Алая тропа

      Кроны низкорослых деревьев тенями плясали на примятой траве. Их испещренные светом образы то и дело перескакивали через расчерченный ломаными линиями круг. Сарет стоял внутри причудливой фигуры и крутил в руках простенький кинжал. Отдавшись потоку мрачных дум, он неторопливо смахнул с оружия крупицы земли, после чего занес поблескивающее лезвие над ладонью и медленно вдавил в нее металлическое острие — кожа чуть разошлась, выступила рубиновая бусинка. «Совсем как человеческая», — воспоминание прозвучало чужим голосом в его голове. Он нахмурился, мгновенно повзрослев лет на десять, и с нажимом продолжил себя истязать. У него не было замысла, и кинжал будто сам прогрыз на плоти сочащуюся кровью литеру «у».       Учитель — первое, слишком сложное слово, неумело непроизнесенное Саретом в далеком детстве. О том, что в мире существуют отцы, он узнал не сразу, а когда обрел эту истину, украдкой наблюдая за детишками слуг, то понял, что у него по какой-то причине столь близкого человека нет. Мудрый и скупой до откровений Фенриг был строгим наставником, обучал, заботился, разумными доводами развеивал тревоги, порой чрезмерно ограждал от сведений, что так жаждал достать Сарет, но место родителя занять не стремился, точно считал это наглостью.       Сарет надавил сильнее, приглушенно вскрикнул и почувствовал, как безжалостное острие рассекло ткани, пробило себе путь между костями и прошло насквозь. Он хладнокровно изучал, как на кончике кинжала набухала алая капля, как она становилась крупнее и вытягивалась, как срывалась и летела вниз, как ударялась о травинку и облачала ее в торжественное багровое платье.       Некому было называть его сыном, а он никого не мог наречь отцом. Сейчас Сарет знал, что родитель где-то есть, но со временем эта истина обратилась гадким бременем. Он злился, не в силах найти хоть одну причину, по которой его можно было с младенчества оставить на попечение учителя и нянек. Что за человек мог так жестоко поступить?       Сарет стиснул зубы и протолкнул кинжал дальше — тот ощутимо чиркнул по тонкой кости и замер. Сарет раздраженно выдернул его из раны, и за хищным острием потянулся короткий шлейф из рубиновых брызг. Алые ручейки побежали по ладони, заструились по запястью и ниже. Сарет, поморщившись, зашевелил пальцами, резко согнул их и выпрямил — кровь хлынула резвее, залила предплечье и локоть. Он крутанулся на одной ноге, раскрыв руки, — вечерний холодок лизнул рану, чуть подсушил берега багровых речушек. Сарет сделал новый оборот, потом еще один. Он вращался до тех пор, пока его не замутило; он рухнул в траву, в миг порушив границы отхваченных мнимых территорий. Да и плевать, подумал он, кому они сдались!       Сарет поднял поврежденную ладонь, точно пытаясь поймать в алую прорезь лучи солнца. Она озарилась голубоватым сиянием, сверкающие искры заметались крошечными мошками, и рана пропала. Он потер пальцами подсохшую кровь и обнаружил под ней свежую розовую кожу. Вот если бы можно было так исцелить себя изнутри! Но Сарет не владел заклинанием, которое помогло бы унять душевную боль, а учитель говорил о времени: о том, что лечит и одаривает знаниями. «Учитель», — ухмыльнулся Сарет и уронил руку себе на лицо.       Когда-то, наверное, он тянул свои пухлые ручонки к Фенригу и делал первые шаги навстречу ему. Чуть позже злился на задания и ограничения, но всячески старался заслужить его благосклонность и одобрение — ведь они были так сладки, так необходимы, так важны, в них сосредотачивалась вся жизнь. Сарет ревел, обижался и топал ногами, но отдавал всего себя, насколько это было возможно, лишь бы еще чуть-чуть искупаться в тепле учителя. Может, это и есть любовь?       Сарет неожиданно тяжело вздохнул и до крови закусил губу. Где-то в глубине него пряталась благодарность к Фенригу за всю заботу и умения, но она не могла пробиться сквозь толстую корку боли. Теперь он чувствовал только пропасть и прочную клеть, сотканную из тайн и недосказанности. Его бунтарство и опрометчивые поступки скрепляли эту тюрьму дополнительными прутьями и замками, а ключи ковались умением ждать и покорностью. И однажды он их в себе взрастит.       А не взрастит, так вырежет кинжалом на голой плоти.