Мой

В квартире висела давящая духота. Спасали только старый вентилятор, доставшийся от прежних хозяев, и влажная тряпка — Леви мыл пол по два раза на дню, лишь бы отвоевать у раскалённого воздуха каплю прохлады. Вот она, жизнь после войны. Ковылять по ночам, потому что днём на улице — верная смерть. Весь город перешёл на ночной режим: магазины, больницы, школы. Распорядок дня, и без того сбитый к чертям, окончательно рассыпался. С кухни донёсся грохот. Потерев шрамы на лице, Аккерман тяжело поднялся с кресла. Хромая, подошёл к проёму и опёрся о косяк, уставившись на смущённого Армина с пустой кастрюлей в тощих руках. — Случайно, — тут же выпалил тот, растерянно забегав глазами. — Простите… — Ты мне всю посуду перебьёшь, — буркнул Леви, шагнув ближе. Он заглянул в раковину и поморщился. — Я же просил кружку помыть. — Я помою! Честно! — обиженно воскликнул Арлерт. — Просто хотел сначала еду приготовить. — Последний раз говорю: не будешь следить за порядком — вылетишь отсюда. Аккерман отвернулся, сдерживая гримасу. Его строгость была напускной, дрессировкой для самого себя. Он-то понимал — не выгонит. В такую жару, да ещё и без родителей? Это было бы жестоко даже для него, привыкшего марать руки о чужие жизни. Армин жил этажом ниже. Вечно подбегал, когда Леви, ковыляя, тащил из магазина пакеты. Не слушая ворчливое «отстань», парнишка хватал один из пакетов и тащил до самой двери, без умолку болтая о школе, приятелях или рыжем коте у подъезда. Аккерман слушал, изредка бросая «угу» или «понятно», не позволяя себе втягиваться в душевные разговоры. А потом всё прекратилось. Леви отмахивался: наверное, переехал или заболел. Злился на себя за то, что снова начал о ком-то беспокоиться. Парнишка проявил дурацкую юношескую доброту, а он, как бездомный пес, потянулся на неё. А потом в дверь постучали. Тревожно, отчаянно. Леви открыл и увидел его — испуганного, заламывающего пальцы, с трясущимися губами. — Простите… Моих родителей… — он говорил через силу, сдерживая рыдания. Тело Аккермана в ту же секунду стало тугой пружиной. — Забрали люди из КЧС. Неделю назад. Они не вернулись, на звонки не отвечают… — из груди вырвался предательский всхлип, и Армин прикрыл рот ладонью. — Можно… я у вас немного побуду? Мне страшно. КЧС — Комитет Чрезвычайных Ситуаций. Взбесившееся солнце было не единственной проблемой. Из каждого утюга и каждого угла твердили о Гостях. Леви мало что понимал. Уловил лишь, что это не люди, хотя могут под них маскироваться. Лезут в дома, а какая у них цель и что у них внутри — этого Аккерман не знал. Да и не пытался. Доверия к людям у него и так не осталось, так что эти Гости вряд ли были ему страшнее. А старый обрез за спиной и боевые навыки, въевшиеся в подкорку, и вовсе делали его неуязвимым — даже с его искалеченными ногами. И Леви знал: если КЧС забрал, значит, те уже не вернутся. Что бы с ними там ни случилось. Армин днями сидел у окна, звонил и писал. Потом запирался в ванной на несколько мучительных часов, выходя с красными, заплаканными глазами. Он продолжал ходить в школу, где собирались такие же подавленные дети. Учителя таяли на глазах. Кто-то увольнялся, кто-то спивался, кого-то забирали. Аккерман, подрабатывавший в школе уборщиком на своих никчёмных ногах, слышал эти разговоры каждый день. Ученики срывались на крик, швыряли книги, обвиняя друг друга в том, что они Гости. Однажды Леви самому пришлось отводить в сторонку ребёнка, который застыл посреди коридора и не мог пошевелиться. — Почему люди всё время злятся? — спросила его девочка с круглыми, испуганными глазами. Аккерман замер, сжимая в руке деревянную ручку швабры, не замечая, как заноза впивается в ладонь. — День выдался тяжёлый, — пробурчал он, хотя следовало сказать — «жизнь». Они возвращались с Армином по ночным улицам домой. Не потому что Леви не отпускал его одного — просто парнишка панически боялся оставаться в одиночестве. Всё время с кем-то: с друзьями или с ним. И Аккерман молчал, не прогоняя. Потухшие глаза Армина заставляли его оставаться рядом, даже когда всё внутри рвалось к «спасительной» бутылке. Но одна эта мысль заставляла его встряхнуться и сжать в кулак последние силы. Вид пьяных подростков по ночам стал обыденностью. Куда страшнее были обгоревшие трупы, от которых Леви резко отворачивал растерянного Армина. Люди сгорали заживо, стоило им задержаться на улице до рассвета. Обычно это были непослушные дети или отчаявшиеся взрослые, которые намеренно выходили под палящие лучи — слишком устали, чтобы продолжать бороться. Дома они пытались жить обычной жизнью. Готовили, убирались, читали — иногда вслух, это любил Армин. Он собирал книги о морских глубинах, но со временем и этот огонёк в нём стал угасать. Леви начал покупать их сам, тайно надеясь снова увидеть на его лице улыбку. Помогал с уроками, хотя помощь редко требовалась — Арлерт справлялся сам. Но стресс, который он испытывал, делал своё дело. Взгляд становился рассеянным, мысли будто пробивались сквозь густую кашу, пальцы с ручкой всё дольше замирали над испещрённой помарками тетрадью. Оба они ели мало, но, заметив, как домашние штаны Армина болтаются на нём, словно на вешалке, Аккерман с упрямством взялся за их рацион. Скупал столько овощей, мяса и фруктов, сколько не видел за все свои тридцать с лишним лет. Уговорить парня съесть мясо так и не вышло — мальчишка оказался упёртым вегетарианцем. Пришлось смириться, с раздражением наблюдая, как тот отодвигает куски жареной котлеты к краю тарелки. Новости Леви не слушал, но иногда всё же включал телевизор — чтобы быть в курсе, что творится в городе. Узнать, не собирается ли солнце сбавить свой пыл. В какой-то момент он начал вслушиваться в признаки Гостей. От нечего делать писал пометки в блокноте, слушая монотонный голос диктора: — Если ваш родственник забывает недавние разговоры, события прошедшего дня, задаёт одни и те же вопросы — проявите бдительность. Возможно, это прогрессирующая амнезия антеградного типа. Если проще — признак Гостя. «Амнезия», — вывел он в блокноте. — Естественная температура Гостя значительно ниже человеческой нормы. Холодная кожа — не всегда признак переохлаждения. Тем более в такую жару. «Низкая температура тела». — Резкие перепады настроения, сменяющиеся периодами полного безразличия и ступора, являются тревожным симптомом. «Эмоциональная лабильность и апатия». — Гости не испытывают потребности в пище и воде. Отказ от еды или механическое, безвкусовое её поглощение — повод для обращения в КЧС. Очередной симптом заставил Леви чуть ли не швырнуть ручку. Всё слишком размыто. С чего все решили, что это признаки чего-то потустороннего? Мир сходит с ума. Люди истерят, голодают, рвут на себе волосы, а потом часами сидят, уставившись в стену. Это — не Гости. Это — сама жизнь. И если такие признаки — повод звонить в КЧС, то всему миру давно крышка. Он сидел, испепеляя взглядом ведущего в нелепых очках. Злился, но слушал. Непонятно зачем. Возможно, если не для себя, то для защиты Армина. «Красные глаза». «Грязь под ногтями». Леви захлопнул блокнот, словно поставил точку в этом бреде. Красные глаза? А если он, Аккерман, не может нормально спать с тех пор, как… да всю свою жизнь. Он что, тоже Гость? Откуда они вообще берутся? Версии ходили самые разные. Кто-то считал их ожившими мертвецами. Кто-то — заразой, поразившей планету. — Моя подруга жила со мной месяц, — рыдала в телевизоре какая-то женщина. — Помнила свою жизнь, семью, меня. А потом начала забывать. Память подводила её настолько, что она забыла даже своё имя. Перестала есть, всё время смотрела в пустоту. На теле стали появляться тёмные пятна, будто грязь. Я думала, что она больна, но боялась звать врачей — вдруг те вызовут КЧС? А потом… она набросилась на меня! Но она не могла быть Гостем, правда? Аккерман выключал телевизор, устало потирая веки. Армин засыпал почти сразу, и его сну не мешали голоса из ящика. Он сворачивался калачиком на диване, даже без одеяла — слишком душно. Хотя однажды ночью робко попросил плед. Сказал, что замёрз. Холодно не было. Невыносимо жарко — было. Плед Леви ему дал. Не стал расспрашивать, но внутренне насторожился — только бы не заболел. Заранее отыскал жаропонижающее и положил на видное место. Вскоре Арлерту стало так трудно учиться, что пришлось договариваться с классной руководительницей о чём-то вроде больничного. Леви надеялся, что отдых поможет парню прийти в себя. Но легче не становилось. Иногда Армин рыдал по пропавшим родителям. Иногда — просто сидел у окна с пустым взглядом. Читал, рисовал красками, что-то записывал, изредка выходил погулять. Потом начал забывать, где его вещи. Куда положил ручку, даже если она зажата у него в пальцах. Аккерман списывал на стресс. У всех память отказывает. Но потом дошло — Арлерт не помнил, что ел на завтрак. Вообще. Постоянно жаловался на холод — кутался во всё, что попадалось. Леви отдал ему свой единственный тёплый свитер. А когда случайно коснулся его кожи — невольно вздрогнул. Та была ледяной, как металл на морозе. И по спине Аккермана побежали противные, холодные мурашки. Точно ни к чему хорошему. Одним вечером Леви, вгрызаясь в свои записи, оставил блокнот раскрытым на столе и ушёл на кухню за водой. Вернувшись, он застал Армина, разглядывающего страницы. Леви замер, сжимая стакан так, что костяшки побелели. Арлерт не оборачивался — стоял, пусто моргая и уставившись в текст. — Что это? — голос его дрогнул. — Это… признаки Гостей? Я… Ты думаешь, что я… Аккерман резко подошёл и захлопнул блокнот. Парнишка вздрогнул. — Нет, — отрезал Леви, убирая вещь в стол. — Но я же подхожу под описание! И грязь под ногтями… я не знаю, откуда она, — голос Армина дрожал, глаза метались. — Но я же не могу… Я не Гость. Леви медленно вдохнул. Да, грязь. Та самая, что не оттиралась, въелась под ногти, будто была частью его самого. Он шагнул к Армину, на лице которого нарастала паника, протянул руки и обхватил его, прижав холодное, лёгкое тело к своей груди. — Тихо, — сказал Аккерман, и его голос прозвучал неожиданно мягко. — Я здесь.

***

Арлерт забыл его имя. Спросил три раза за день, робко моргая покрасневшими глазами. От еды отказывался. Говорил, что аппетита нет. А если садился за стол — делал это так, будто не знал, как правильно. Жевал медленно, рассеянно скользя взглядом по тарелке, пока наконец не признался: — Ничего не чувствую. А один раз он так спокойно наколол на вилку кусок колбасы, что Леви невольно дёрнулся и резко остановил его: — Стой. Ты ведь мясо не ешь. Армин застыл с вилкой в воздухе, с недоумением уставившись на неё. Рот так и остался приоткрытым. — Разве? — пробормотал он, и в его голосе было искреннее, неподдельное удивление. — А почему? Леви на миг остолбенел. Эти слова ударили больнее, чем ожидалось. — Ты сам говорил… — голос Аккермана сорвался на хрипоту. Он заставил себя говорить ровнее. — «Не могу, когда знаю, что ради этого куска кто-то должен был умереть». Арлерт медленно, почти механически, опустил вилку, словно она вдруг стала невыносимо тяжёлой. Его взгляд, виноватый и растерянный, упал на стол. — Не помню, — тихо выдохнул он. Леви не знал, что делать. Но выгнать или, того хуже, пристрелить — не мог. Армин не был монстром. Не убийцей. Всего лишь мальчишкой, оказавшимся в его квартире по воле горькой судьбы. Слонялся по комнатам туда-сюда, а иногда и вовсе замирал посреди гостиной, уставившись в пустоту. Аккерман предлагал ему почитать книги — на что Армин лишь удивлённо спрашивал: — Это мои? Однажды на кухне, присев на корточки рядом со стулом, Леви осторожно спросил: — Ты помнишь, кто я? Арлерт втянулся в его старый свитер и промолчал, лишь учащённо моргая. — А как ты тут оказался, помнишь? Армин только отвёл взгляд в сторону, словно не понимая, чего от него хотят. Под грудью у Леви всё больно сжалось. Он медленно выдохнул, поднимаясь на ноги. Осторожно поднял руку, коснулся холодных волос мальчишки и на миг замер. Тот не дрогнул. Сидел смирно, позволив прикоснуться. Прикрыл глаза. Значит, доверял. Пусть не помнил — но доверие не утратил. Это было даром, большим, чем Аккерман мог себе позволить. Разрушить это, нацелив на него обрез, значило уничтожить и последнюю часть самого себя. — Ладно. Ложись спать. Ночью раздался стук. Настойчивый, официальный. Леви сгруппировался, сунул обрез за пояс и подошёл к двери. Да, КЧС. Их визита следовало ждать. Он открыл, заранее убедившись, что Армина не видно, и уставился на человека в жёлтом комбинезоне. — Леви Аккерман? По сведениям соседей, у вас проживает Армин Арлерт с нижнего этажа. Мне необходимо… — Нет, — ровно перебил его Леви. — Вы не поняли. Я не даю вам выбора… — А я даю тебе выбор — убраться отсюда живым, — Аккерман выставил дуло, и человек отшатнулся. — Зря вы стараетесь меня запугать, я… Не дав договорить, Леви упрямо шагнул вперёд на хромой ноге. — ВОН! — рявкнул он так, что ярость эхом раскатилась по подъезду. — Он мой! Прочь с моей территории! Всё тело тряслось от слепой ненависти, пока сотрудник КЧС поспешно ретировался, оглядываясь на безумца с ружьём. Аккерман с грохотом захлопнул дверь, стоя так ещё с минуту, пытаясь отдышаться. Потом зашёл в комнату и встретил испуганный взгляд Армина, выглядывавшего из-под пледа. — Всё нормально, — сказал Леви, но голос предательски дрогнул. Арлерт стал совсем заторможенным. Если сначала Аккерман ещё пытался читать ему вслух, возвращая к миру, то сейчас это было бессмысленно. Армин путал слова, забывал значения терминов, которыми сам же когда-то морочил Леви голову. Иногда Аккерман просто садился рядом, пока тот втыкался в пустоту, и поправлял плед. Плед, который уже не дарил ни капли тепла. Однако Арлерт на холод больше не жаловался. Его не трясло. Он перестал чувствовать и его. Всё чаще Леви казалось, что он сидит не с человеком, а с пустотой. Пустотой, которая почему-то всё ещё оставалась отчаянно важной. В один из вечеров, когда Армин спал, закутавшись в сползающий плед — уже ненужный, но Леви упрямо укрывал им, словно надеясь на чудо, — он потянулся, чтобы поправить. И тут же его руку схватила мёртвая, ледяная хватка. Он застыл, выпучив глаза — не от страха, от ужаса. В глазах Арлерта не было ни злобы, ни ненависти. Только звенящая пустота. Перед ним был уже не мальчишка со светлой душой — а оболочка, подчинявшаяся неведомой команде. Леви вырвался, едва не споткнувшись, сердце колотилось в груди. Всё в нём раскололось надвое: стрелять или оставить в живых. Армин рванулся к нему, пытаясь вцепиться зубами, бил, колотил. Аккерман схватился за обрез, приставил дуло ко лбу мальчишки и застыл. Тот вдруг замер. Несколько секунд они стояли так, не двигаясь. Леви слышал только бешеный стук собственного сердца. Рука дрожала, как никогда. Грудь сдавило тисками. И вдруг в тишине, разорвав её, прозвучало тихое, хриплое: — Леви… У Арлерта подкосились ноги. Аккерман выронил оружие и подхватил падающее тело. Уложил его на диван и застыл с остекленевшим взглядом. Веки Армина сомкнулись, тело обмякло. Леви стоял, не в силах пошевелиться. Он поднял дрожащую ладонь, коснулся холодной шеи. Всё. Эта борьба стала для мальчишки последней. Его внутреннее сопротивление. Остановка. Вырванное из самой глубины имя. Его произнесение стоило Арлерту жизни. Каким бы ни был исход — пуля или самоуничтожение, — он выбрал свой. Аккерман медленно опустился на пол, прислонившись спиной к дивану. Взгляд скользил по полкам с книгами, блокнотами, рисунками Армина, где тот когда-то пытался изобразить море акварелью. Всё, что хранило крупицы той самой жизни, которую Леви приютил. То, что казалось теперь бесконечно далёким, будто из другого мира. Взгляд упал на пол. А потом зацепился за обрез.