Магия красной нити

В музыкальном кабинете клаустрофобично пахло деревом, канифолью и старыми партитурами. Последний луч заходящего солнца пробивался сквозь жалюзи, разрезая полумрак на золотые полосы. В этой пылающей тишине, нарушаемой лишь отдаленными звуками школы, жили только звуки их музыки. Они репетировали уже больше часа. Сложное, эмоциональное произведение для предстоящего концерта лилось по кабинету, то возносясь к болезненно-высоким нотам скрипки, то опускаясь в бархатный, глубокий рокот виолончели. — Стой, — внезапно сказала Нобара, опуская смычок. Ее брови были сдвинуты к переносице в подобии хмурости. — Юджи, тут, на тридцать втором такте. Ты опаздываешь на долю секунды. Словно боишься вступить. Итадори опустил скрипку. Щека горела от прикосновения инструмента. —Правда? Мне кажется, я вхожу вовремя. —Нет. Ты ждешь. Чувствуется неуверенность. Давай еще раз, с этого места. Он кивнул, подобрав скрипку. Они начали снова. Мелодия скрипки трепетная, вопрошающая, парила в воздухе. И ей в ответ, как твердая земля под ногами, звучала виолончель. Уверенно, сильно, без единой фальшивой ноты. Она вела его, задавала ритм. Итадори перестал думать о нотах. Он слушал ее. Слушал, как ее инструмент дышит, как он говорит с ним на языке, понятном только им двоим. И в этот раз, на тридцать втором такте, он вступил идеально — его нота вплелась в звучание ее виолончели так естественно, будто они были двумя частями одного целого. Они доиграли фрагмент до конца, и музыка медленно растаяла в тишине комнаты. Нобара не сказала «молодец». Она просто смотрела на него, и в ее глазах светилось что-то теплое, одобрительное. Уголки ее губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Вот так лучше, — произнесла она тихо, почти шепотом. Итадори медленно опустил скрипку и смычок на ближайший стол. Сердце колотилось у него в груди не от напряжения, а от чего-то другого. От того, как смотрела на него Нобара. От того, как звучала их музыка. От этой внезапной, оглушительной тишины, наступившей после последней ноты. Он сделал шаг к ней. Потом еще один. Нобара не шелохнулась, лишь следила за ним взглядом, положив ладонь на гриф виолончели, стоявшей между ее коленями. — Нобара... — его голос прозвучал хрипло. Он очистил горло. — Спасибо. Что поправила. — Пустяки, — отозвалась она. Ее взгляд скользнул по его лицу, остановившись на губах. — Иначе бы на концерте опозорились. Кугисаки встала со стула, операя грамосткую и величественную виолончель о стул. Они стояли так, в сантиметрах друг от друга, разделенные лишь их мысленной преградой. Воздух между ними сгустился, наполнился невысказанным и накопленным бременем. Итадори больше не мог ничего сказать. Это было сильнее его, сильнее страха быть отвергнутым. Он медленно наклонился, давая ей время отстраниться, отшутиться, оттолкнуть его. Но она не сделала этого. Наоборот, Нобара сама чуть приподнялась ему навстречу, закрыв глаза. Их губы встретились. Первый поцелуй был нежным, почти несмелым. Он пах чаем, который она пила раньше, и деревом ее инструмента. Его губы были мягче, чем она предполагала. Она первой сделала поцелуй глубже. Ее рука отпустила гриф и поднялась, чтобы коснуться его бедра, провести пальцами по его талии. Итадори ответил ей с таким же порывом, одной рукой опираясь о спинку ее стула, другой находя ее щеку и затем пуская свои пальцы в ее волосы. Они целовались посреди опустевшего кабинета, в луче заходящего солнца, под незримым взглядом портретов великих композиторов. Мир сузился до точки соприкосновения их страсти, до учащенного дыхания, до стука двух сердец, наконец-то нашедших общий ритм. Когда они наконец разомкнулись, чтобы перевести дух, лоб Итадори прикоснулся к ее лбу. — Кажется, — прошептал он, запыхавшись, — мы отрепетировали не только произведение, но и то... что давно нужно было рассказать..Нобара усмехнулась, ее щеки пылали. —Глупый. Это была самая важная часть репетиции. Чтобы на сцене все было идеально. — Значит, нужно еще потренироваться? — он снова приблизился к ее губам, и в его глазах играли озорные искорки. — Обязательно, — прошептала она в ответ, прежде чем их губы снова встретились, на этот раз без тени сомнения.