Незапланированные санкции любви

Решение было принято, и Альфред Джонс, как известно, никогда не отступал перед вызовом. Его план был прост, как выстрел из кольта: массированная атака на все фронты восприятия. Если Россия — неприступная крепость, он возьмёт её измором, штурмом и воздушной бомбардировкой розовых самолётиков. Первая операция носила кодовое название «Воздушный десант». Альфред лично проконтролировал, чтобы вертолёт с яркой надписью «USA» завис ровно напротив окна кабинета российского представительства. С верёвочной лестницы он спустился сам, зажав в зубах огромный букет алых роз. Окно, к его восторгу, было приоткрыто. Увидев за столом удивлённое лицо Ивана, Альфред ловко прыгнул на подоконник.— Привёз тебе роз, дорогой! — прокричал он над рёвом винта, протягивая цветы.Иван медленно поднялся из-за стола. Его лицо было невозмутимо.— США, у меня совещание через пять минут. И вы пугаете голубей.— Это не голуби, это символ моих чувств! — не сдавался Альфред.— Ваши чувства, — Иван взял букет, и на секунду в сердце американца вспыхнула надежда. Но затем Россия развернулся и с силой швырнул розы вниз, прямо в кабину вертолёта. — А это — символ моего к ним отношения. Удачи с приземлением. Вертолёт, атакованный букетом, клюнул носом и был вынужден ретироваться. Альфред приземлялся на лужайку перед зданием ООН под одобрительные аплодисменты собравшейся толпы туристов. Неудача лишь разожгла его азарт. Следующей тактикой стала «Дипломатическая блокада». На серьёзном совещании по кибербезопасности, когда Иван протянул руку за папкой с документами, Альфред накрыл её своей ладонью. — Не так быстро, Иванушка. Сначала скажешь «да» нашему ужину. В зале повисла гробовая тишина. Франция поперхнулся минералкой. Англия поднял глаза. — США, это не место для шуток, — холодно произнёс Иван, пытаясь выдернуть папку. — Я никогда не бываю так серьёзен, как когда шучу! — Альфред сиял. — Ну же! Одно слово! Иван посмотрел на него, потом на собравшихся, почувствовал на себе десятки любопытных взглядов. Его щёки слегка покраснели от гнева.— Хорошо, — тихо и отчётливо сказал он. — Согласен. Теперь отдайте документы.Триумф Альфреда был абсолютен. Он провёл весь день, выбирая ресторан, костюм, заказывая самый дорогой столик с видом на Манхэттен. Он просидел там до самого закрытия, заливая растущее разочарование виски. Официанты с жалостью убирали со стола нетронутые блюда. Иван не пришёл. Альфред вернулся домой пьяный, одинокий и с разбитым сердцем, в котором зрела новая, более безумная идея. «Если серенады под балконом работали в средние века, сработают и сейчас!» — решил он. На следующий день под окнами российского представительства выстроился взвод морских пехотинцев. По сигналу Альфреда они, краснея до корней волос, хором затянули на ломаном русском:«Выйди ко мне на свидание, прошу я тебя всей душой!Я подарю тебя розы, и станешь ты мой, о, дорогой!» Окно на втором этаже распахнулось, и в нём появился Иван. Но не один. Рядом с ним был Китай, Ван Яо. Иван что-то раздражённо и быстро говорил ему, жестикулируя. Ван кивал, его лицо оставалось невозмутимым, но он положил руку Ивану на плечо, словно успокаивая. Альфред замер. Эта картина — Иван, обращённый к кому-то другому, его доверие, его эмоции, адресованные не ему, Альфреду, — вызвала в груди США не просто ревность. Это было чувство глубочайшей несправедливости. Почему этому... этому «старому товарищу» можно, а ему нет? В этот момент Иван повернулся к окну. Его взгляд, полный ледяного презрения, встретился со взглядом Альфреда. Он молча захлопнул окно, и шторы резко дёрнулись. Серенада заглохла. США скомандовал «отбой», чувствуя себя полным идиотом. Он пробовал и другие методы. Маленький чихуахуа в бантике, принесшая открытку, была вежливо отправлена Иваном обратно с кусочком колбасы. Бумажные самолётики с приглашениями, запущенные через вентиляцию, Иван молча собирал в коробку и выносил в мусор, не удостаивая их и взглядом. СМСки, начинавшиеся с «По вопросу санкций...» и заканчивавшаяся «...можем обсудить это за ужином?», остались без ответа. Курьеры в костюмах Амуров и балерин возвращались с подарками обратно, получая от России лишь сухое: «Скажите своему работодателю, что он сумасшедший». Кульминацией стала операция «Романтический плен». Альфреду удалось уговорить (то есть, попросту купить) нескольких мелких стран, чтобы те «заблокировали» двери в конференц-зал после совещания. Когда все разошлись, остались только он и Иван. — Что на этот раз, США? — устало спросил Иван, потянувшись к заблокированной двери. — Сюрприз! — с триумфом крикнул Альфред и сдернул покрывало со стола в углу. Там стояли свечи, шипучее вино, фрукты и те самые русские пирожки, которые Альфред раздобыл с огромным трудом. Иван посмотрел на стол, потом на Альфреда. На его лице не было ни гнева, ни раздражения. Только глубокая, всепоглощающая усталость. — Я ценю... усилия, — медленно произнёс он. — Но это не работает. Со мной так нельзя. — А как можно? — взмолился Альфред, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Скажи, и я сделаю! — Не в этом дело, — Иван вздохнул и подошёл к пожарной лестнице, о которой, видимо, знал. — До свидания, США. На следующий день все только и говорили о «романтическом ужине» США и России. Франция хлопал Альфреда по плечу, желая «счастья молодым», Англия язвительно заметил, что, наконец-то, нашлось существо, способное укротить американский импульс. Альфред улыбался и отшучивался, но внутри всё сжималось от боли. Он старался, он тратил все свои силы, а результат был нулевым. Последней каплей стала пицца. Он заказал огромную пиццу «Пепперони», где из перцев и колбасы был выложен вопрос: «Go out with me?» (Пойдёшь со мной?). Через час он слонялся возле представительства России и увидел в мусорном баке ту самую коробку. Она была нетронута. Его подарок, его старания — всё было выброшено. Он пошёл в ближайший бар и напился до беспамятства, чувствуя себя разбитым, униженным и окончательно одиноким. И тут, сквозь алкогольный туман, до него дошло. Он с самого начала всё делал неправильно. Он не пытался понять Россию, он пытался её завоевать. Он шумел, требовал, вламывался в его жизнь с вертолётами и серенадами, совершенно не думая о том, что Иван может этого не хотеть. Он вёл себя как варвар, а потом удивлялся, почему крепость не открывает ворота. Наутро, с тяжёлой головой и ясным, пусть и горьким, пониманием, он принял решение. Он шёл к Ивану не для новой попытки. Он шёл, чтобы сдаться. Чтобы извиниться. Чтобы положить конец этому безумию, которое он сам же и развязал. Он шёл, чтобы проиграть эту войну. И мысль о том, что он больше никогда не увидит, как Иван заботливо поправляет шарф на шее у Китая, или не услышит его спокойного, ровного голоса, причиняла ему физическую боль, куда более сильную, чем все вчерашние унижения.