В промежутках между. Часть первая.

Она уже теряла. Тогда, давно — когда она только попала в их мир. Школа Ангелов и Демонов. Ей было двадцать три. Глупый возраст, когда сердце ещё верит, что мир держится на честности, а любовь — это дом, а не битва. Он был ангелом. Она — новая демоница, ещё пахнущая смертной кожей и надеждой. Первый секс. Первый шаг в запрет. Первый оргазм, который не обещал власть, только трепет. Они расстались. Она плакала. Больно, громко, честно — как умирают человеческие мечты. Это был её первый конец света. Смешно, как сейчас это кажется почти милым. Тогда — истерика. Сейчас — тишина. А тишина — хуже. Слёзы хотя бы оставляют соль, а пустота — оставляет вакуум. И когда смерть сердца случается второй раз — она приходит без шума, как убийца-профессионал. Теперь она не плакала. Теперь она просто не дышала лишний вдох. Она боролась за эти Земли, за право ходить по ним. За эту квартиру — стекло, камень, высота, свет из двух миров сквозь одно окно. Когда-то она считала эту точку на карте победой. Теперь — просто координацией пространства. Тишина была неуютной. Не тягостной. Просто… присутствовала, как стражник, который не смотрит в глаза, но держит руку на рукояти меча. Она прошла по полу босыми ступнями. Каждый шаг возвращал ей пространство, но не принадлежность. Вещи были на местах. Это вдруг стало раздражать. Беспорядок хотя бы дышит. Порядок — судит. Здесь было слишком тихо, чтобы оставаться. Она не любила эхо собственных мыслей, когда оно звучит громче мира. Волосы — пальцами назад. Не смотрит на кровать. Не смотрит на зеркало. Это не бегство. Это перепрофилирование пространства. Дверь закрылась за ней без звука. Она направилась к мэрии. Не потому что там легче. Потому что там есть работа, а работа — это форма власти. Мёрфи стоял у входа, как всегда чуть раньше, чем она. Не чтобы встречать — чтобы быть готовым. В руках — две чашки. Он протянул одну, даже не поднимая взгляд. — Без сахара. Горькое. Под стать настроению Вселенной, — сказал он. Она взяла. Ни благодарности, ни утешения — чистая транзакция повседневной войны. — Ты читаешь мысли? — Вики подняла бровь. — Я читаю новости, — он, наконец, посмотрел на неё. — И у меня самосохранение на уровне патологии. Она кивнула. Это была их форма уважения: честность без смягчителей. — Тебя ждали утром на совете, — сказал он. — Они всегда ждут. Они так медитируют. Мёрфи фыркнул. Ему удавались такие мелкие звуки — резкие, как у того, кто давно устал удивляться. — Вид у тебя… целеустремлённый, — произнёс он осторожно. — Альтернативные варианты отсутствуют. — Значит, сегодня мы захватываем мир? Или хотя бы пару районов? — Сегодня мы занимаемся управлением. Завтра — захватом. Не мешай планированию. Он кивнул. Понял. Он всегда понимал, когда не надо лезть в смысл, а надо просто идти рядом. Они шли коридором мэрии. Здесь даже воздух звучал иначе: не пустотой — ожиданием приказов. — Кстати, — она сказала так, будто обсуждала погоду, — я хочу клуб. Мёрфи остановился на полшага. Не из шока. Из попытки синхронизировать мозг с информацией. — …Клуб? — очень чётко, будто проверял, не ослышался. — Клуб, клуб. Не слышал о таком? Музыку. Сцену. Свет. Алкоголь. — Ты хочешь… коммерческую недвижимость? — Я хочу место, где никто не будет прятаться за статусом или крыльями. Только звук, плоть, воздух и танцы. Пауза. Ему понадобилось два вдоха, чтобы догнать, что она говорит не о развлечении. — Ладно, — Мёрфи почесал висок. — Я найду варианты. Земля, конструкции, лицензии, архитектор с отсутствием инстинкта самосохранения… — И охрану, которая не умрёт, если в очереди появится архангел, демон-лорда или кто-то хуже. — Это будет дорогой проект. — Я не спрашивала цену. Он посмотрел на неё дольше, чем нужно. Не сочувствие. Не тревога. Просто оценка масштаба. — Ты создаёшь новый центр влияния для этих земелей. — Я создаю точку входа. Для себя. И для тех, кто не боится. Мёрфи вдохнул, как секретарь, которому снова придётся переписывать графики, бюджеты и представления о нормальности. — Хорошо. Тогда мне нужна одна вещь. — Какая? — План Б, — он сказал. — На случай если кто-то решит, что твой клуб — это угроза балансу миров. Она посмотрела прямо. Холодно. Спокойно. Опасно. — Я твой грёбанный план Б. — Разумеется, — он кивнул. — Глупый вопрос. — Но я ценю попытку. Не все умеют тревожиться красиво. Он коротко усмехнулся. — Ты пугающе функциональна. — Я просто занимаюсь делами. А эмоции — это то, что случится позже, если я позволю. Телефон завибрировал. Сообщения от Мими вспыхнули на экране. Мими: Вечером клуб. Ты идёшь, иначе я найду тебя и сделаю эдреналиновые уколы прямо в основу крыльев, ты знаешь что это значит 🤍🔥 Вики перекинула прядь волос назад. — Мими хочет увидеть, что я не позорно умираю. — Ты позорно не умеешь, — Мёрфи пожал плечами. — Скукота рядом с тобой испаряется. — И ты, Мёрфи? — Я планирую тихо сидеть в углу, пить и делать вид, что я секретный богиссимо хаоса. Но да, я приду. Она на секунду прикрыла глаза. Только чтобы вдохнуть мир. Не чтобы спрятаться. — Отлично. Тогда вечером клуб. Дверь закрылась. Она просто стоит. Пять секунд. Десять. Слишком много для существа, которое обычно двигается быстрее мысли. Она поднимает руку к ключицам — автоматически. Привычка. Эти места всё ещё помнят его тепло. Глупо. Ненавистно. Живое. Телефон на столе. Она смотрит на него, как на нож. Позвонить — это секунда. И всё опять станет… не проще, но знакомее. Она касается экрана пальцем. Просто касается. Не нажимает. — Нет, — тихо, себе. Не драматично. Как будто закрыла вкладку на компе. Как будто запретила себе зайти на старый плейлист. Она садится в кресло, откидывается, закрывает глаза. Тишина. Та самая, которая раньше казалась роскошью, а теперь — слишком громкая. Я никогда себе не принадлежала, да? Сначала — земная дрессировка: “встань, убей, молчи, не чувствуй.” Потом — Небеса: “будь сильной, будь выгодной, будь легендой.” Потом — любовь: “будь рядом.” А где тут было “будь собой”? Она выдыхает. Открывает глаза. Смотрит на руки: — Мне нужно что-то разбить. Это сказано спокойно, почти бытово. Как “мне нужно выкинуть мусор”. И эта мысль звучит как план. А потом зал. Пустой. Хорошо. Пусть стены слушают — они не распространяют слухи. — Выглядишь ок, — замечает он без приветствия. — Увы, — Вики сбрасывает плащ. — Но мир всё ещё не получил доступ к кнопке “выключить”. — Мир пытался, — он растягивает плечи. — Ты сломала кнопку. Она даже не снимает серёжки — просто завязывает волосы одной резинкой, которая, кажется, тоже устала. Меф в форме — тренировочный бокс, руки обмотаны. Лениво бьёт грушу, будто дерётся из уважения к привычке, а не к цели. Она бьёт сразу. Без разминки. Звук груши — глухой, увереный. Она бьёт до того момента, пока руки не вспоминают ритм сами. Бум. Выдох. Бум. Выдох. Каждый удар — как стирание мысли. Каждый выдох — короткий, сердитый. Меф смотрит. Ему не нужно говорить “давай”, он понимает циклы: сначала злость, потом пустота, потом движение. — У тебя лицо “если кто-то сегодня скажет слово, я его съем”, — комментирует он. — Если это намёк, что я выгляжу неженственно — то лучше молчи, — отвечает она, не останавливаясь. — Уже, — Меф улыбается. Она бьёт сильнее. Груша глухо скрипит. Плечи напряжены. Челюсть тоже. …ещё один удар. Сухой звук, короткий выдох. И вдруг — всё. Мешок больше не помогает. Он мягкий, тупой, не отвечает. Она останавливается, руки висят, мышцы звенят. — Знаешь что? — Вики поворачивается к Мефу. — Не хочу бить безмозглую кожу. Меф поднимает бровь. — Комплимент или запрос? — Предложение. — Она стягивает бинт зубами, бросает на землю. — Давай ты. Он медленно выдыхает, лениво, как зверь, который ждал этого момента заранее. Отталкивается от стены. — Ты уверена? Обычно ты предпочитаешь сначала разогнать мозги грушам, потом демонам. — Сегодня — наоборот. — Потому что? — Потому что хочу, чтобы кто-то, кроме стены, сказал мне “нет”. Меф усмехается. — С этим я справлюсь. Она кивает. — Отлично. Только не щади. — Если упадёшь — не я виноват. — Если упаду — встану и дам в печень. Не волнуйся. Он выходит на середину зала. Плечи расправлены, лицо спокойное. Настоящий боец — тот, кто не позирует. Она встаёт напротив. Голова тихая. Руки готовы. В глазах не ярость — желание контакта. Не нежность. Контакт. Разница принципиальная. — Готова? — спрашивает он. — Я родилась готовой, — фыркает она. — И умерла, и воскресла, так что да, блядь, давай. Первый удар — быстрый, почти не сила, а зондирование. Он блокирует легко. Конечно, легко. Она улыбается — злой, чуть голодной улыбкой. …Удар. Удар. Она двигается слишком быстро для обычной тренировки. Не из злости — так двигаются те, кого учили вбивать смерть в мышцы с детства. Не технично-спортсменски. Технично-выживающе. Пальцы не сжимаются — собираются, как клинок под кожей. Корпус — не “уклоняется”, а предугадывает. Меф замечает. Конечно. Он всегда замечает. Его взгляд коротко фиксирует крылья — они не раскрыты, но нервы в них живут, как провода под напряжением. — Ты опять дерёшься будто тебя тренирует убийца-психопат, — комментирует он. — Ну удивительно, да? — она, не сбиваясь с удара. — Особенно учитывая, что меня тренировал убийца-психопат. Ещё удар — слишком резкий, зал вибрирует. Пол трескается едва-едва, как будто сила внутри пытается пройти наружу, но она её держит. Меф приподнимает руку — знак, но не приказ. Она бросает на него короткий взгляд — насмешка, но честная: — Боишься? — Я умен, — лёгкий усмешок. — Ты опасна, когда думаешь. Но ещё опаснее — когда не думаешь. Она фыркнула. Он смотрит на неё спокойно — без жалости: — Ты когда-нибудь думала стать ангелом? Она ухмыляется: — Какая мерзкая мысль. — Ужасная, — соглашается он. — Рад, что ты не стала. И они снова сходятся. Забавный факт: Вики всегда думала, что любит драться. Так бывает, когда ты растёшь в этом — когда бой становится не хобби, а воздухом. С детства — тренировки, дисциплина, кровь и задания. Она жила этим и стала лучшей. А потом умерла. И внезапно выяснилось, что дело было не только в характере — половина её силы шла по крови. Полудемон. Закон судьбы, а не только труда. В академии она уже не выбирала — она подписала себя демонам окончательно. Координация, власть над телом, хищная сила — всё было в ней с рождения. А потом, как манна небесная (или адская, кому как), пришла ещё и сила Мальбонте. Да, контракт пока держит её, ограничивает… но даже так она остаётся профессионалом. Опасной. Выверенной. Прекрасной в бою. И Мефистофель, конечно, в полном восторге. Наблюдает, улыбается уголком губ. Дерётся — отлично. Выглядит — ещё лучше. Она чувствует на себе его взгляд — и только сильнее заряжается. Один рывок, разворот, удар — и мир будто смещается на долю секунды. И в этой паузе, между дыханиями, становится ясно: ей нравится. И она не думает. Не сейчас. Чистое, опасное удовольствие — наблюдать, как в ней рождается хаос, которому ничто не сможет приказывать. Даже он. Где-то в другой части мира в мраморных стенах, пропитанных вином, вечерним ветром и одиночеством, которое научилось носить бриллианты — лежал Левиафан. На нём — только чёрная простыня и боль, которую он называл своим лучшим другом уже почти восемь месяцев. Демоница вышла из спальни — идеальная, голая, довольная собой, как будто заслужила что-то в этой комнате. Он даже не вспомнил её имя. — Ты… эээ… хочешь чтобы я осталась? — она улыбнулась. Слишком сладко, слишком уверенно. Он поднял бровь. — Ты… эээ… уже здесь лишняя. Нагло. Сухо. И ему похуй. Взял сигарету. Закурил. Стало чуть легче. Он поднялся. Обнажённый. Прошёл к бару. Высокие бокалы. Кроваво-рубиновое вино. Пальцы — с кольцами, которые когда-то держали её талию. Плеснул. Выпил. Снова плеснул. Пальцы дрогнули. Не от алкоголя. От памяти. Он попал в отражение зеркала. Адски красивый. Слишком идеальный. Такой, которого никто не держит. — Жалкое зрелище, — сказал отражению. Оно не возразило. Он уселся на подлокотник кресла. Телефон вибрировал. Он перестал открывать уведомления и читать сообщения. Слишком много мусора. Он пролистал пропущенные вызовы. Новости. Скандалы. Мемы про Сатану. И увидел Вики, где-то в очередном слухе “Красного круга”. Хранительница замечена в клубе. Земли празднуют. Король ада — бесится. Он сморщился. — Ахуеть, конечно. Пропустил ещё один сезон сериала “В землях ЛюциВикии”, — он зарычал, схватил телефон… и набрал её. Гудок. Второй. Третий. Она ответила. — Что, блядь, — без “привет”. Как всегда. Он улыбнулся. Горько, красиво, как тот, кто и смеётся, и тонет одновременно. — А я думаю, может, мне тоже в хранители записаться. У тебя там жизнь, как блогбастер. — Левиафан, ты пьяный? — Я красивый, богатый и смертельно драматичный. Это почти то же самое. Пауза. Тишина — как щелчок по нерву. — Тебя выкинуло из постели? — она спросила без осуждения. Она всегда умела резать мягко. — Нет. Я выкинул её, — лениво. — Скучно стало. — Шепфа… — Он был занят, — прошептал Левиафан. Она молчала, потому что она знала. Потому что сама дышала там же. — Ты в порядке? — он спросил, не смея дышать. Она вздохнула. Смешок, который не был смешком: — Конечно нет. — Он всё ещё…? — Всегда будет. Левиафан тихо рассмеялся, горько, красиво, почти нежно: — Значит дьявол с начала забрал тебя — а потом ты забираешь у дьявола сердце. Хмм. Это надо было видеть. Она выдохнула, устало, но тепло. — Ты - язва. — Я не для того тебе звоню, чтоб быть язвой, — он процедил. — Я хочу сплетен. Где ор, где удар посуды, где драма века? Я пропустил? Я требую пересказ со спецэффектами. — Иди нахуй. — Это не по моей части. Она рассмеялась — и он почти услышал, как трещит лёд где-то глубоко-глубоко. Он снова затянулся сигаретой, прикурив от магии. — Люций разнёс крыло дворца. — Слышала. — Она медленно вдохнула дым своего молчания.— Почему ты позвонил, Леви? Он закрыл глаза. — Мышечная память. Тебе плохо — я рядом. Мне плохо — ты неделями у моего дома торчишь. — И тебе всё ещё плохо. — почти шёпотом. — Это не твоя вина. Это побочный эффект, когда принимаешь Ости внутривенно. Пауза. Тяжёлая. Как океан на грудной клетке. — Я тоже скучаю , — тихо. — Я не скучаю, я злюсь. Но, к счастью, я уже умею злиться профессионально. Он выдохнул. Вино. Дым. Боль. — Ты любишь его? Она лишь прохныкала в трубку. — Ну не надо, Леви, ну зачем вот ты… Он улыбнулся. Медленно. Криво. — Он сходит с ума без тебя. — А ты? Он усмехнулся. — Я не сходил. Я родился там. Она почти рассмеялась — почти. Надломленно, но живо. — Значит это не пройдёт? — Не знаю. Я любил до смерти. Она умерла — часть меня завершила сделку. Вот и всё. Он снова затянулся. — Но это не твой случай…. пока не твой. Пауза. Длинная. Правдивая. — Знаешь, Вик... — он вдруг стал тише, почти нежно, почти смертельно — …если он тебя отпустил, значит, он тоже долбоём. Как и я. — Леви… — Я не спрашиваю, кто виноват. Это всегда оба. Но… — он посмотрел на свою ладонь — …если тебе понадобится поговорить или напиться — я буду там. Тишина. — Спокойной ночи, Леви. — Ой, не ври. Мы оба этой роскоши не получим. Связь оборвалась. И в тот же вечер, когда демоница вышла из покоев Левиафана, из покоев Сатаны вышла другая. Не такая идеальная, не такая уверенная. Она думала, что это честь — быть там. Она ошиблась. Люцифер даже не посмотрел, когда она собирала одежду. Он просто сказал, тихо, слишком спокойно: — Ты закончила? Не вопрос. Приговор. Она пыталась поймать его взгляд — глупая. Она пыталась быть чем-то — без шансов. — Хочешь я…? Он приподнял глаза. В его взгляде — власть, тьма, и пустыня, по которой никто не идёт. — Ты свободна. Иди. Не возвращайся. Улыбался он ровно так, как улыбаются перед казнью, или после того, как уже казнил — без эмоций. Она ушла. Быстро. Почти бегом. Он остался. Один. И тишина не облегчила. Он стоял посреди собственной спальни — огромной, тёмной, с окнами, из которых виден целый мир, готовый умереть по одному его жесту. И этот мир казался… узким. Маленьким. Недостаточным. Там, где вчера горело тепло, теперь был вакуум, в котором хотелось разорваться. Он провёл ладонью по простыне. Ткань — холодная. Запах — чужой. Не тот. Никогда тот. Мышцы на челюсти вздрогнули. Люцифер шагнул к столу. Пальцы — медленные, уверенные — взяли бокал. Глифт заструился, как кровь по клинку. Он не пил сразу. Он смотрел, как жидкость дрожит. Как мир держится на миллиметре грани. Тень за его плечами дрогнула — один из подчинённых демонов попытался приблизиться. — Вон, — сказал Люцифер, не повернув головы. Демон растворился. Даже звук исчез быстрее обычного — никто не хотел быть рядом с ним сейчас. Он поставил бокал на стол. Медленно. Точно. Как будто держал сердце и не хотел раздавить — но сжимал всё сильнее. Крылья — огромные, чёрные, с прожилками огня — расправились сами. Тяжело. Теперь всё без неё. С ней был пиздец, но без неё — ничего. Кто бы мог подумать, что ничего может быть хуже. Утро начинается не с неё. И это уже было неправильным. Он просыпается не от запаха её шампуня, не от тяжести её тела на груди, не от того, что она тыкает пальцем ему в рёбра и бормочет: «Ты опять всю кровать занял, демон, отодвинься.» Он просыпается от той самой ссаной тишины. Люцифер сел на край кровати. Не как король. Как мужчина, который забыл, куда оставил себя. Кровать холодная. Подушка пахнет не ей. Комната — чужая. Он провёл рукой по шраму на руке — тот, что появился, когда она впервые ушла тогда. Он разобрался с той войной. Со вселенной. С богами. Но с этим — нет. — Нахуй, — сказал он пустоте. — Я не буду это чувствовать. Он поднялся, как поднимаются после удара — медленно, через злость. Душ — кипящий, почти обжигающий. Он настроил его так, чтобы кожа болела — боль проще, чем пустота. На полке стоял её шампунь. Дурацкий запах какого-то светлого фрукта и фиалок. Он взял бутылку. Понюхал.И кинул в стену. Стекло треснуло. Запах разлилcя. Комната наполнилась ей на секунду — и это стало хуже. — Пиздец, — тихо. — Даже химия издевается. Оделся он без церемоний — штаны, рубашка, волосы назад рукой, корона к чёрту. Король? Сегодня он — тот, кто проиграл сам себе. Советники уже ждут. Они всегда ждут. Демоны, драконы, тени, что служили только ему. Они видели его и молчали. Правильно делали. — Что у нас? — голос ровный, убийственно спокойный. Отчитываются. Говорят о порталах, сделках, территориях. Он смотрит. Он слушает. Он решает. Он работает так яростно, что сам мир боится замедлиться. Ни единой ошибки. Ни единого колебания. Чистая власть. Чистая функция. Чистый вакуум внутри. — Владыка, — один из демонов робко, — после обеда приём у кланов… — Отменить. Все. — Всем? Даже… — Всем. Если кто-то спросит почему — скажи, что я занят. Могу быть занят разъёбыванием их грёбанных надежд. Демон кивает быстро. Совет говорил. Шумел. Боялся. Он не слышал никого. Всё, что слышал — её голос где-то в сломанной памяти. Ты не всерьёз. Я ухожу. СВОБОДНАЯ. Кулак сжался. Камень под подлокотником треснул. Никто не посмел посмотреть. — Продолжайте, — ровно. Он не кричал. Когда Люцифер кричит — мир боится. Когда он тихий — мир молится. Работа — Алкоголь — Тренировки — Девушки — Ещё алкоголь. Его расписание на ближайшую вечность без неё. Он тренировался так, будто тело — единственный способ вспомнить, что он живой. Клинок. Огонь. Кровь. Шрамы на шрамах. Каждый удар — как «не думай». Каждый рывок — как «не чувствуешь». Каждый вдох — как «её нет». Он не замечал, что стоны боли превращались в рычание. Не замечал, как мечи трещали от силы удара. Не замечал, что прислуга теперь держит расстояние больше обычного. Когда тело перестало слушаться, он сел на холодный пол. Просто сел. Голова опустилась вниз. Он не плакал. Сатаны не плачут. Но в груди жгло так, будто кто-то разрезал его изнутри и оставил открытым. Ночи стали пытками. Он сменил спальню. Не мог спать там, где была она. Но иногда возвращался туда. В ту же. В ту, где она говорила: «Да». Он ложился. Тишина. Опять. Сучка приставучая. Он не мог дышать. А ведь воздух был. Он закрывал глаза и видел: её смех, её раздражённое: «я хочу спать, Люций», её руки в его волосах, её голос — живой, резкий, настоящий. Он ложился на бок. Касался простыни там, где она обычно лежала. Пусто. Холодно. Ему хотелось разорвать мир. Вместо этого он только шептал — так тихо, что даже стены не слышали: — Вернись. А потом снова утро. Снова не с ней. И будет ад. Пока она не вернётся — или пока не станет нечем возвращаться. Он не искал женщин. Они приходили сами. Красивые. Опасные. Жадные до силы, как всегда. Одна — с глазами, как расплавленное золото. Другая — с голосом, который мог бы сводить ангелов с ума. Третья — с крыльями цвета крови и смехом богини войны. Каждая — идеальна. Каждая — смертельно красива. И ни одна — не она. Он искал забвения. Уничтожения себя через чужую кожу. Демоница на коленях. Пальцы царапают его спину. Она стонет, пытаясь угадать, как ему угодить. Он держит её за горло — не грубо, а так, чтобы чувствовать контроль, хотя внутри нет никакого контроля. Губы касаются её шеи, а в голове — чужая кожа, чужой запах, чужие глаза. — Тише, — шепчет он ей, и это не ласка. Это угроза тишине, которая давит сильнее, чем её тело под ним. Она пытается его поцеловать — он отворачивается. Поцелуи — слишком интимно. Трахаться — можно. Чувствовать — нельзя. Он кончает быстро, резко. Сжимает её бёдра так, будто пытается удержаться за реальность. А потом просто… выходит из неё, встает, вытирает кровь и пот с рук полотенцем, как будто смывает слабость. — Ты… хочешь остаться? — она спрашивает, наивно. Глупо. Он смеётся тихо, почти нежно, но голос — лезвие: — Если бы я хотел — ты бы знала. Одевайся. Его не интересует, как её зовут. Он уже идёт к следующей комнате. Всё не то. И всё не она. Он трахает очередную о стену, так, как будто пытается разбить себя о её лопатки. Её стоны звучат как молитва, и это его раздражает. — Не молись, — говорит он ей в волосы. Она царапает его грудь, оставляя кровавые следы. Он улыбается. Боль — единственное, что хоть что-то чувствует. Он кончает, не глядя на неё, и в тишине слышит только своё дыхание… и её имя, которое рвётся, но он его глотает. В один из очередных ночей какая-то демоница пыталась сесть сверху, взять контроль. Он переворачивает её, вжимает лицом в подушки. — Не сегодня, — тихо. — Ты будешь делать, как скажу я. Это не секс. Это пытка выжить ещё одну ночь.Он двигается быстрее, сильнее, глубже, будто может выбить из себя память. Она кричит — Люций. Он напрягается. Улыбка исчезает. Голос режет воздух: — Не называй меня так. Она замирает, путаясь, не понимая. Он шепчет, почти беззвучно: — Меня так называла только одна. Ты — не она. Когда она уходит — босиком, дрожа, не оглядываясь — он остаётся в тишине. Кровь под ногтями. Чужие запахи на коже. Пустота в груди. Он смотрит на свои руки. Они дрожат. Сильней он не стал. Чище — тоже. Он палец за пальцем убирает с себя её следы. И всё как день сурка. День за днём. Ночь за ночью. И все смотря. Обсуждают. И осуждают. Новости в аду распространяются быстрее, чем молнии у архангела на стрессе. На рассвете она ушла. К полудню уже знали демоны. К вечеру — не только демоны. К утру — знал весь грёбаный космос. Сначала — шёпот. Тонкий, почти уважительный, почти сочувственный. «Они… всё? Серьёзно?..» Потом — азарт. Сплетни, как голодные звери, рвались наружу. «Говорят, она первая ушла.» «Нет, он её выгнал.» «Она бросила Сатану? Охренеть. У кого яйца больше — у неё или у него?» Потом — смех. «Ставлю на то, что он переломает стены дворца.» «Ставлю, что уже.» И наконец — личные ставки. «Так… если он снова один… значит шанс есть?» «Ты серьёзно? Ты думаешь, ты лучше девушки, которая остановила войну?» «Я думаю, что у меня грудь больше, и я молчу, когда мужчина орёт.» Ад — живое, жадное существо. И он любил смотреть, как падают короны. Красный Круг выпустил спец-выпуск ещё до того, как она успела выдохнуть: “БОГИ РАССТАЛИСЬ. Вики — обратно на рынке свободы. Сатана — снова доступен (теоретически, но мы не знаем). Кто станет новой Королевой Ада?” Фотошопы. Мемы. Опросы. Десять фавориток — с крыльями, рогами, с дипломами по магии и без интеллекта, но с бюстом на всю Тартарию. Картинка — демоница в красном, с подписью: «Я бы точно выбрала Сатану вместо работы.» Комментарий ниже: «Потому что у тебя работы нет.» Публика ревела. Девицы готовились. Тонны духов. Юбки короче. Крылья блестят. Суки растягивают спины, репетируют взгляд «я-не-хочу-трон-я-просто-так-проходила». Даже ангельские бляди из дипломатического корпуса сделали вид, что случайно оказались в аду чаще обычного. Он шёл по коридору дворца. На него падали взгляды — как ножи, как просьбы, как обещания. “Сатана свободен.” “Сатана один.” “Сатана выбирает.” Сотни глаз. Тысячи фантазий. И только он шёл — тяжёлый, молчаливый, раздражённый, усталый, опасный. Первые неделю он трахал каждую третью, кто осмеливался дышать рядом. Просто чтобы не думать. Просто чтобы выжечь память о её коже, её голосе, её “я не твоя.” Но в каждой спальне — один и тот же ад: Он входил. Дышал. Рвал. Кончал. И в голове всё равно оставался только её голос: «Свободная.» Свободная, сука. А он — нет. Потому что от свободы его теперь тошнило. Чьи-то пальцы скользнули к вороту его рубашки. — Я могу сделать тебе приятно, Владыка. Одна вообще решила, что готова встать на её место: — Я могу быть той, кто… — Ещё одно слово о ней — и я сотру тебе память о том, как говорить. Тем временем Вики играла в совсем другую игру. Если Люцифер хотел забыться, она хотела, чтобы на неё смотрели. Она не пряталась. Она превращала личную жизнь в театр войны. Третья неделя после разрыва. Четвёртая обложка за двадцать дней. Два демона. Два ангела. Красный Круг взрывался. Свод Небес — в истерике. Ад — кипит. Вселенная — наблюдает. А она стояла на террасе над ночными Землями Равновесия. Распущенные волосы, чужая рубашка — и это был не его запах, но она заставляла себя делать вид, что он нужен. Тёплый ветер, город под ногами, вспышки камер издалека — длинные линзы, шёпот прессы, которая жрала её свободу как десерт. Крылья за её спиной закрывали полнеба. Вики держала кружку в руках — не пила, просто красиво держала, идеально осознавая кадр. Пусть смотрит, чёрт. Пусть знает, что ей хорошо. К ней подошёл он — свежий, сияющий, слишком правильный ангел с золотыми руками и лицом, которое плакаты бы печатали. Он обнял её сзади, поцеловал в плечо — так, будто они пара, а не политическая транзакция. Она улыбнулась. И уголки губ были ледяные. — Ты знаешь, что они нас снимают, — прошептал он. — Я на них и работаю, — она лениво коснулась его руки. Мягко, но как та, кто держит нож со стороны кожи. Он чуть усмехнулся, но там был вопрос: — Ты пытаешься его ранить? — Я учусь, — она посмотрела на город. — А побочные эффекты… ну. Приятные. Он хмыкнул: — Приятные? Ты три раза за ночь… но всё равно была где-то не здесь. Я чувствовал. Она медленно выдохнула. Пауза. Честная, как шрам. — Я не пытаюсь забыть. Я пытаюсь стать тем, кем должна быть. Чтобы когда я вернусь — я знала, как работает мир, а не как работает постель. — Ты думаешь вернуться? — ангел смотрел прямо. Она улыбнулась лукаво, режуще: — Я хочу стать той, от кого уже нельзя будет уйти. Он на секунду замолчал — будто понял, кто рядом. — Тогда почему ты не отдаёшься мне до конца? Она повернула голову, медленно, взгляд как лезвие: — Потому что я могу трахаться с кем угодно. Но кончать я пока умею только от него. Ангел замер. Камера издалека щёлкнула. Или сердце. Она притянула всё таки кружку, не сделать глоток, просто красивая жестокость в пальцах. — И давай ещё раз о нашем договоре… — она глянула на него чуть мягче. — Ты даёшь мне доступ к архивам Небес. Я — тебе доступ к моим вечеринкам. Секс необязателен. Он склонил голову, в глазах искра: — Холодно стратегично. Ты стала хуже. — Нет, — она усмехнулась, облокотившись на перила, так, что камеры поймали идеальный профиль. — Я стала честнее. Просто раньше честной меня никто не выдерживал. Он провёл пальцами по её талии — механически, как жест, который должен быть интимным, но не принадлежит никому. — Значит так и жить будем? Ты — моя политическая катастрофа, я — твоё прикрытие от одиночества? — Нет, — тихо, как угроза. — Ты — мой ресурс. Одиночество я ношу сама. Он засмеялся. Немного горько. — Ты опасная. — Я — раненая. Это хуже. Она встретилась взглядом с камерами в небе и чуть подняла подбородок. Пусть весь мир видит её. Пусть он видит. Вики усмехнулась — тонко, красиво, убийственно: — Покажи камерам крыло, милый. Они должны думать, что ты мне нравишься. Он раскрыл золотое крыло позади них — свет разлился, вспышки усилились. Она слегка коснулась его щеки, будто любовно. Но пальцы дрожали от того, кого она не могла стереть. И вдалеке, в тени адских башен, кто-то наверняка будет смотреть на эти кадры. И тоже будет сгорать. На Земле всё просто: мужик трахнул полгорода — король. Баба трахнула полгорода — шлюха. В их мире — нихуя не иначе. И Вики уже уверенно становилась проблемой. Разница лишь в том, что теперь никто не смеет сказать это вслух. Никто, кроме друзей. В ту ночь бар был шумный, модный, дорогой — тот, где бокалы дрожат раньше, чем нервы. Вики сидела в кожаном кресле, волосы распущены, на ней чёрный костюм, чуть мужской крой. Смех, огни, сплетни вокруг, и каждый шёпот звучит как “она — та самая, что ушла от Сатаны”. Она поднимает бокал, лениво вращая лед. — Я официально в рейтинге “самые обсуждаемые шлюхи месяца”, — тихая усмешка. — По версии “Красного круга”. Мими прыскает, бросает волосы назад, как богиня хаоса на бренд-коллаборации. — Ну ещё бы! Два ангела, два демона… Мисс, блядь, Равновесие. Чистая дипломатия телом. — Ты просто поддерживаешь мир, — философски вставляет Левиафан. — Академия бы тобой гордилась. Вики улыбается устало, но красиво: — Если бы были метисы — я бы и их трахнула, да? Леви медленно, музыкально хлопает: — Истинная жена дипломатии. Мими обнимает Вики за плечи, жмурится, как кошка в клубной подсветке: — Да пошли они. Ты и так сексишмекси. Люцифер пусть локти грызёт. Нехуй было отпускать такую богиню. Имя повисло. Все трое на секунду притихли, будто кто-то разлил тишину. Левиафан тихо, почти нежно, но с насмешкой: — Мы не говорим о нём, помнишь? У нас вечер без инфернального нытика на повестке. Мими: — Да-да. Только любовь, секс, алкоголь и мы. И никаких мужиков, которые не умеют держать, что любят. Вики делает глоток. Вкус горчит. Глаза блестят от чего-то небокального. — Я не хочу, чтобы меня больше кто-то бросал, — тихо. Никакой драмы — просто факт, от которого мир становится ближе. Леви перестаёт лениво играть роль. — Вики… — Я должна стать той, которую не бросят. Ту, которую хотят выбрать до конца. Которую любят — не за роль. Не за должность. За неё. Мими тянется к её руке. — Ты уже такая, милая, — хрипло, почти шёпотом. — Просто выбрала себе сложного долбоёба. Бывает. Леви садится ближе. Его голос — бархат и пепел: — Тебя не бросили. Вы просто не смогли. Это разные вещи. Она усмехается: — Вторая попытка отношений. И снова я выхожу из них сама. Может, проблема во мне. Левиафан поднимает бокал как клинок: — Ну естессно. Проблема в тебе. Ты слишком сильная. Слишком настоящая. Слишком живая. Мужики такое комбо редко удерживают — не потому что оно плохое. Потому что обжигает их собственные слабости. Мими чмокает Вики в щёку: — А кроме того — кто ещё будет трахать ангелов и демонов ради мира? Ты — инвестиция в международную безопасность. Они смеются. Не громко. Как друзья, которые держатся за ночь, чтобы не развалиться днём. В аду было не так весело в тот вечер. Дым стоял в воздухе, как недосказанность. Жар от камина щипал кожу, а в тишине шуршала только бумага. Люцифер сидел в полумраке. Красный свет из-под окна делал его лицо чуть звериным. На столе — сигара, бокал и стопка глянцевых журналов. Он листал их, будто перерезал вены по одной. «Красный Круг. Всё, что происходит за девятым.» Сраный культ блеска и грязи. Первая обложка. Вики — в коротком серебряном платье выходит из клуба, в чьей-то куртке, под руку с демоном, который даже на снимке выглядит как ошибка эволюции. Подпись: «Несущая Равновесие не против немного адского дисбаланса». Он провёл пальцем по контуру её шеи — прямо по бумаге. Слишком знакомая линия. Вторая обложка. Кофейня, ангел, мягкий свет. Она смеётся, глядя на него. «Мир после войны: Виктория Окс объединяет Небо и Ад». Он выдохнул дым — медленно, с хрипом. Объединяет, значит. Третья. Клуб, демон, вспышки, ночь. Её спина, платье цвета бордо. Подпись: «Вики Окс — снова между Небом и Адом.». Люцифер усмехнулся. Четвёртая. Ангел. Она в рубашке, босиком, в ночном свете. Волосы растрёпаны. Подпись — «Равновесие в постели: Виктория Окс и её новый “союзник”». Он закрыл журнал. И тут же открыл снова. Потому что покоя не было. Ни у неё. Ни у него. Смотрит на последний выпуск: её волосы — как чёртов шёлк, её тело в чьей-то рубашке, а позади — ангел, обнимающий её. И вспышки. И смех. И мир, сука, который крутится без него. Он читает это молча. Полсекунды тишины. И зеркало на стене рассыпается в пыль. Без жеста. Без всплеска магии. Просто реальность решила разойтись по швам, потому что его злость и ревность — не эмоции. Это стихийное бедствие. Огонь в чашах взметнулся до потолка. Пол дрогнул. Тени вокруг засвистели, будто костями. Демон-охранник в углу закрыл глаза — молится, идиот. Люцифер смотрел на фотографию ещё секунду. Потом ещё. И только после третьей секунды пришло осознание: Её улыбка — не настоящая. Глаза — пустые. Она улыбается, как та, кто объявила войну без объявления войны. Его губы выгибаются в хищную, тихую, очень опасную улыбку. — Играем, Виктория? — шёпотом. — Хорошо. Мефистофель вошёл тихо. — Я знал, что ты опять читаешь этот мусор. — Я не читаю, — ровно ответил Люцифер. — Я изучаю. — Четыре обложки за три недели. Даже для неё — амбициозно. Люцифер медленно поднялся. Свет от камина лёг на его профиль, подчёркивая холод. — Она хочет, чтобы я видел. — И видишь? — Каждый грёбаный кадр. Он взял бокал, выпил залпом. Виски шипел, будто пытался выжечь изнутри ревность. — Это всё постановка, — отрезал Люцифер. — Пресс-сраные провокации. Пусть играет. Пусть делает вид, что свободна. — А ты? — А я подожду, когда устанет. Пауза. Тихая, как выдох перед бурей. Меф хмыкнул: — Ты ждёшь или выжидаешь? Люцифер улыбнулся уголком губ, как палач перед работой. — Разве есть разница? Он щёлкнул пальцами. Пламя лизнуло край журнала. На последнем кадре — она. Смеётся. Живая. И это бесило его сильнее, чем всё остальное.