрайвер, родилась 18 мая 1957) — американская журналистка и писатель. Родилась в г. Гастония, штат Северная Каролина, в глубоко верующей семье — отец пресвитерианский священник. Ей не нравилось имя, которым ее назвали при рождении и она поменяла его в 15 лет с Маргарет Энн на Лайонел, т.к. была девочкой-сорванцом и считала, что мужское имя подходит ей больше. ***Коннота́ция (позднелатинское connotatio, от лат. con (con) — вместе и noto — отмечаю, обозначаю) — сопутствующее значение языковой единицы. Коннотация включает дополнительные семантические или стилистические элементы, устойчиво связанные с основным значением в сознании носителей языка. Коннотация предназначена для выражения эмоциональных или оценочных оттенков высказывания и отображает культурные традиции общества. Коннотации представляют собой разновидность прагматической информации, отражающей не сами предметы и явления, а определённое отношение к ним. Простыми словами — необычное слово обозначает простую вещь, которой владеют многие. ****Диатри́ба — речь, содержащая жестокую, резкую критику. *****ФАО Шварц является старейшим магазином игрушек в Соединенных Штатах. Основатель Фредерик Август Отто Шварц открыл первый магазин своей сети в 1862-м году, так что пока ещё эта компания — самый старый продавец игрушек в США. ******Barneys New York — американская сеть магазинов по продаже модной одежды. В торговую сеть компании входят 35 магазинов на территории Соединённых Штатов Америки. *******"Тот, кто живет в стеклянном доме, не должен бросаться камнями в других» — слова английского писателя Роберта Льюиса Стивенсона, ставшие поговоркой. Стеклянный дом — образ чего-то неидеального. Имея стеклянный дом, то есть, какой-то недостаток, не стоит «бросать камни», осуждать, других. Ведь если «камни» полетят в ответ, это не приведет к добру. Не стоит осуждать других, коль сам не идеален. Русский эквивалент: не бросай камни в чужой огород. ********Книга Нового Завета.