В поисках чего-то важного

Краткое содержание: Гасу снятся кошмары, и это ставит Брайана в тупик. Они с Джастином стараются изо всех сил выяснить и понять, что происходит, и помочь Гасу пройти через это.       — Папа!       Истерический крик Гаса прорезает тишину квартиры, как выстрел. Я в панике соскакиваю с кровати и бегу в его комнату. Чувствую, как сердце бешено колотится в груди от следующего еще более громкого крика. Открываю дверь, и сердце практически выскакивает из груди.       Зрелище, которое меня встречает, становится полным шоком. Гас лежит на полу, запутавшись в простынях, кричит и брыкается ногами, в попытке освободиться. Я подхватываю его, и он, сотрясаясь в рыданиях прижимается ко мне. Голова кружится от мыслей, спутанных страхом: что, черт возьми, случилось? У ребенка кошмар? Что это за ебаный кошмар?!       Пока я пытаюсь сохранять спокойствие, Гас цепляется за меня ногтями, отчаянно пытаясь прижаться ближе, и обхватывает ногами за талию. И тут я замечаю, что его пижамные штаны насквозь промокли. Гас, кажется осознает это одновременно со мной, и вопит: «Прости!»       Я съеживаюсь от его извинений, не хочу, чтобы он чувствовал необходимость извиняться за это. Хныкающие извинения продолжают вырываться из его рта, и на меня накатывает волна тошноты. И вдруг мы уже не в спальне Гаса. И даже не в Нью-Йорке. Нас вообще нигде нет.       Я возвращаюсь в Питтсбург на десятилетия назад. Как удар под дых, самые неприятные, навязчивые воспоминания всплывают в мыслях, — как я сам мочился в постель в детстве. Пытаюсь вернуться к действительности, но не могу, — я вынужден снова пережить те события.       Это было как раз перед моим шестым днем рождения. В то время я был болен гриппом и едва мог двигаться. Мама нашла меня лежащим на влажных простынях и резко приказала встать, бросив мне чистую пижаму, потом зарычала на меня, меняя простыни. Было много разговоров о моем дне рождения, что подарков не будет, и вечеринку отменят. Она швыряла в меня такими словами, как «грязно» и «отвратительно», и что я еще не готов стать шестилетним. Помню, как я заполз обратно в чистую постель, ужасно расстроенный и морально разбитый от унижения. Я лежал в полном одиночестве, желая, чтобы лихорадка поглотила меня полностью.       Во второй раз — в последний, я был чертовски уверен в этом — было еще хуже. Мать уехала из города на уик-энд, чтобы навестить друзей, оставив Клэр и меня с отцом. Он исчез на большую часть ночи и вернулся пропахший выпивкой, не подозревая, что мы рассказывали друг другу страшные истории. Я проснулся посреди ночи, задыхаясь и извиваясь на мокрой простыне. В растерянности, я пошел искать маму. Вместо нее нашел отца, который ударил меня по лицу и назвал каким-то ужасным словом. Не могу вспомнить, каким именно. Помню только, как провел остаток ночи, пытаясь сам постирать белье. Щека горела и покрылась синяком, а ноги замерзли словно сосульки на холодном полу прачечной. Я дрожал от страха, который имел отношение не к Кошмару, а к тому, что сделает со мной отец, если это когда-нибудь случится еще раз. Не случится — убеждал я себя снова и снова.       Внезапно у меня возникает призрачное ощущение, что отцовский удар наотмашь обжигает мне лицо. Я вздрагиваю, ненавидя то, что у него все еще есть возможность добраться до меня, даже сейчас. Наконец, я возвращаюсь в настоящее (спасибо, блядь), и обнимаю Гаса как можно крепче.       — Все в порядке. Все нормально. Не надо извиняться. — Он прижимается лицом к моему плечу, слезы сопровождаются легкой икотой и мучительными стонами. Я вожу рукой по его спине, где рубашка вся мокрая от пота. — Давай уложим тебя в теплую ванну, а?       Он бормочет что-то в знак согласия, и я несу его в ванную. Очень осторожно. Гас все еще вжимается в меня. Я опускаюсь на колени и начинаю готовить ему ванну. У ванны стоит ящик с вещами Гаса, только что пополненный Джастином. Я открываю его, вытаскиваю несколько игрушек и бросаю в воду.       — Хочешь налить сам? — предлагаю я, доставая флакон с пеной.       Гас любит наливать воду, будь то в ванне или во время завтрака, или когда рисует с Джастином. Обычно он настаивает, уговаривая нас доверить ему эту задачу, а затем гордо исполняет свои обязанности. Но сегодня Гас качает головой и печально стонет:       — Сделай это сам, папочка.       «Папочка». Он давно меня так не называл, перейдя на «папу» вскоре после седьмого дня рождения. Я целую его в макушку и откупориваю флакон. Приторный запах, маскирующий химикаты, как жвачка наполняет комнату. Я выливаю полфлакона в ванну и поворачиваю Гаса в своих объятиях так, чтобы он мог наблюдать, как пузырьки поднимаются вверх. Он вытирает нос, принюхивается и смотрит, как они вспениваются — розовые, блестящие и сияющие, затем поворачивается, чтобы снова броситься в мои объятия. Я беру салфетку и вытираю ему нос, потом другой вытираю лицо. Его глаза красные от слез, а каштановые волосы влажные от пота, беспорядочно прилипли ко лбу. Я провожу пальцами сквозь них, зачесывая назад. Блядь, как же он похож на меня.       Я на мгновение задумываюсь, как мои родители могли делать то, что они делали со мной и Клэр — все эти крики, вопли, насмешки, угрозы. Наши многочисленные дома никогда не ощущались домами, а скорее миниатюрными тюрьмами. Они провоцировали страх. Удары, которые они наносили… пощечины от матери, пинки и наотмашь по лицу от отца. Но хуже всего было то, что они делали вид, что все в полном порядке, и притворялись нормальными и любящими нас и друг друга людьми. Я смотрю на идеальное личико Гаса и не могу даже представить, как понять, что случилось с моими родителями. Я мог бы провести дни, придумывая слова для этого, термины, которые соответствуют шаблону, но зачем тратить время? Они были ужасными родителями и ужасными людьми. У меня идеальный сын — прямо передо мной, и мое время лучше всего потратить на заботу о нем.       Гас слегка всхлипывает и поднимает руки вверх. Я помогаю ему снять одежду — осторожно, но быстро — в ванной прохладно. Вспоминаю как мои ноги мерзли на таких же холодных плитках много лет назад и толкаю его на коврик. Он начинает плакать и снова извиняться, когда я снимаю с него мокрые штаны. Я тихонько успокаиваю его и повторяю, что все в порядке, все в порядке, все в порядке. Беру еще одну салфетку и промокаю его в лицо. Гас закрывает глаза и глубоко дышит.       Проверяю воду, не слишком ли горячая или наоборот холодная. Рядом хнычет Гас. Я зачерпываю пригоршню пузырьков и провожу ими по его волосам, создавая большой пузырчатый улей, и сажаю пузырек ему на нос. Всхлипы медленно превращаются в тихое хихиканье. Я беру его на руки и опускаю в ванну.       — С водой все в порядке?       — Да, — шепчет Гас, прячась среди пузырьков, — ты останешься?       — Конечно, — я сажусь на ящик для белья. Мы уже сто лет не купались вместе, Гас достаточно взрослый, чтобы мыться самому. Да и вообще, многое делать самому, и он часто настаивает на этом, будь то выбор одежды, одевание, упаковка своей сумки, приготовление закусок. Это шок для системы, когда он вдруг просит руку помощи, но хороший шок. Я еще не готов к тому, что он во мне не нуждается.       — Папочка, ты вымоешь мне голову? — он вздрагивает и торопливо добавляет: — Пожалуйста. Пожалуйста, вымой мои волосы?       — Конечно, — соглашаюсь я.       — Можно мне попробовать твой шампунь? — он мило подмигивает мне, как всегда, когда хочет чего-то добиться. Я улыбаюсь и киваю, а он торжествующе улыбается. Беру шампунь и кондиционер из душа и возвращаюсь к Гасу, который протягивает руку, чтобы взять их у меня. Я отдаю ему бутылки, и он начинает читать вслух: — Мятная свежесть… бодрящий шампунь для волос. Я люблю мяту.       — Я тоже, давай его сюда.       Гас отдает флакон и начинает изучать кондиционер, тщательно выговаривая слова:       — Новая формула. Освежающий. Укрепляющий и Восстанавливающий.       Я наливаю немного шампуня в руку.       — Окунись на секунду под воду, сынок.       Он ныряет под воду и быстро выныривает, стряхивая пузыри. Они брызгают на меня и на стены. Глаза Гаса округляются.       — Прости, папочка.       Я брызгаю в ответ.       — Не беспокойся об этом. Иди сюда.       Он придвигается ближе и наклоняет ко мне голову. Я выжимаю немного шампуня в ладонь и вспениваю ее, затем провожу руками по его волосам. Гас берет одну из своих игрушек и пропускает ее сквозь пузыри, тихонько напевая. Я мою ему голову. Когда его волосы становятся абсолютно чистыми, я похлопываю его по плечу и прошу:       — Передай мне чашку.       Он хватает радужную чашу, которая плавает рядом с ним. Я наполняю ее водой и ополаскиваю волосы несколько раз.       — Это очень приятно. И пахнет тоже приятно, — Гас счастливо вздыхает, протягивает мне кондиционер и берет одну из своих игрушек, заставляя ее танцевать. — Пока я наливаю кондиционер на его волосы и обрабатываю их, игрушка прыгает, крутится и вертится в его руках. — Сколько сейчас времени?       Я бросаю взгляд на часы, стоящие на полке.       — Чуть больше полуночи.       — Уже так поздно! — восклицает Гас. Он поворачивается и виновато смотрит на меня. — Прости, папочка.       — Не беспокойся, сынок, — я смываю кондиционер с его волос, — ты же знаешь, когда важно извиниться?       — Да.       — Извинения для тех случаев, когда ты совершаешь ошибку. Если ты сказал или сделал что-то обидное. Ты делал что-нибудь подобное сегодня вечером?       Гас задумывается, покусывая губу.       — Нет.       — Нет, ты этого не делал, так что не извиняйся, — я кладу руки ему на плечи и целую в лоб, — тебе не за что извиняться. Тебе просто приснился кошмар, вот и все.       — И я намочил постель, как ребенок, — говорит он, и его глаза снова наполняются слезами.       — Такое случается. Это случилось и со мной, когда я был примерно в твоем возрасте.       — Правда?       — Правда. Это нормально, понятно?       — Понятно, — Гас смаргивает слезы и все глубже погружается в пузырьки, — папа?       — Да?       — Ты сделаешь мне какао, как Джас?       — Конечно, — сначала я провожу рукой по воде и вижу, что она немного остыла. Поворачиваю кран, чтобы добавить горячей, инструктируя Гаса: — Видишь часы? Когда время дойдет до 12.06, выключи кран. Хорошо?       — М-м-м, — бормочет он, покорно переводя взгляд на часы. Я беру его пижаму и иду переодеться и поменять простыни, а потом кладу сверток в корзину для белья.       Трубы тихо подрагивают; Гас выключил кран, ровно в 12.06. Я слышу, как он радостно плещется, напевая что-то себе под нос, как это делает Джастин, когда рисует или готовит. Он напевает ту самую песню, которую Джастин слушал вчера вечером, когда готовил нам спагетти. Улыбаясь, при мысли о том, как они похожи сейчас, я иду на кухню. Рецепт какао Джастина включает в себя сахар, сахар и еще больше сахара, в гигантской кружке, которая с тем же успехом могла быть суповой миской. По-видимому, этот рецепт они с Дафной усовершенствовали давным-давно во время еженедельных ночных вечеринок. Они делали это и на прошлое Рождество, смеясь над увещеваниями Джен и над ее словами, что такой напиток однажды привел к тому, что счета Джастина за стоматологию взлетели до небес. Я не могу смотреть, как они его поглощают, не давясь спазмами, — он выглядит отталкивающе сладким.       Хотя у меня есть некоторое смутное представление о том, как готовится их коктейль «смерть от сахара», я бы предпочел, чтобы появился Джастин и сделал это сам. Гас — ценитель сладких вещей и, вероятно, немедленно поймет, если я сделаю хоть малейшую ошибку. И все же стоит попробовать. В то время как какао нагревается на плите, я достаю шоколадные шарики и зефир. Насколько я помню, шарики кладутся на дно чашки, заливаются какао, которое посыпается корицей и коричневым сахаром, а зефир кладется сверху. Когда какао начинает пузыриться, я ставлю кружку на тарелку и окружаю ее любимым печеньем Гаса. Затем наливаю какао в чашку и до краев наполняю ее зефиром. И пока он тает, пытаюсь дозвониться до Джастина, но попадаю на голосовую почту. Блядь. Мне бы не помешала его помощь с гораздо большими проблемами, чем просто какао. Почему он еще не дома?       Когда я возвращаюсь в ванную, Гас плещется с игрушечным самолетиком.       — Папочка, я весь, как чернослив! — улыбается он, поднимая руку — все его пальцы сморщены.       — Тогда выбирайся — мы не можем допустить, чтобы ты съежился. Что скажут мамы и Джастин? — поставив тарелку на туалетный столик, говорю я.       — Они сойдут с ума, но еще подумают, что это смешно, — хихикает он, — представь меня совсем крошечным и сморщенным! Как крошечная изюминка.       Беру полотенце и поднимаю его. Он вылезает из ванны и обнимает меня, а я заворачиваю его в полотенце, как мы обычно делаем после ванны. Я сушу его волосы и покрываю их поцелуями. Гас смеется и извивается в моих объятиях. Он смотрит на меня своими большими голубыми глазами с обаятельной улыбкой.       — Можно мне поспать в твоей постели?       — Конечно, — я несу его и какао в спальню, по одному в каждой руке.       Гас плюхается на кровать, жадно глядя на какао, которое я ставлю на тумбочку.       — Я принесу тебе пижаму.       — Нет! — глаза Гаса округляются. — Не оставляй меня.       Ну, это мой шанс спросить его о кошмаре. Он выглядит чертовски напуганным перспективой отпустить меня на несколько футов по коридору. Я беру одну из футболок Джастина и натягиваю ее ему на голову, чтобы он просунул руки в рукава. Он теребит мягкий синий хлопок.       — Это рубашка Джаса?       — Да.       Гас улыбается и обхватывает себя руками.       — Мне это нравится. Когда он вернется домой?       — Как только сможет, — отвечаю я, надеясь, что это будет чертовски скоро, — он много работает в последнее время и часто опаздывает.       — Почему?       Когда я откидываю простыни, Гас заползает на середину кровати и вытягивает ноги. Я укладываю его осторожно, устраивая несколько подушек позади, чтобы он мог удобно сесть.       — У него накопилось несколько крайних сроков для заказов. Но завтра он берет отгул.       — Круто, — Гас сияет, когда я ставлю ему на колени тарелку с какао и печеньем, — спасибо, папа.       Я сажусь напротив, скрестив ноги, и наблюдаю, как он водит пальцами по расплавленному липкому зефиру и, улыбаясь, и засовывает их в рот.       — Ты все правильно приготовил.       — Спасибо, сынок.       Гас широко улыбается, весь липкий от зефира, и предлагает мне печенье. Я беру его, и мы жуем в тишине в течение нескольких минут. Я пытаюсь придумать, что сказать дальше, знаю, что нужно поговорить с ним о ночном кошмаре. Линдс иногда упоминала, что Гасу снятся страшные сны, и он просыпается в слезах, но она никогда не упоминала о криках или ночном недержании мочи. Похоже, это может быть хуже, чем заурядный кошмар. Но что, блядь, я ему скажу?       Когда я был маленьким, мне все время снились кошмары. Часто, они были вызваны страшными историями, которые мы с Клэр рассказывали друг другу, или теми, на которые вдохновляли мои собственные родители. Помню такой: я совсем один, в доме темно и холодно, и вдруг в дверях появляется мама и с ненавистью смотрит на меня. Во сне я спрашиваю себя, где Клэр. Ее нигде нет. Мама отворачивается, но тут руки отца хватают меня за плечи и тащат обратно в темную комнату. Я просыпаюсь от этого, борясь с желанием позвать на помощь, потому что тогда они проснутся, и кошмар станет реальностью.       Но чего боится Гас? Был ли это какой-то детский кошмар с упырями и привидениями, или его действительно мучает что-то похуже? К горлу подступает желчь. Мне нужно, чтобы он был в порядке. Он должен быть в порядке. Я должен знать, почему он кричал. Если бы Джастин был здесь, он посоветовал бы мне поговорить с Гасом. Выслушать, что он скажет. Наверное, можно попробовать:       — Послушай, сынок, — начинаю я, чувствуя себя совершенно не в своей тарелке и отчаянно надеясь, что он этого не заметит, — как насчет того, чтобы рассказать мне, что это был за кошмар?       Гас напрягается. Его глаза вспыхивают от страха, а губы дрожат.       — Не хочу.       — Разговоры помогают, — говорю я, презирая себя за то, что говорю как какая-то безвкусная равнодушная особа.       — Не хочу, — повторяет он дрожащим голосом, — это было страшно.       — Ладно, но…       — Это было так страшно! — плачет он, бросаясь на живот. — Не заставляй меня рассказывать! Это было слишком страшно!       Он начинает рыдать, громко всхлипывая. Я хватаю его и баюкаю, как делал это раньше, когда он был совсем маленьким. Держу его, крепко, и повторяю снова, и снова, и снова, что все в порядке, он в безопасности, я здесь, рядом, все будет хорошо, все будет хорошо, все будет хорошо. В конце концов он засыпает, думаю, больше от усталости, чем от чего-либо еще. А я чувствую себя полностью опустошенным.       Джастин приходит домой около двух часов ночи, на цыпочках прокрадывается в дверь в одежде, испачканной в краске и с усталыми кругами под глазами. Это позволяет отвлечься от чувства вины и ощутить прилив восхищения. Он так много работает, и я хочу каждый день повторять, что горжусь им. Но сейчас не время. Джастин смотрит на Гаса в нашей постели и озабоченно хмурится, собираясь заговорить, но я поднимаю руку и говорю беззвучно: «Кошмар». Джастин открывает рот в ответ: «Он в порядке?» Я пожимаю плечами. Так ли это? Думаю о том, как Гас кричит, визжит, рыдает, и мне хочется плакать. Я отрицательно качаю головой. Лицо Джастина выглядит озабоченным. Он одаривает меня крохотной, нежной улыбкой, а потом произносит: «Я люблю тебя».       Улыбаюсь в ответ, и тут Гас шевелится в моих объятиях. Я крепче прижимаю его к себе и целую в мягкие каштановые волосы — они вьются колечками, высыхая. Он замирает. Я держу руку прижатой к его груди, чувствуя мягкое сердцебиение. Джастин переодевается в пижаму и подходит к тому месту, которое обычно занимаю я, — мы с Гасом свернулись калачиком на его стороне кровати. Он прижимается ко мне сзади, обнимая за талию. Кончики его пальцев холодные после прогулки домой, но губы теплые, когда прижимаются поцелуем к моей шее. Он засыпает раньше меня. Я лежу, смотрю на сына, на часы, мое сердце екает каждый раз, когда Гас шевелится. Я возвращаю его к спокойствию нежными поцелуями, успокаивая таким образом, не менее шести раз, прежде чем мне удается заснуть самому. ***       Проснувшись, я смутно осознаю, что в постели один. Встаю не сразу. Я тоже измучен событиями прошлой ночи. Снова почти засыпаю, когда в коридоре слышаться крошечные шаги Гаса, постепенно ускоряющиеся в темпе, пока не вбегают в комнату. Он бросается на кровать и садится на колени рядом со мной.       Открыв один глаз, я встречаю его широкой улыбкой.       — Джас велел тебе просыпаться, — шепчет он.       — Прямо сейчас?       — Завтрак готов.       — Вот и славно, — я снова закрываю глаза.       Гас смеется и прыгает на меня сверху, щекоча вдоль ребер.       — Проснись, папа!       Смех вырывается из меня от щекотки. Гас хихикает и хихикает, не переставая. Джастин входит с подносом и улыбается, увидев нас.       — Пощекочи его посильнее, Гас, — советует он, словно маленький предатель, — под мышками — самое чувствительное место.       Гас так и делает, пока я, наконец, не прошу пощады и не сажусь. Потом он забирается ко мне на колени и устраивается поудобнее.       — Доброе утро, — говорю я, обнимая его.       — Доброе утро, — улыбается Гас.       Я сердито смотрю на Джастина.       — Доброе утро, Солнышко.       Джастин ухмыляется, когда я губами говорю ему: «Предатель». Он ставит на стол поднос с завтраком, который завален до отказа толстыми ломтями тостов, ломтиками бекона, теплыми рогаликами и тарелками со свежими фруктами. Он протягивает Гасу бутылку апельсинового сока.       — Ты окажешь мне честь, Гасси?       — Конечно, — радостно соглашается Гас, хватая бутылку, — подержите стаканы, пожалуйста.       Джастин берет три стакана и крепко держит их, пока Гас осторожно наливает сок. Мы благодарим его и он сияет. На его лице нет и следа страданий. Как будто ничего и не было. Я бы почти поверил, учитывая, насколько спокойным и собранным он кажется, но я чувствую себя истощенным из-за недосыпа, а в горле все еще стоит комок, который никак не проходит. ***       — Так что же это был за кошмар? — спрашивает Джастин, забирая мой кофе, чтобы сделать еще глоток. Он предложил отвести Гаса в парк, и это отлично сработало. Мы сидим на скамейке напротив детской площадки, в то время как Гас счастливо играет, давая нам время все обсудить наедине.       — Он не сказал, — я смотрю, как Гас поднимается по веревочной лестнице, уверенный и беззаботный, — он был в истерике. Я никогда не видел ничего подобного.       — Прости, что меня не было рядом.       Я забираю свой кофе и целую его в щеку.       — Все в порядке. Как дела в студии?       — Когда уходил вчера, у меня болели пальцы! Но я делаю успехи. Это чертовски утомительно, но волнующе. Ты должен посмотреть.       — Непременно, — я шлепаю его по руке, которая снова тянется за кофе, — ты же сказал, что не хочешь.       — Я и не хочу, просто хочу поделиться твоим, — он трется об меня носом, — это помогает мне согреться. Пожалуйста.       — Засранец, — ухмыляюсь я, но все равно даю ему отпить.       — Тебе когда-нибудь снились кошмары, когда ты был ребенком? — Спрашивает Джастин, слизывая пену с губ.       Полагаю, что на каком-то этапе я должен дать ему ответ и признаться во всем, но сейчас предпочитаю уклониться.       — А кому не снились?       Джастин улыбается и кивает в знак согласия:       — В детстве у меня были вполне обычные детские кошмары. Ну, знаешь, когда преследует что-то страшное или падаешь, или еще что-то похожее. Ничего особенно драматичного. Потом мы с Даф пошли на эту пижамную вечеринку в честь дня рождения подруги Элли Мосс, кажется. Да, это была Элли, — он тихонько посмеивается про себя и украдкой делает еще один глоток из моей чашки. Я беру свои слова обратно и толкаю его локтем, что заставляет Джастина со смехом продолжить, — там было около двадцати детей. Пришел старший брат Элли и рассказал нам историю о своем соседе, старике через дорогу, у которого были острые зубы и он мог видеть нас с другой стороны улицы. Элли выгнала его прежде, чем он успел закончить, но, конечно, никто из нас не перестал говорить об этом. Там были дети, которые жили по соседству, и они начали рассказывать, что у того была кожа ящерицы, что в каждом окне его дома стояли бинокли, как они потеряли бейсбольный мяч на его заднем дворе и не могли забрать, потому что он рычал с заднего крыльца, как бешеная собака. Как он заманивал детей и запирал их в темном шкафу со всеми его любимыми пауками. Становилось все хуже, хуже и хуже, как будто это происходило на самом деле. Потом мы все посмотрели в окно, а он сидел на крыльце и курил! Не думаю, что старик смотрел в нашу сторону, но все были в шоке. Даф и я были так напуганы, что когда все заснули, мы перенесли мой спальный мешок в шкаф и спали там вместе, в одном спальном мешке.       — Как мило, — поддразниваю я.       — Миссис Мосс потеряла голову, когда нашла нас там вместе, — смеется он. — Она позвонила нашим родителям, и мы с Даф были наказаны примерно на неделю. Но нам было десять! Мы ничего не делали. И даже не знали, что значит делать что-то, не совсем приличное. Ещё нет. Кроме того, мы были сильно влюблены в старшего брата Элли.       Я толкаю его локтем.       — Он был горяч?       — Безумно горяч, — ухмыляется Джастин, — это было основной причиной, по которой мы пошли на вечеринку с ночевкой! Но история все испортила. После нее меня еще несколько месяцев мучили кошмары. И Даф тоже.       — А что положило этому конец? — я очень надеялся, что он предложит какое-нибудь волшебное решение, которое отныне гарантирует Гасу только счастливые сны.       Джастин пожимает плечами, его глаза следят как Гас скользит вниз по извилистой горке.       — Мы шли домой как-то раз из парка, по улице Элли, и сосед сидел у себя на крыльце. Он курил и гладил кошку. Абсолютно нормальный. Он даже помахал нам рукой. Нет кожи ящерицы, нет пауков, он не рычал и не пускал слюни. На самом деле он был похож на дедушку Дафны, который всегда был добрым и любящим. Мы поняли, что старший брат Элли, каким бы горячим он ни был, был полон дерьма.       — И кошмары прекратились?       — Да, они исчезли, — Джастин берет меня за руку, и я понимаю, что он знает о моем беспокойстве. У него к этому талант, — с Гасом все будет в порядке. Мы можем помочь ему пройти через это.       — Каким образом?       — Давай посмотрим что будет сегодня ночью — если еще один кошмар, мы поговорим об этом как следует и решим, что делать, — Джастин целует меня в плечо, — не волнуйся. Все будет хорошо. ***       К тому времени, когда пора ложиться спать, кажется, Гас уже забыл об ужасах прошлой ночи и обо всех последствиях. Джастин читает ему, и к третьей книжке с картинками Гас крепко засыпает. Мы крадемся из его комнаты и неплотно закрываем дверь, оставив его мирно спать в мягком свете ночника, который отбрасывает узоры на стены. Мы возвращаемся в нашу комнату и тихонько закрываем дверь, а затем запираем ее на время. Джастин уже через мгновение на мне, жадно целует, срывая с меня одежду. Мы оказываемся на полу, и я двигаюсь внутри него медленными толчками, мы оба смеемся над тем, какими нежными и тихими мы пытаемся быть. Дрожа от смеха, Джастин шепчет:       — Это так бесшумно.       — Так девственно, — добавляю я. Он проглатывает наш взрыв смеха еще одним поцелуем. Я хватаю его за бедра, оставаясь внутри, и переворачиваю нас, позволяя ему оседлать себя. Джастин подавляет стон, его глаза закрываются, а рот широко открывается. Я зажимаю его рукой, и он делает то же самое со мной, а затем самозабвенно начинает скакать на мне. Даже хватки моей руки недостаточно, чтобы полностью заглушить его стон, когда он кончает, но мне все равно, пока он двигается так, как сейчас: его бедра качаются, спина выгибается, член пульсирует, и сперма разливается по моему покрытому потом животу. Я убираю руку от его рта, он выдыхает и наклоняется, чтобы поцеловать меня, пока я сжимаю его задницу и кончаю, толкаясь глубоко внутрь, чувствуя руку, тянущую меня за волосы, и язык, скользящий по моему.       Чуть позже мы снова идем в душ, менее осторожно, так как вода поглощает большинство звуков или, по крайней мере, мы надеемся, что это так. Но перед тем как лечь в постель, проверяем Гаса, и он все еще спит. Джастин толкает меня локтем, указывая на кружащиеся звезды от ночника, освещающие комнату.       — Напомни мне, — шепчет он, — нарисовать это. Думаю, Линдс понравится.       — На хуй Линдс, — говорю я, — нарисуй это для меня.       — Жадина! — Джастин смеется и тащит меня обратно по коридору в нашу комнату. — Я нарисую для каждого из вас.       Мы успеваем поспать час или два, прежде чем раздаются крики. Джастин вскакивает так же, как и я, перепрыгивая через кровать. Вместе несемся по коридору, чуть не падая друг на друга в стремлении добраться до Гаса. На этот раз он все еще в своей постели, и простыни сухие, но широко раскрыл глаза и причитает о немыслимом размере. Я беру его на руки и начинаю нашептывать: «все хорошо, все хорошо, все хорошо». Джастин обхватывает руками нас обоих. Гас вздрагивает между нами, и мы обмениваемся взглядами. Я думаю про себя: по крайней мере, мы напуганы оба. Небольшое утешение знать, что я не одинок в своем страхе.       — В чем дело, сынок? — спрашиваю я, стараясь, чтобы Гас не услышал, как я взволнован. — Что случилось?       — Папа, — хнычет Гас, — папа, это было небезопасно. Это было небезопасно!       — Что было небезопасно?       Он смотрит на меня большими, полными слез глазами и снова начинает всхлипывать. Джастин гладит его по спине.       — Гасси, ты не хочешь пойти спать с нами?       Гас кивает, быстро и настойчиво дергая головой. Он поворачивается и цепляется за Джастина. Я забираю его плюшевого мишку, и мы возвращаемся в нашу комнату. ***       На следующее утро за завтраком, пока Джастин и Гас рисуют, я подсчитываю, что спал всего девять часов за последние двое суток. И вот-вот упаду головой в блинчики, но все равно не сомкну глаз, пока не узнаю, что происходит с Гасом. После завтрака он убегает принять душ, и мы с Джастином приходим к выводу, что пришло время поговорить. Гас возвращается уже одетым и готовым к выходу, с рюкзаком перекинутым через плечо. Он хмурится, когда видит нас в пижамах, сидящих на диване.       — Разве мы никуда не идем?       — Гасси, ты не мог бы присесть на минутку?       Гас подозрительно смотрит на Джастина, потом бросает такой же взгляд в мою сторону.       — Зачем?       — Мы хотим с тобой кое о чем поговорить, — Джастин похлопывает по дивану между нами, — присядь.       — Иди сюда, сынок, — зову я, Гас вздыхает и направляется к нам. Он игнорирует приглашение Джастина сесть с нами и плюхается в кресло, ссутулившись и скрестив руки на груди, устанавливая барьер.       — О чем вы хотите поговорить? — бормочет Гас, хотя уже догадывается и всерьез злится.       — Мы хотим… нам нужно, — хитро поправляется Джастин, — поговорить о твоих кошмарах.       — Какие кошмары? — спрашивает Гас с мастерски наигранной невинностью.       — Гасси, — мягко предупреждает Джастин, — мы с твоим отцом беспокоимся. И хотим знать, что ты видел во сне.       Гас засовывает большой палец в рот.       — Гасси. Нет, — вздыхает Джастин.       Гас выдергивает палец изо рта, угрюмо ворча. Трюк с большим пальцем работал очень долго, так что неудивительно, что он все еще пытается его провернуть. Он делает это с четырех лет — засовывает большой палец в рот, сиротливо посасывая его с большими грустными глазами и трепещущими ресницами. Такой вид растопит любое сердце, и Гасу немедленно предоставляли все, что он хотел, будь то конфеты, поздний сон или новая игрушка. Это был ловкий трюк, и мы все покупались на него дольше, чем мне хотелось бы признать.       Мел первой поняла, что это чушь собачья. Она пыталась предупредить остальных, но я был единственным, кто прислушался. Линдс и Джастину потребовалось больше времени для признания, что Гас манипулирует ими, и во время периода отрицания очевидного, они каждый раз уступали его капризам. Конечно, он упивался этими победами и получал желаемое. Использовал этот маневр все больше и больше, пока Линдс и Джастин, наконец, не сломались и не признали, что все было уловками. Теперь это работает только с Деб и Джен, которые уже знают, что это трюк, но любят его слишком сильно, чтобы не потакать.       — Гас, — умоляюще говорю я, — поговори с нами. Мы хотим знать, что тебя так напугало.       Он упирается ногами в спинку кресла.       — Ничего. Ничего не напугало.       — Гас…       — Я же сказал, что это ерунда, ничего не было!       — Гас…       — Я не могу вам сказать! — он сердито смотрит на нас. — Потому что вы разозлитесь.       Джастин смотрит на меня с недоумением.       — Почему мы должны разозлиться? — спрашивает он.       — Потому что, — говорит Гас, а потом неразборчиво что-то бормочет.       — Может, попробуешь еще раз, сынок?       Он подтягивает колени к груди и обхватывает их руками, медленно откидываясь на спинку кресла, пока не оказывается почти проглоченным его размерами.       — Я сделал то, чего не должен был делать.       — Тогда давай начнем именно с этого, — предлагаю я, — и мы не будем злиться. Нам просто нужно, чтобы ты был честен.       Гас смотрит на нас с любопытством, как будто пытается оценить справедливость этого утверждения.       — Мы обещаем, Гас. Никто не будет сердиться, мы просто хотим, чтобы ты поговорил с нами. Хорошо? — добавляет Джастин.       — Хорошо, — бормочет Гас. Он вздыхает и тихо признается: — Я пробрался сюда ночью.       — Сюда? Тебе сюда можно, — говорю я, оглядывая гостиную. Нет места в этой квартире, куда ему не разрешено заходить, так что я действительно понятия не имею, о чем он говорит. Джастин, похоже, аналогично растерянный.       — Я пробрался сюда, когда проснулся, — бормочет Гас, явно не желая признаваться в этом. Он должно быть понял, что мы все еще в полной растерянности, потому что раздраженно фыркает и растягивает остальную часть признания, — во время вашего киновечера.       Блядь. О, черт возьми. Джастин напрягается рядом со мной. Краешком глаза я вижу, как краска стекает с его лица. Ох, блядь, блядь.       — Гасси, — говорит Джастин, и голос его звучит неуверенно, — о какой ночи ты говоришь?       — Вечер страшных фильмов в четверг.       Ну, это уже кое-что. Джастин вздыхает с облегчением, и я почти готов сделать то же самое. В среду «просмотр фильма» включал в себя дрочку, которая переросла в минет, который закончился Джастином, склонившимся над кофейным столиком, и мной, трахающим его сзади. По крайней мере, Гас не появился тогда и не увидел этого. Мы тайно включили радионяню, чтобы следить за ним — мы же не совсем идиоты, в конце концов, но эта штука иногда отключается, и мы не обращаем на нее должного внимания.       Наш киновечер в четверг был гораздо менее рискованным. Мы признали, что было до смешного по-идиотски, трахаться в открытую, без дверей, запертых на все замки, и довольствовались фактически просмотром фильма. Что ж, надо признаться, кое-кто целовался. Максимум полчаса. И мы были полностью одеты. Если бы он пришел в это время, то не увидел бы ничего такого, чего не видел раньше. За исключением фильма, конечно. Пиздец. Это была какая-то кровавая бойня из французского фильма ужасов, типа того, что Джастин любит смотреть, когда Дафна навещает его, чтобы он мог наблюдать, как она пугается и дразнить ее за это. Тогда она отвечает, рассказывая мне пикантные истории за завтраком, широко улыбаясь, в то время как Джастин краснеет и пытается — очень неубедительно — все отрицать. Мы с Дафной согласились, что история с «лицом Бога» — самая лучшая. Джастин чуть ли не побагровел, когда Дафна поделилась этим восхитительным фактом.       — Какую часть ты видел? — спрашивает Джастин, его голос все еще нервно дрожит. Хороший вопрос, хотя я не знаю, действительно ли я хочу услышать ответ. Была ли это часть с бензопилой? Или пистолетом? Или сцена, где кого-то обезглавили? Я могу только представить себе, какая буря из дерьма начнется, когда Мел и Линдс узнают об этом. Блядь.       Глаза Гаса наполняются слезами.       — Т-там была женщина, которая причиняла людям боль. Гонялась за ними по лесу. Там было много крови. Она убила их! Она-она-она приходила в мои сны, и она была здесь, я так испугался, что она сделает вам больно!       — Иди сюда, — настаиваю я, и он практически летит в наши объятия, — нам очень жаль. Нам очень жаль, сынок.       — Нам не следовало это смотреть, — говорит Джастин, обнимая Гаса, словно защищаясь, — прости, Гасси.       — Простите! Я должен был быть в постели, — кричит он, — только мамам не говорите. Они опять разозлятся.       Опять? Дерьмо, конечно. Перед тем как Линдс и Мел уехали на неделю, Линдс сказала что-то о том, что Гас нарушил свое «обещание перед сном». Я успокаивающе глажу его по волосам и напоминаю:       — Мы не злимся, но ты должен помнить о своем обещании, малыш. Ты ложишься в постель и остаешься там, если тебе ничего не нужно. Тебе что-то нужно было прошлой ночью? — Гас качает головой. Я поглаживаю его по волосам. — Тогда ты должен держать свое обещание. Так ведь?       — Так, — Гас прижимается ко мне, всхлипывая и дрожа.       — Гасси, — мягко говорит Джастин, успокаивающе проводя рукой по спине Гаса, — ты ведь знаешь, что фильм не настоящий, верно? Это просто притворство.       — Это выглядело реально!       — Нет, ничего реального не было. Это была всего лишь история, и никто не причинит вреда ни тебе, ни нам. Ты в безопасности. Мы в безопасности.       Гас смотрит на Джастина, моргая, большие крокодиловы слезы ползут по его щекам.       — Обещаешь?       Джастин обхватывает ладонью лицо Гаса.       — Клянусь своим сердцем.       На лице Гаса появляется намек на улыбку. Он протягивает руку и рисует крест на груди Джастина, потом еще один на моей, потом на своей собственной. Джастин обнимает Гаса, прижимает к себе, а я обнимаю их обоих.       — Там было много крови, — бормочет Гас.       — Это была подделка, Гасси, — тихо говорит Джастин, — вроде тех, что делают твои мамы на Хэллоуин, чтобы украсить тыквы.       — О, — задумчиво хмурится Гас, — они никогда не делали так много, — он слегка трет лицо и бормочет, — значит, все это было понарошку?       — Конечно понарошку, — твердо отвечаю я, — знаешь, мы даже не слышали, как ты вошел.       Он внезапно просветлел.       — Я играл в тайные операции. Хотел посмотреть фильм с вами, но знал, что пора было спать, так что я приполз сюда на животе, как шпион.       — Скорее червяк, — поддразнивает Джастин, — как извивающийся маленький червячок, — он щекочет Гаса, а тот визжит и отскакивает от него.       — Я не червяк!       — Нет, ты просто очень хитрый.       — Вы двое целовались, — закатывает он глаза, — конечно, неудивительно, что вы меня не заметили. Я заполз за диван и сидел, как шпион, — он делает паузу и торжественно добавляет, — я больше не буду этого делать, обещаю.       — Хороший мальчик, — говорим мы одновременно. Джастин улыбается мне, как всегда, когда мы непреднамеренно делаем такое дерьмо, как фразы, произнесенные в унисон. Я толкаю его в бок, а он просто продолжает улыбаться.       Гас указывает на свой рюкзак, лежащий у входной двери.       — А теперь мы можем идти?       — Нам нужно одеться, — Джастин ерошит ему волосы, — почему бы тебе не взглянуть на список на холодильнике и не выбрать чем мы сегодня займемся?       — Сколько можно выбрать?       — Три. Максимум четыре. Не забывай, что мамы вернутся завтра, так что ты можешь приберечь кое-что для всех нас.       Гас кивает и убегает на кухню, чтобы просмотреть список дел, которые Джастин обдумал перед его прибытием. Он настоящий профи в этих отцовских делах. Я говорю ему об этом, когда мы идем переодеваться, он улыбается и отвечает:       — Ты тоже. — Я пожимаю плечами. Джастин хлопает меня по руке и настаивает: — Ты удивительный. Как ты думаешь, у кого я этому учусь?       Меня переполняет глубокая благодарность. Я закрываю за нами дверь спальни и запираю ее на время. Глаза Джастина загораются, когда он предвкушает мой следующий шаг. Умное Солнышко. Я бросаю его на кровать и целую.       -Тише, — нерешительно просит он, — он сейчас не спит! Еще и шпионит. Завтра надо будет многое рассказать Мел и Линдс.       — Ах, как это будет весело!       Джастин чувствует мою тревогу и бормочет:       — Все будет хорошо, они не идеальны, и не ждут от нас этого. Мы поговорим с ними, и все будет хорошо.       — Знаешь, я подумываю о том, чтобы сделать тебя козлом отпущения, Солнышко, — признаюсь я, убирая его волосы с лица, — но раз уж я тебя так люблю, то возьму вину на себя.       — Это была случайность. Я действительно думаю, что они поймут, — Джастин нежно целует меня, а потом молниеносно переключается и возмущенно спрашивает: — Ты подумывал о том, чтобы сделать меня козлом отпущения?!       — Это ты выбрал фильм.       — Эй, по крайней мере, он не пришел в среду вечером. Ты можешь себе это представить? — закатывает глаза Джастин.       — Тогда мне определенно пришлось бы сделать из тебя козла отпущения.       — Почему это?!       — Это была твоя идея — дрочить. Как и минеты.       Джастин виновато морщится, затем выгибает бровь и бросает вызов:       — А трахать меня на кофейном столике — полностью твоя идея!       — Это было просто естественным развитием событий. Ты сам начал, Солнышко.       — Да, но тогда это спор о курице или яйце.       — В смысле?       — Ты соблазнил меня, когда мне было семнадцать. Мои годы становления прошли в твоей компании! — ухмыляется он. — Так что, хотя я, возможно, физически инициировал дрочку и минет в ту ночь, их очень легко проследить до твоего формирующего влияния на меня.       — Я соблазнил тебя?       — Да, — отвечает он, явно сдерживая смех.       — Это довольно упрощенное описание. Ты упускаешь очень важную деталь.       — Что именно?       Я понижаю голос и рычу:       — Ты умолял меня об этом.       Взгляд Джастина становится обжигающим. Он целует меня, как в первый раз, как в ту ночь, когда жажал этого и никак не мог насытиться. Мы останавливаемся только тогда, когда слышим, как Гас властно кричит:       — Студия! Паром! Фильмы! Таймс-Сквер! — затем он добавляет, как очевидную запоздалую мысль. — Пожалуйста?       Джастин разражается смехом.       — Таймс-Сквер, — стону я.       Джастин вскакивает, чтобы переодеться.       — Можно мне взять с собой фляжку чего-нибудь?       Он ухмыляется и качает головой, бросая мне джинсы и рубашку. Я одеваюсь более вяло, чем обычно. Гас, вероятно, одобрил бы. Джастин замечает это.       — Давай заскочим домой вздремнуть, прежде чем покорять Таймс-сквер. Похоже, тебе это необходимо.       — Я не воспитательница детского сада, — ворчу я, но на самом деле это не кажется ужасной идеей, — но если ты настаиваешь.       — Я настаиваю, — Джастин натягивает свитер через голову и с любопытством изучает меня, — кроме легкого недосыпа ты в порядке?       Кроме чувства вины, паники и ужаса…       — Конечно.       Он улыбается и касается моей щеки.       — Ты замечательный отец. И с Гасом все будет в порядке. Мы будем веселиться, а сегодня вечером внимательно понаблюдаем за ним, посмотрим, как он. И поговорим об этом с Линдс и Мел завтра. Вчетвером. С ним все будет в порядке. Черт, он будет потрясающим. Как ты.       Я целую Джастина и треплю его волосы. Он протестующе вскрикивает и ныряет в ванную, чтобы привести себя в порядок. Тронутый и ободренный его вотумом доверия, я выхожу из спальни, чтобы найти Гаса. Он подпрыгивает на каблуках у входной двери, весь готовый к выходу, одетый в пальто и шарф. Джастин прав — он будет потрясающим. Он уже такой взрослый. Гас протягивает мне пальто и перчатки, одобрительно кивая, когда я надеваю их. Джастин бежит по коридору, чтобы присоединиться к нам, хватая ключи и сумку.       Смотрю на них, мысленно сравнивая мою семью, когда я был ребенком и семью, которая у меня есть теперь. Они не могут быть более разными. Джастин улыбается, наверное зная, о чем я думаю, и говоря без слов: «Все будет хорошо».       — Ты готов, папа? — спрашивает Гас, протягивая ко мне руки.       Я поднимаю его и прижимаю к себе. Он тоже прижимается ко мне.       — Готов, сынок. Пойдем.