Один догадливый мальчик

— А теперь сними верх. Позволь я рассмотрю тебя как следует. В конце концов, непохоже, чтобы тебя нужно было учить? Не так ли? О да, ты и сам уже давно всё умеешь. — короткий мрачный смешок, мягкий и низкий, был настолько тихим, что оглушал, — Похоже, мне стоит быть благодарным за это золотой верхушке своего города, а? Давай. Не замирай. Сними пиджак. Взгляд Тесея жгучий и тяжёлый. Он блуждает по телу, словно, задержавшись в одном месте, боится оставить клеймо. Обводит фигуру так ощутимо, что почти физически Брут мог уловить, где тот сейчас сосредоточен. Спина, шея, плечи, бёдра, всего понемногу, нигде не оставаясь. Сейчас вечер, пусть и совсем не поздний, когда поток рабочих вопросов превращается в маленький лесной ручей, хотя секретарь всё ещё на своём посту. Его выдернули из лаборатории, видимо, когда Правитель смог выкроить время, и Брут прилетел по первому свистку. Снаружи темно, огни города пугливо мерцают за панорамными зеркальными окнами. Тёплый пиджак сползает со спины, оставаясь на спинке дивана для посетителей. Дав архонту несколько секунд на оценку, Брут приступил к тонкой бледно-серебряной сетке с длинными рукавами, любимой вещи в гардеробе. В кабинете полумрак, неслышная музыка и точное знание того, что все двери закрыты, никто не видит, никто не знает. Лишь мурашки на загривке от столь смущающих слов напоминали о себе, когда следом за серебром сетки прочь исчезла и майка-подложка. Оставшийся в одних брюках Брут не сопротивлялся, тщетно пытаясь прикоснуться пальцами к будоражащему знанию: архонт имеет очень чёткое понимание всех его безмерных кутежей, гулянок и случайных связей. Конечно, глупышка, он же всё знает: ведь в Полисе бордели с самого начала ходят под государственной пятой, чего ему стоило сделать всего пару запросов? В городе удовольствий секс-индустрия контролируется и наблюдается, для безопасности, конечно же. Все, кроме, пожалуй, «Белой лилии» — это закрытый клуб, о котором сейчас вспоминать не было никакого желания. Конечно, наверняка архонт поинтересовался, кому предлагать роль любовника, и никакой сторонний опыт его не остановил. Это знание не давало покоя, стыдливо и волнующе спутывая мысли. Все мысли собрались сейчас в одну густую точку, имя которой Тесей. Сейчас о нём было всё. Мягкие тяжёлые шаги вокруг, раздающиеся то там, то здесь. Ласкающий голос с благородной низкой хрипотцой, что очарованно щекотал ухо, и дурманящий до сбоя в реальности запах парфюма — тяжёлого, почти алкогольного. О Логос, а ведь это он ещё ни разу не прикоснулся, лишь смотрит, любуется, оценивает то, что видит и подбирает удачный момент. Смотрит, клеймя глазами, как тот раздевается в полумрачной тишине просторного кабинета. Хаотично нагулянный опыт, вечная погоня за сладкой любовью окружающих, вдруг показалась Бруту настолько мелочной и глупой, что стало по-настоящему стыдно. Стыд обжигал. Ошпаривал и опьянял до головокружения. Брут замер, не шевелясь. — Прошу прощения, архонт. — дрянной искусственный голосок под потолком вдруг разорвал тишину в клочья. Брут вздрогнул. Тесей не пошевелился, похоже, это было делом привычки. Проклятая Фемида, — В ваше расписание внесены изменения. Логика из архитектурного бюро хочет показать вам чертежи до конца вашего рабочего дня. На какое время будет удобно назначить встречу? — Никого не пускать, пока я не велю. Всех, кто явится, отправишь к Сенеке. Это не обсуждается. Ах да, включи шумоподавление. — и, убедившись, что Фемида поняла приказ достаточно хорошо и сопроводила его характерным шипением в стенах, Правитель вдруг обдал горячим дыханием шею Брута. Совсем рядом, чудовищно, непереносимо близко он подобрался со спины, бесшумно, словно большой хищный кот. На загривке рассыпались мурашки оцепенения. Архонт мягко провёл носом по шее, втянув запах волос. Это был бальзам с запахом чёрного перца. Пряный и разглаживающий волосы до идеала. Сквозь голос послышалась отчётливая улыбка, — У меня здесь крайне неотложное дело. И его я никак не могу сместить. Теперь брюки, Брут. Приступай. Со сбивающего с ног жгучего поцелуя в застывшем во времени лифте, кажется, миновала неделя. Всего неделя. Совсем немного — а Брут уже послушно и взволнованно, словно подросток, раздевается в кабинете первого лица Полиса. Суетливо берётся пальцами за ширинку брюк, только заслышав приказ, и прикрывает глаза в трепетном возбуждении. Размыкает блестящую пуговку, чувствуя, как вдруг становится легче — измученный давлением член освободился, связанный теперь лишь бельём. Как ни крути, а всё это так сладко пьянило, так выбивало из равновесия. Тесей наверняка и эту деталь не упустил, и одна эта мысль заставляла сглатывать чаще. За ним смотрят, им любуются, его разглядывают, как предмет искусства — или как трофей, быть может, если рассуждать в плоскости дикарской жизни за Куполом. Тесей до того ухаживал аккуратно, словно опасался спугнуть: не давил, не стращал, держался осторожно и строго выстраивал границы, которые будут удобны мальчишке. Прикасался, то там, то здесь, ошпаривая своим присутствием, пока никто ничего не замечал. Задерживал изучающие взгляды и готовил почву, чтобы однажды не выдержать и позвать поздним вечером на ковёр. Впрочем, сам Брут считал, что возиться с ним так не стоило. Это просто трата ресурса, ведь когда он согласился на искушение там, в гудящем стеклянном лифте, он отлично знал, на что шёл, верно? Конечно знал. Знал, что будет, когда, поднявшись по внештатному вызову в кабинет, услышал, как за ним сомкнулись двери — он ведь уже не ребёнок. Отлично понимал, каким образом предстоит доказать свою необходимость в этой роли. Плотской стороной вопроса его было не удивить и не напугать, так в чём же дело? Должно быть, признать это вслух у него отсох бы его гибкий язык — Брут боялся разочаровать. До дрожи в ногах. До ярких пятен перед глазами. Вера в то, что архонт в самом деле обратил на него внимание как на любовника, отказывалась селиться в голове чем-то прочнее опилок, всякий раз рассыпаясь сомнениями. Возвращаясь к этой мысли раз за разом, он всё никак не умел себе объяснить — зачем же именно он? Ведь кто угодно падёт к ногам Правителя, стоит ему только правильно посмотреть, так почему же из всех именно он, вечный второй, вчерашний сирота, чужая тень, пусть и окутанная хитрым золотом? О любом другом человеке Брут сказал бы тут же, легонько поведя бровью и усмехнувшись так, словно это очевидно: «Чтобы было проще владеть, разумеется. Дворовые животные всегда самые благодарные». Да, так бы он мог сказать о ком угодно, и оказаться правым. Но только не о Тесее. Дело даже не в том, что власть этого человека и без того ограничивается лишь его собственным законом, а неформально тут совершенно всё принадлежит ему: и вещи, и люди. Все это знают. Даже Икар со всем своим упрямством. О нет, тут всё совсем иначе: для Тесея это слишком уж низкие мотивы. Этот удивительный человек выше любых низменных притязаний. Выше подлости и дрянных межличностных страстей. Он уважает свои законы. Ему не нужно владеть, не нужно доказывать, он и без того совершенен и идеален в своей безопасности и власти. В его руках следует расслабиться и забыться. Брут справится. Обязан. — Сколько же раз я представлял себе этот день, но всегда оказывался так далёк от правды. Ты куда прекраснее, чем в любой фантазии. Ну всё, полно, отключи свою умную голову, мальчик мой. — Тесей ощутимо не находил себе места от парализующей жажды. Держался из последних сил, чтобы сохранить в целости свою странную хищную игру. Рассматривал издали, заставляя раздеваться лишь под одним его взглядом — слова тут лишь костыль, направляющая рука. Серые глаза изящным шрифтом гравировали на нём свидетельство о собственности, хотя до этого ещё не дошло. Внутри себя Брут почти ликовал: теперь он точно знал, что значили эти взгляды, которыми он впивался в душу в случайные моменты их с Икаром рабочей жизни. Когда юный Брут, раскрывая второпях чертёж нового проекта, цепенел перед этими глазами от волнения, на деле они пожирали его слой за слоем, питая молчащее воображение архонта. Раздевали и трахали там, где придётся, хоть на рабочем столе, хоть впечатав в проклятую доску, исписанную цветными формулами. Брут слушался, озаряя кабинет напускным спокойствием: изумительно было знать, в чём на самом деле пряталась тайна. Его никогда не игнорировали и не погружали в этот ужасный холод, от которого не спалось. Его лишь готовили для куда более интимной роли. Он помнил, как старался двигаться плавно и уверенно, ни единым жестом своего тела не дать понять, как сильно колотится сердце. А вдруг разочарует? А вдруг что-то пойдёт не так? Что будет тогда, если не он не понравится? Нет уж, этого он себе позволить не может. Всё должно быть идеально. Он должен понравиться. Почти силой Брут заставил себя разгладить на лбу назойливую морщинку сосредоточения. Расслабить веки и мышцы вокруг глаз. Вернуть себя в состояние романтического покоя, смирения и нежности. Улыбнуться еле заметно, одними лишь уголками тонких губ. Брюки остались где-то на полу, в бездне, уже неважно. Тяжёлые львиные шаги откликались совсем рядом, Тесей пожирал его глазами со всех сторон, подбирая наиболее удачный ракурс для броска. В самом низу спины вдруг прострелило молнией — коснулся! Пальцы медленно и вкрадчиво проползли по позвонкам, заставляя выпрямиться под ними почти по-солдатски. Брут сам не заметил, как дразняще прогнулся, почти что нарочно. А может, и правда нарочно, — Я захотел тебя, как только увидел впервые. В день, когда мы впервые пожали руки. У тебя тогда взмокли ладони, ты так волновался передо мной, взгляда было не отвести. Но ты был ещё слишком юн, всего семнадцать, и об этом не могло идти и речи. А теперь ты старше, сильнее и только прекраснее. Теперь ты в самом деле здесь, хоть и всё ещё боишься меня. Не надо. Я тебе не наврежу. Бояться незачем. — А я и не боюсь. — выдал он вдруг настолько непосредственно и даже по-юношески, что даже сам себе удивился. С чуть кокетливым видом прижмурившись от касаний, что с каждым мгновением становилось будто больше, он внаглую расслабил шею, ложась головой на могущественное крепкое плечо позади себя. Тепло обдало спину, кажется, Правитель снял плащ. Зачем? Чтобы расковать себе движения, конечно. Брут заглянул ему в глаза, чуть потёрся головой, словно кот, и очарованно улыбнулся, зажигая внутри архонта искру. О да, результат налицо, взгляд изменился всего в один миг, вспыхнул хищно, почти пьяно. Похоже, что удачный ракурс для броска всё-таки был найден. Первый человек Полиса прямо сейчас пожирал его глазами и желал его в самых тёмных и запретных своих мыслях. Ладони вспотели, внутри всё затряслось от одной только мысли об этом, рот наполнился слюной, а сердце забилось так непослушно, что наверняка выдало себя. Тесей действительно его хочет, и выложиться нужно на полную. Брут заглядывал ему в лицо, ловя каждое движение глаз, и коротко сглатывал, чтобы не захлебнуться своими мыслями, — Поверьте, архонт, вам я верю больше, чем большинству в этом городе. Отчего же мне вас бояться? Это просто бессмысленно. — Большинству, значит. Неужели найдётся кто-то, кому веришь больше, чем своему Правителю, а? Ах ты, маленький дьявол. — Тесей рассмеялся. Негромко, искренне, сочетая в голосе желание, радость и нежность, что прежде никогда никому не показывал. Кажется, именно тогда он и отпустил воображаемую цепь, на которой себя держал. Всего одним рывком он подхватил Брута под обнажённые бёдра так, словно ему это ничего не стоило. Тесей был удивительно сильным, следил за собой и собственным телом. Таким и должен быть правитель утопии на пустошах: всесильным, всемогущим, добрым и знающим всё наперёд. Брута подняли над полом, заставив в моменте обнять архонта за крепкую шею, и куда-то понесли. На мгновение он почувствовал себя ребёнком в этих крепких объятиях. Его прежде никогда на руках не носили, помнится. Под спиной отозвалась искусственная кожа — да, это диван для посетителей, неуместно белый и скрипучий, но сейчас мягче всего на земле. Тесей не прекращал очарованно смеяться, когда забрался сверху, окрашивая тело под собой поцелуями, от которых сыпались мурашки. Тепло побежало по телу раскалённой лавой, в стеллаже за столом заискивающе блестела бутылка синего крепкого тоника. Брут не удержался, задышал торопливо, забегал глазами, не умея заткнуть волнение, и в итоге каждый раз необратимо возвращаясь к архонту. К его тяжёлому жадному взгляду и почти влюблённой улыбке. — Впрочем, едва ли это проблема. Воспитаю. Научу, кому верить, а кому нет. О, милый Брут, я тебя много чему научу. Тесей взял его впервые, словно давно желанный подарок — получив столько, сколько Брут был способен дать в их первый раз. Неторопливо. Властно. Изматывающе и сладко настолько, что мальчишка просто потерял голову. Бездарные сравнения с любым из прошлых его опытов померкли почти сразу, ведь новое ощущение било его точно в живот болезненным платиновым счастьем. Это Правитель. Тот самый, неприступный, непонятный и загадочный, восхищающий и обожаемый, расколоть которого до сих пор кажется невозможным, выбрал его. Захотел и взял, как и делают властные большие люди. Именно он сейчас вжимает гибкого Брута в диван, проникая глубже, резче и злее. Именно он вырывает из груди звонкие вскрики, несносные, громкие, отлетающие от изолированных стен, и тут же проглатывает, поглощает их, заставляя расслабиться и отдаться не только телесно, но и душевно. Плыви по течению, Брут, позволь крепким рукам скульптора вылепить из тебя твою лучшую версию, ангела из чистого удовольствия. Почувствуй его ладони, прими их, обвей своего скульптора обеими руками, прильни, обними, люби, обожай. Опьяней от тяжёлого парфюма в своих лёгких, глотай его поцелуи, отдай всего себя этому чувству и этому человеку. Внутри, казалось, было заполнено всё, идеально, лишь самую капельку больно. Внутренности связывало узлами похоти, заставляя задыхаться в его объятиях. Волны беспокойного моря качали Брута, и тот точно знал, что те никогда не выбросят его на скалы, не ударят о поверхность и не утопят в себе безвозвратно. Покровительственный Тесей обожал его, и чувствовалось это в каждом касании. Короткие команды исполнялись, едва успевая коснуться ушей — выше, ниже, поцелуй, обними, замри, расслабься, открой рот, кричи. Кричи. Брут слушался. Архонт пьянел. Брал всё злее, жаднее и свободнее. Трахал, сжимая запястья, оставляя следы пальцев на мягких бёдрах, порыкивая и мокро, глубоко целуя. В какой-то миг Брут расслабился, позволяя долгожданному спокойствию потопить себя: и чего же ты боялся, трусишка? Боялся, что не понравишься? О, поверь, если бы не понравился, ты бы сейчас не извивался под ним змеёй, хорошенько смазанный, сжимаясь покорно на члене и едва поспевая дышать. Если бы он не задумал с самого начала именно так, ты бы не закатывал глаза от каждого толчка, мокрый, как после часа силовых тренировок, и не распахивал бы на него свои жадные глаза, умоляя не останавливаться. Не слушал бы сейчас его голос, наркотически возбуждённый, порыкивающий точно в твои раскрытые тонкие губы: «Хороший, хороший мальчик». Не скулил бы послушно в ответ, чувствуя, как твои стоны проглатывают, и не терял бы от него голову уж точно. Брут был совокупностью всего, что Полис способен дать своему гражданину: острым на язык, гибким, но безнадёжно извращённым интеллектом, измученным тайной тоской по чему-то настоящему. Чему-то животному. Поэтому, должно быть, сама мысль о том, насколько необузданно, насколько дико его желает Правитель, ошпаривала желанным клеймом. Он — фаворит. Его любят и хотят настолько, что готовы наброситься, сломав любые ограничения и преграды, взять силой, если потребуется. Его и только его. Этого чувства прежде не был способен дать никто. Оно поглощало и давило в зародыше любые здравые мысли, которые он обычно предпочитал скоропальным эмоциям. Ведь у всех есть собственное слабое место, свой внутренний демон, которого приходится кормить. И в обмен на это Брут действительно был готов выложиться на полную: дать всё, чего бы архонт ни попросил, встать в любую позу, в которую он прикажет, и смотреть такими глазами, какими ему нравится. Это была высшая точка. Брут взвизгнул, содрогнулся в чужих руках, чувствуя, как всё внутри становится изумительно тёплым. Пальцы стискивали диван ещё с минуту прежде, чем он осознал, что всё кончилось. Эти руки, что образовали вокруг клетку из блаженства, не отпускали даже душ принять. Брут прильнул к нему, своему покровителю, и закрыл глаза, чувствуя, как время останавливается. Вокруг царило блаженное тепло. В коленях — дразнящая дрожь. В голове — пустота, а по телу — жжение. Он в самых надёжных руках на свете, он готов их любить и готов им отплатить. — Иди сюда, Брут. Иди ко мне. Не больно? Не ранил? — и, уловив в ответ лишь бессловесный качок головы, Тесей негромко усмехнулся, прищурив глаза в какой-то совершенной, нечеловеческой нежности. Пальцы ласково пробежались по взмокшему виску, а следом на том же месте отпечатался поцелуй. Это всё ещё было дико. Тесей целовал его. На самом деле целовал, как целуют любимого мужчину. На всё остальное, впрочем, Бруту потребуется меньше времени, в его внутренней системе поцелуй был куда интимнее секса, — Славно. Никогда не бойся сказать мне, если что-то не так. А теперь, прости, но тебе придётся вернуться домой. В будущий раз у нас будет больше времени, но сейчас мне нужно вернуться к работе. Ну всё, полно, вставай. Ты ведь понимаешь, ты всегда понимаешь. Верно? Быть может, Брут хотел бы остаться. Полежать вот так ещё чуть-чуть, совсем немного, замереть в этом мгновении, чувствуя, как волны блаженства и нежности накатывают одна за одной. Ещё немного погреться в его лучах. Но Тесей был прав — Брут отлично знает, что так надо. Едва ли как он заставил себя встать на дрожащие ноги и сфокусировал взгляд. Пора вернуться в реальность. Брут озарил своего Правителя лучистым влюблённым взглядом, чуть заметно прищурился и мурлыкнул. — Разумеется, понимаю. До встречи, мой архонт. С тех пор изменилось, наверное, вообще всё. Только слепец, пожалуй, не заметил бы то, как стремительно после этого дня Правитель преобразился, помолодев за считанные дни лет на десять-пятнадцать. Как запружинила походка, как окрасился теплом прищуренный хищный взгляд, внимательный и цепкий к любой детали, что попадается на глаза. Насколько несоизмеримо чаще на смурном тяжёлом лице стала появляться улыбка, открытая и живая, как бывает от хорошей крепкой шутки. И, разумеется, лояльнее к остальным Тесей стал почти что вдвое — внутренние процессы ожили и задвигались, как кровяные клетки в артериях. Всё больше проектов получало зелёный свет, всё чаще раздавались панибратские рукопожатия, так смущающие Афину и окружающих её глупеньких лаборантов, а рокочущий смех иногда так зычно отзывался в коридорах, что у Брута даже покалывало на кончиках ушей восторгом. Тесей почти не выпивал, порой не стеснялся веселиться и подшучивать над окружающими, а его верный секретарь в ответ лишь измученно вздыхал, похоже, уже сделав для себя выводы. Надоело ему, должно быть, слушать из раза в раз, как снова и снова шипит включающаяся шумоизоляция через стенку. Впрочем, что думал обо всём этом Сенека — никто не знал, его воспитание не позволяло. Бруту же было всё равно, кто и что думает. Сам-то для себя он уже точно всё решил, увлекшись этим удивительным романом, словно дрейфом по бушующему игривому морю. Брут никогда не видел моря, и сравнить получалось лишь по наитию и изрядной силы воображению. Оно ёмкое, могучее и прекрасное в своём всесилии. Да. Идеально. Впрочем, Тесей, который, кажется, собирался держать их общие встречи в тайне, делал будто бы всё, чтобы разоблачить мальчишку перед его окружением. Нескромные благости посыпались буквально с небес. Начал он, как и полагается, с самого дорогого и сокровенного — Института. Добро получали почти все проекты, а новое оснащение приходило, едва ли на него успевали подать запрос. Афина хваталась за голову, Икар неподатливо хмурил брови, не узнавая своего названого отца, а другие просто не жаловались. Премии, дополнительные бюджеты и всяческие преференции рушились на них, словно магический дождь, и только лишь Брут, казалось, ничему-то не удивлялся. Лишь чуть смущённо отводил глаза, переводя всё в шутку. Потом коснулось и остального — любимых салонов, спортзалов и даже драгоценного ателье Ариадны. Двери стали распахиваться перед Брутом по щелчку пальцев, и было в этом, признаться, что-то до одури смущающее. Архонт не скупился на внимание, как косвенное, так и совершенно прямое, и второе было гораздо, гораздо приятнее. Всё чаще острый силуэт скрывался за беспросветными дверями рабочего кабинета архонта. Всё чаще в случайном порядке исчезал из лаборатории. Регулярным гостем на столе Тесея стали любимые сладости юного фаворита — небольшие пирожные с чёрной вишней и ромом. Те, что пропитаны так сильно, что могут потечь по губам, и Брут вовсе не помнил, когда рассказал ему о них. Подбривая перед зеркалом виски до безупречного состояния, он порой впивался в себя жадными глазами и задавался вопросом — неужели всё, что происходит, правда? Жизнь не водит его за нос, всё это не слишком прекрасный сон? И тут же одёргивал себя, ведь нельзя сомневаться в воле Тесея. Да и не хотел он, откровенно говоря, сомневаться. В конце концов, кто не захочет быть по-настоящему особенным? Жизнь стала похожей на сверкающую сказку без даже намёка на проблемы. Время потекло бесконтрольно, месяц за месяцем, скомкавшись в год чистой сладости. Брут находился рядом всё чаще, вёл себя всё смелее, прибегал по первому требованию, по щелчку, по негромкой вибрации браслета. Оставлял ради этого любые возможные дела, всякий раз неловко отнекиваясь от вопросительных взглядов Икара. Отдавал всё, что требовалось, и сколько требовалось: слов, времени, тела или разума. Последнее было самым приятным. Брут хорошо видел знаки. И потому прекрасно видел, с какой охотой порой Тесей поручает ему задачки из жизни города. Как зачарованно смотрит на работу юного мозга в новой области, и как светится, когда у Брута что-нибудь получается. Быть может, обучает? Готовит для чего-то? Нет, в эту сторону даже фантазировать Брут сам себе запретил, такие фантазии только развращают и без того не самую невинную голову. Тесей советовался о мелочах, которые с каждым разом становились всё серьёзнее и важнее. Давал с каждым разом всё более непростые задачки, разжигая пламя для их решения — и по праву сиял от гордости, когда мальчишка справлялся, раскалывая городскую неурядицу, как орешек. Интересовался его мнением. Поощрял, ласкал и купал во внимании, словно в самом лучшем игристом. Ради его взгляда, полного бессловесного одобрения, ради панически острых бабочек в животе, что разлетались внутри от его мягкого «до чего же ты умный мальчик», можно было, пожалуй, чем-нибудь и пожертвовать. Например, парой походов в клуб или очередной дурацкой вечеринкой. Пусть и не сам, но довольно быстро Брут добрался до важной мысли: внимание архонта просто неприемлемо разменивать на всякие мелочи. На выпивку, случайные связи и малозначимых знакомых, которые сегодня есть, а завтра нет. Хватало, как правило, лишь нескольких мягких слов Тесея, а порой лишь одного выразительного взгляда, чтобы перечеркнуть весь внутренний календарь. Брут просто не хотел ничего менять. Не хотел раздавать другим своё время, ведь его всегда можно отдать архонту. Он вычёркивал из головы эту чушь со спокойной душой, особо ни о чём и не жалея. Еженедельная йога? Легко перенести на другой день, а потом снова. Совместный поход в спортзал вместе с Лией? Прости, дорогая, давай в другой раз. Воскресное утро в тихом одиночестве в любимой кафешке, где кофе пусть и синтетический, но всё ещё вкуснейший в городе? Нет, у тебя нет столько времени, в следующий раз. Исключением был, разве что, Институт. Стремление своего фаворита к науке Тесей лишь поощрял, пусть порой и закатывал глаза в недовольстве: опять к Икару, верно? Впрочем, всегда моментально смягчался, снисходительно и любовно одаривая на дорожку поцелуем за ухом, да таким, что от восторга немели ноги, а отпечаток оставался на весь день. — Смешно сказать, на что ты разбазаривал своё время, Брут. — качал он умудрённо головой, позволяя фавориту склониться над моделью города перед собой. Тесей держался за спиной, вложив ладонь Брута в свою, направляя каждое его движение, и влюблённо смотрел, как мальчишка взращивает под пальцами модель нового блестящего здания, — А всё-таки ты слишком молод, чтобы грамотно фильтровать окружение. Видишь ли, далеко не все люди достойны твоего времени и ресурса. Такому талантливому мальчику, как ты, ни к чему все эти случайные персонажи. Они лишь отнимут твой ресурс, а взамен ничего, кроме пустых сплетен, не дадут. Зачем они тебе нужны? В конце концов, я могу ответить на все твои вопросы. — Бесспорно. Признаюсь, близких друзей у меня почти совсем нет. В плане, кого-то по-настоящему близкого. Кому можно рассказать что угодно. — пытливым взглядом пробираясь между зданий и кварталов из неонового света, Брут увлечённо фантазировал, ища способ разгрузить во-от этот вредный транспортный узел. Из-за него непростительно много людей вечерами всюду опаздывали. Та ещё задачка. Впрочем, между темами он переключался легко, и почти сразу не смог удержаться от тёплой улыбки. Ведь перед глазами тут же встало это вечно хитрое, прищуренное, но очаровательное лицо, охваченное тёмной смешной чёлкой. Яркий солнечный лучик, сотканный из хаотичных идей. Тот, что недоуменно хмурится, когда в очередной раз лучший друг убегает из лаборатории в спешке, торопливо бросив: «Завтра доделаем!». На секунду укололо совестью, снова, уже не впервые. Жаль, что нельзя рассказать Икару. Жаль, нельзя поделиться с ним даже крохой собственного упоительного восторга. Он навряд ли понял бы, но уж точно перестал волноваться, у них всегда было именно так. У них никогда не было тайн. Брут коротко вздохнул, вернув развязку в прежнее дурацкое положение. Никак не давалась, — Кроме, разве что, Икара. Вот он был рядом, сколько себя помню. С того дня, как я поступил в приют. А может, это Брут был рядом. Неважно это, наверное. Важно то, как еле заметно голос Тесея отдал надтреснутостью, словно вдруг некстати пронеслась острая боль в горле, и тут же стихла. Тёплая рука легла Бруту на талию, чуть заметно сжав. — Икар, разумеется. Куда же без нашего народного героя. — и тут же улыбнулся, видимо, вспомнив, как совсем недавно делился своим планом наградить его званием почётного гражданина. Пусть ещё очень нескоро, у этого плана были лишь намётки, но всё же. Только с Брутом архонт поделился этим планом, между делом, "когда-нибудь", а сам виновник торжества пока что и знать ничего не знал. Приятно всё же было устраивать ему сюрпризы, — Ты обязательно расскажешь мне об этом побольше. Я всё же непростительно мало о тебе знаю. На самом деле, Брут слукавил. Хотя бы потому, что близким другом он считал Лию. Уже и не помнил он, насколько давно красивая элитарная девочка с ссадинами на коленях, сбитыми где попало, вошла в их жизнь, но это был явно потрясающий день. Похожи они двое были порой настолько, что незнающий человек мог бы счесть их братом и сестрой — вот настолько порой совпадали их маленькие интересы. Нет, от науки Лия была далека, как Плутон, и едва ли стремилась лезть в эту нишу. Но кому Брут докладывал обо всех самых смачных сплетнях из клубов, куда ей по статусу невесты вход заказан? Кому шёпотом рассказывает, в чём вчера была на закрытой вечеринке Медея, с кем в туалете «Сокровищницы» на прошлой неделе переспала её закадычная соперница Талия, и кому не посчастливилось стать жертвой издевательств Орфея. Они подкрашивали друг другу глаза умелыми руками, смеялись над общими шутками, играли в видеоигры, и порой шутя обсуждали Икара — камень преткновения в их похожих жизнях. Лия готовилась к замужеству, и, кажется, всё шло гладко — приготовления намечались через три месяца, когда Институт закроет текущий объёмный проект. Брут не знал, почему его так это тревожило. Ощущение, что после их свадьбы прежним уже ничего не будет, иррационально прокрадывалось в голову, мешая радоваться за немногих близких себе людей. Его устраивал этот подвешенный момент. Вот бы они всегда оставались в этом своём «почти женаты"-состоянии. Это было невозможно. — …вот я и подумала, почему бы и нет? В конце концов, он сам тебя пригласил. Ты же знаешь, у Филоктета вечеринки всегда с размахом. — то, как ритмично и жёстко она резала цветные кубы, что летели на неё в очках дополненной реальности, не могло не внушать восхищения. Меткая рука не совершила ни одной ошибки, хотя говорила Лия вообще о другом. Двигалась технично, а джойстиками разила, словно всамделишными ножами, на зависть любому из Изгоев. Брут ничего не знал о них, но заочно считал дикарями, недостойными слишком долгих мыслей. Его это попросту никогда не касалось достаточно, — Да брось, Брут. Тебя уже везде хватились. Ты совсем не появляешься ни в «Сокровищнице», ни в «Нарциссе», да даже у Эхо клубную карту не продлил. Мы по тебе соскучились, если вдруг хочешь знать. Раньше бегали с тобой в зале, йогой занимались, а теперь тебя днём с огнём не сыскать. И не только я так считаю, между прочим, Икар уже на себя не похож, всё думает, что с тобой творится. Глупышка. Очевидного не замечает, что в сыновья не просто так назначили только его. Боюсь, если скажу правду, это разобьёт ему сердце. Казалось, даже не снимая очков, она отлично знала, какое выражение лица сейчас состроил Брут, осознавший, что эта хищница раскрыла его без единого лишнего слова. Впрочем, секреты Лия всегда хранила прекрасно, просто любила поблефовать, а вот водить за нос Икара было уж очень неприятно. Он ведь беспокоится. Замечает мелочи, что изменились между ними. Улавливает чужой парфюм и исчезновения по неизвестной причине. Замечает невыходы на работу, нетронутые банки энергетиков, пятна тональника там, где прежде его никогда не было. Решить бы это как-нибудь, чтобы никого не обидеть. Хотя, признаться, в одном Лия уж точно была права — давненько он не выбирался куда-нибудь, чтобы хорошенько потусоваться. С Филом они дружили со дня обретения золота, и не явиться на его день рождения было бы просто неправильно. В конце концов, сегодняшним вечером Тесей освободил его от посещения, сказав, что будет работать до самого сна. Разве будет кому-то плохо? Брут всегда сглаживал углы достаточно, чтобы никого не задеть и выскользнуть с наименьшими потерями для всех. Теперь задача казалась легче лёгкой, почти невесомой. Он снял с себя внезапно потяжелевшие очки, отрезав себя от надоедливых цветных кубов, и встретился с Лией укоризненным, но по-дружески тёплым взглядом. — Ты меня убедила. Но, прошу, ни слова Икару. Я дал обещание не болтать, надеюсь, ты меня поймёшь. — ему и правда следовало как следует разрядиться и сменить обстановку хотя бы на одну ночь. Перемигнуться со всеми, по-дружески выпить и покуролесить так, чтобы весь Полис стоял на ушах, а наутро Деметра могла говорить лишь об этой вечеринке. Да, это то, что нужно. Ему этого определённо не хватало, — Так и быть. Сегодня вечером у Филоктета. — Имей в виду, что соблазнов там будет немало. Будь аккуратен, а то потом не расплатишься. И вовсе не перед Филом. — мурлыкнула Лия в ответ, аккуратно пересобирая волнистую русалочью причёску после виртуальных очков. О нет, болтать она не собиралась. Лишь слегка припугнуть, да привести в чувства. Уколоть, да так, чтобы невзначай заболело, — Так что смотри, будь умницей. И не напейся. Брут напился. Едва ли сам помнил, как сорвался в бездну после первых крепких дружеских объятий. Первых возгласов восторга, что озарили пентхаус после его появления на пороге, первого звона бокалов с розовыми напитками друг об друга. Показалось, что стоило ему вернуться ненадолго в эту громкую воронку из светомузыки, развлечений и человеческой суеты, как с тела сползли невидимые сети. Лёгкие, но стягивающие в плечах, что вдруг так разболелись от алкоголя. Он помнил, как хохотал, как рассыпался в поздравлениях, тостах и песнях, как танцевал с кем-то, кто попадался под руку, как сбрасывал один за одним чьи-то вызовы, что отзывались вибрацией на руке. Как плывущими от алкоголя пальцами отключил синхронизацию смартфона с браслетом, чтобы не доставали до утра. Как жалел, что Икар больше на такие тусовки не ходит — а ведь первое время было так весело. Бывало, выпивали крепко, а потом могли выйти на балкон, да обсуждать первое, что подвернётся разуму: то, сколько человеческих знаний было утеряно безвозвратно, сколько имён носила их земля до войны, или, например, бесконечные космические просторы далеко над Куполом. Они дополняли слова друг за друга, обнимались и хохотали, а потом бедолага Икар всегда где-нибудь засыпал, свернувшись в клубок. И его надо было охранять от вандализма в любой форме — золотая в буквальном смысле молодёжь Полиса не щадит никого в своих хаотично-злых шутках. Сегодня Брут был один, не искал одобрения, не искал похвалы и дешёвых связей, лишь дружеского смеха и болтовни заплетающимся языком обо всём. Пурпурно-синий свет сплетался в глазах с музыкой, чужими смешками, танцами и стонами, превращаясь в приятную какофонию, пиджак остался на одном из просторных диванов, а время плыло медленно, словно нарочно затягивая проклятую ночь. Брут позволил себе расслабиться. Пусть и без никого. — С ума сойти, Фил, а разве не ты первый начал меня в тусовку вводить? Как сейчас помню! Чёрт, да мне ж было всего шестнадцать, а ты не постеснялся с малявкой возиться! Да ещё и вчерашним сиротой. — стройный высокий именинник, обладающий благородными чертами лица и весьма блядским — ох, какое недостойное слово — темпераментом, сегодня был обречён стать жертвой опоенного вдрызг товарища. Впрочем, не потому ли они и дружили, что имели в этом темпераменте нечто общее? Кажется, Фил убедил его, что нужно выйти на улицу и покурить, хотя Брут в упор не понимал, почему в этот раз нельзя с балкона. Всяко ведь не настоящий табак, лишь испарительные системы. Скоро шум вечеринки остался позади, сменяясь оглушительной тишиной холла, — А теперь, не верится, тебе уже двадцать пять! Ох, надо видеться почаще. А на лицо ничуть не изменился, ты только это, инъекции раньше времени ставить не начинай, а то будет только хуже, клянусь, не надо… — Вот он. Я его привёл. Прошу прощения за беспокойство. — свежий воздух смешался со встревоженным строгим голосом Фила, не давая даже понять, что происходит. Мысли двигались вперёд тела, и лишь когда незнакомые руки двух медных мужчин из личного конвоя архонта, вцепившись в Брута покрепче, усадили того в до боли знакомую машину, до него наконец добралось понимание. Сквозь тяжёлую пелену опьянения Брут накрепко вцепился в браслет, даже не подумав спросить, куда его повезут, а подлая фигура именинника осталась за открытым окном машины, — Доброй ночи, Брут. Число пропущенных вызовов, что отразилось в браслете, когда мозг Брута возобладал в попытке восстановить синхронизацию, не умещалось в голове с первого раза. Тесей искал его. О, Логос, ещё как искал. То ли переменил свои планы, то ли захотел видеть в срочном порядке — но искал. А Брут не вышел на связь, сбрасывая раз за разом вызовы, а потом вовсе исчез без следа, отключившись где-то неизвестно где. Леденящий ужас выбил назойливый алкоголь из головы всего за минуту, почти тут же выветрив его в открытое для сквозняка окошко. Время в пути просвистело порывами тёплого ветра на лице, и в следующие секунды он уже стоял у дверей кабинета. Конвоир постучал вежливо, почти испуганно, а из-за двери в тот же миг откликнулся неестественно спокойный голос Правителя. — Войдите. — Тесей стоял напротив панорамного окна, охваченный режущими тенями полумрачного кабинета. Руки скрещены на груди, брови сдвинуты в немой обиде и, страшно сказать, разочаровании. Обернулся он и то не сразу, уделив пару секунд болезненной театральной паузе. Обвёл покачнувшегося предательски Брута дробящим взглядом, и почти тут же мягко скомандовал конвоирам, замершим без своих задач, — Спасибо за содействие, господа. Дальше мы разберёмся сами. Свободны. Двери сомкнулись, а издевательский голосок Фемиды оповестил о том, что теперь они ещё и заперты. Тяжёлый, свинцовый, ввинчивающий в пол взгляд архонта не отрывался от Брута ни на мгновение, словно выжидая, когда тот наконец-то примется за оправдания. Когда взмолится, когда сделает то, что должен. Шаг, второй, снова эта невыносимая львиная походка, заставляющая замереть, словно лань под дулом охотника. В голове роились жужжащие вопросы. Насколько он разочарован? Сильно ли? Просто обижен или уже ничего не поправить? Насколько всё серьёзно, как критично Брут подвёл его? Что нужно сделать, чтобы спасти ситуацию? На что Брут способен ради этого? Неважно. В любом случае, прямо сейчас он сгорал от стыда, самого, пожалуй, сильного за всю свою жизнь. Такого, от которого хочется исчезнуть на время, провалиться сквозь землю, лишь бы не чувствовать. Почему только золото вообще его позволяет? Вот бы подрихтовать, вот бы сузить, да не положено. — Стыдно? — одно слово прогрызает насквозь грудь Брута, добирается до сердца и обнажает его на обозрение Правителя. Одно слово. И в самую точку, без промаха. Впрочем, ответа Тесей как будто не ждал. Пытался вытянуть его из взгляда, неловких пьяных движений и полных ужаса повадок. Едва заметно усмехнулся вдруг, удовлетворённо, даже как будто нежно, и приблизился. Голос принялся пробираться прямо в мозг, отпечатываясь между извилин своей мудрой спокойной властью, — По глазам вижу, стыдно. Ещё как стыдно. До чего же ты пьяный. Мне пришлось напрячь Филоктета, чтобы он согласился оставить собственное торжество ради того, чтобы вернуть тебя домой. На счастье, он оказался очень сознательным юношей, за что грех не быть благодарным. Но я хочу кое-что прояснить между нами, Брут. Если ты хочешь, чтобы всё оставалось, как прежде, запомни-ка для себя пару правил: прежде, чем идти в подобное злачное место, ты всегда спрашиваешь меня, и, что много важнее, никогда не остаёшься без связи. Я должен иметь возможность найти тебя всегда, мой мальчик. В любую минуту. Ты меня понял? — Этого не повторится, Тесей. — ох, как же омерзительно робко это прозвучало. Язык заплетался, а губы так паршиво ворочались, что даже страшно стало. Тело отказывалось поспевать за разумом, такие моменты Брут предпочёл бы пережить в своём доме, но никак не перед своим Правителем. Не перед Тесеем. Стыдно. Ужасно стыдно, до покраснения в ушах и свернувшегося в трубочку желудка. Стыдно потому, что нарушил правила, потому, что попался с поличным, потому, что пьяный, и потому, что Тесей не злится. Правда, совсем не злится, лишь разочарован в тебе, прежде таком идеальном, таком подходящем, таком любимом. Поймав его взгляд наконец, Брут вложил все свои силы, чтобы суметь снова заискивающе, очарованно и трепетно заглянуть точно в глаза. Нарочито невинно, влюблённо, как дети смотрят в рот учителю. Этот жест всегда задевал внутри архонта какую-то особенную, натянутую струну, — Прошу, простите меня. Я оправдаю любые ваши надежды и больше никогда так с вами не поступлю. Последнее, чего бы я хотел — это заставить вас волноваться. Мне слишком дорого наше с вами общее время. Я не позволю себе променять его на...что бы то ни было. Пожалуйста, архонт. Пожалуйста. Всё замолчало на несколько мучительных секунд, что внутри Брута длились вечность. В глубине, словно в самом желудке, остро тикали часы. На мгновение Тесей замер, не умея, кажется, отвести взгляда от кроткого, извиняющегося, влюблённого мальчишки напротив себя. Сработало. Жёстким касанием архонт снова схватил своего фаворита за подбородок, неслышно велев замолчать. Большой палец проник в раскалённый рот сквозь тонкие искусанные губы, толкнулся вглубь, обведя неряшливым властным жестом влажный язык. В этот момент с души рухнул камень: Брут отлично знал, что его простили. Знал, что от него требуется прямо сейчас. Чтобы полностью захватить желанное внимание архонта снова. Чтобы сгладить острые углы разочарования и вновь стать любимым. Чтобы всё снова сверкало и не приносило никаких проблем. — У тебя будет возможность извиниться, мой мальчик. Слушайся меня, и всё будет в порядке. — и, вдоволь насладившись скомканным желанием, что сочилось сквозь пелену алкоголя из глаз фаворита, Тесей отдал приказ, — Вниз, Брут. На колени. И Брут обрушился на пол, словно ждал заветного приказа всю жизнь, не отведя заискивающего сверкающего взгляда ни на мгновение. Крепкая рука нырнула в волосы, готовясь управлять. Рот послушно раскрылся в пьяном ожидании — он хорошо знал, чего стоил и чего заслуживал, так напугав своего Правителя. Брут готов был на всё пойти, чтобы снова стать тем самым заветным «хорошим мальчиком». И он пойдёт.