Один догадливый мальчик

— Безусловно, архонт. Да. Разумеется. Конечно, всё будет сделано в срок. Да, и это тоже. Конечно, мы ускорим разработку «живого бетона», если это необходимо. А что насчёт распоряжения, что вы дали на прошлой неделе? А предыдущего? Всё в силе? Всё-таки, с таким количеством задач, мы это…нет, мы справляемся, но… Вечеринка у Филоктета имела свои последствия, это было предсказуемо. Последствия самые разные. Начиная с того, что теперь на любую тусовку следовало отпроситься, без разрешения теперь никак. Больше того, если вдруг посреди клуба услышишь вибрацию на руке — в тот же миг возвращаешься в мягкие руки Правителя. Довольно быстро Брут бросил такие вылазки и перестал появляться среди осуждающих, ядовитых взглядов золотой прослойки: разве расслабишься, если то и дело ждёшь свистка? Вряд ли. Да и сплетни на таких вечеринках поползли самые разные, видимо, Филоктет всё-таки не удержал от болтовни свой длинный бескостный язык. Впрочем, плевать, ему же хуже. Конечно, думал Брут теперь, подкрашивая след на шее: речь же идёт о Правителе. Должна же у тебя быть своя голова на плечах, нельзя так волновать его, нельзя подводить, нельзя пренебрегать. Это не случайная связь и не девушка на месяц. Это другой уровень. Ничего сложного в том, чтобы быть на связи, нет. Это немного, совсем немного в сравнении с тем вниманием, что тебе уделяют, так что не забывайся и делай, что велят. Брут всё контролировал и всё понимал. Он ведь умница. Он всегда понимает и всегда всё осознаёт. За это его и ценят, и именно это всегда было его главной отличительной чертой. С ним всем удобно. Он прекрасно знал, почему вдруг поведение архонта стало таким непредсказуемым. Брут любил рационализировать. Находить объяснения поступкам, проводить цепочку от одного к другому и получать закономерности. Всему находить смысл и понятный логичный мотив — после акта непослушания Правитель хочет утвердить свои позиции, это нормально, он любит, когда всё под контролем. Это было работой Брута и его стилем жизни, разбираться в других. Правда, границы это поведение переходило, кажется, вообще любые. Тесею не была свойственна взбалмошность, но во всём, что касалось юного фаворита, он вспыхивал почти мгновенно. То явится в лабораторию настолько поздней ночью, что даже Икара уже удалось спровадить. Зачем? Чтобы грубо, властно и громко трахнуть его на испытательном полигоне. Вжимая в холодную стальную стену головой и наслаждаясь разлетающимися под высокими потолками вскриками. То вдруг с йоги заберёт на личной машине, чудом избежав — а может и нет — острого взгляда Лии. Кажется, ей хватило такта нарочито долго смотреть на блестящее украшение в одной из соседних витрин. Или, быть может, совершенно нескромно прямо под дверь закажет новый костюм — перламутрово-блестящий белый комбинезон, расходящийся послушно лишь одной незаметной молнией на груди. Мягкий и шелковистый, одно удовольствие прикладывать к телу. А порой, бывает, позволит поглазеть на экклесию по городским вопросам и, улучив момент, вдруг как сожмёт всей ладонью за мягкое место, да так, что чувствуется каждый палец. Прочие участники, главы разных бюро и отраслей совещаются над моделью города по какому-то вопросу, а ученика Правителя в это мгновение на грани разоблачения жарко целуют в шею. Брут дёргается от этого всем телом, словно от судороги, замирает и силится не издать ни единого звука, чтобы не нарушить кошмарно тонкой деловой тайны. То, что он вообще здесь присутствует, не иначе, как чудо — чудо, достойное подозрительно острого вгляда Афины. А уж о том, сколько раз его впопыхах выдёргивали с рабочего места, вспоминать было страшно. Неважно, по поводу или нет, но краснеть приходилось из раза в раз за собственную ненадёжность. Тесей судорожно фиксировал своего фаворита на месте так, как умел. Не убегай, не извивайся, не шевелись. Будь рядом, вздрагивай от прикосновений и принимай. То и дело ставил Брута в неловкое положение, обжигая и волнуя. Оставлял метки, напоминал о себе и незримо присутствовал везде, куда бы тот ни пошёл. Ноющее порой тело плохо слушалось при попытке подлезть под рабочую панель в поисках утерянного проводка или чипа, а тональника на яркие следы на шее понемногу переставало быть достаточно. Икар косился, бессловесно задавая вопросы. Брут лишь поднимал воротник повыше. Брут соврал бы, если бы сказал, что такое отношение его не будоражит. Соврал бы бессовестно, нагло и бессмысленно — его давно так сильно не обожали. Подумать только, тешилась гордыня, одной его скромной персоны оказалось достаточно, чтобы неколебимый, загадочный архонт позволил своему щиту треснуть. Это щёлкало в его сверкающем помутнённом разуме взрывной карамелью. Адреналин закипал в крови от каждой такой выходки, послушно и закономерно, бил в голову исподтишка и заставлял терять на время весь свой хвалёный рассудок. Мысль о том, что весь этот хаос воцарился лишь потому, что архонт не желает его потерять, пленял и толкал упоенного Брута на всякое. Ведь в рот заглядывать он умел мастерски, что есть, того не отнять. Он умел многое. Умел замирать в почти пьяном восторге, лишь только услышав заветный смех где-то через стенку. Оказываться за спиной Правителя после трудного дня, нежно беря в тонкие пальцы натруженную властью уставшую шею. Расслаблять, слушать, поддерживать и утешать, если считал нужным. Умел порой нарушить личные границы Правителя так тонко и бережно, что никто не осмелился бы наказать или поймать за руку. Прикоснуться при других, невзначай, всего-ничего, к пальцам, плечам или бедру под плащом — но достаточно, чтобы Тесей в тот же миг обрёл второе дыхание. Преданно смотреть в глаза, открываясь и демонстрируя: всё в порядке, я не боюсь, я полностью вам доверяю. Говорить порой такое, что даже у Правителя могли покраснеть уши, словно у юноши. После трудного дня похищать из пальцев бутылку с тоником и неосторожно напиваться вместе без всяких стаканов. Нашёптывать в уши волшебные мантры: вы справляетесь, у вас всё хорошо, вы сильны и всё контролируете, вы прекрасны, я обожаю вас, мой архонт. Улыбаться сиреной, забираясь на колени первым, а потом — податливо стонать, прося о большем в самых красочных словах. В конце концов, Тесею ведь тоже нужно расслабиться. Он ведь тоже наверняка устаёт вечно нести груз власти, тоже хочет чувствовать себя желанным и любимым. Почти наверняка он, дитя войны и сурового костлявого выживания, нуждается в этом больше других. Так думал Брут, прикладываясь к горькому спиртному чаще и чаще, ведь знал, как веселит Тесея, когда поддатый, гибкий и разговорчивый. Всякий раз смурные серые глаза вспыхивали по щелчку, а сдержанная улыбка превращалась в живую, и это было приятно настолько, что повторять цикл хотелось бесконечно. За Брутом охотились, его подкарауливали, на него нападали, как на ничего не подозревающую дичь среди пустоши — а потом любили, ласкали и купали в особенной форме внимания. Эта игра затягивала даже неприлично. Она была лучше любых праздничных тусовок с чужими, по сути, людьми. На неё стоило обменять многое. И, разумеется, опытный разум Брута быстро сложил два и два, как только завидел новенький стол в рабочей зоне Правителя. Абсолютно, интригующе глухой, матовый, из толстого белого пластика, он не давал ни единого шанса рассмотреть то, что творится в ногах владельца. Только дурак не поймёт, для каких таких изысканий не склонный к переменам Тесей вдруг решил сделать перестановку. Привезли его совсем недавно, буквально позавчера — а сегодня Брут уже сидит у архонта на коленях, обнимая крепко за шею. Упирается в стол спиной и чуть томно смеётся, чувствуя под своим воротником колючие мокрые поцелуи и пылкие слова: «Чудесный, ты просто чудесный мальчик». Щекотно. Рядом сверкает рабочий планшет для видеосвязи, великолепная модель Полиса переливается в своём молчащем шаре, а рабочий день постепенно подбирался к логическому завершению. Сегодня Брут явился сам, самодовольно минуя сердитый взгляд Сенеки, и встретили его жадной очарованной улыбкой. По комнате летали искры. Никто не желал ждать. Тесей торопливо и бархатно хвалил его за расторопность, и лишь чужие шаги, раздавшиеся где-то в коридоре, велели оторваться друг от друга. Одного тяжёлого, мутного взгляда хватило, чтобы Брут послушался. Озарив всё вокруг лукавой улыбкой, он сполз вниз так стремительно, словно только приказа и ждал. О да, Брут хорошо научился слушаться и понимать настроение Правителя без лишних слов-костылей. Лучше, пожалуй, не мог никто. Молодец, малыш, можешь собой гордиться. Определённо, твоего места под солнцем никто не отнимет. Удобнее тебя во всём Полисе не найти, можешь быть уверен. Сколько прошло времени с той минуты? Ох, едва ли вышло бы вспомнить. Брут был занят. Слишком занят, чтобы контролировать то, кто и зачем является на ковёр архонта. Кажется, это был Идума, глава недавно открытой психиатрической отрасли. Она нужна для работы с теми, у кого так или иначе сбоит браслет. Не суть. Наплевать. После него была Логика, а потом — кто-то ещё. Упоенный Брут напрочь сбился со счёта в туманные вечерние часы. — Естественно, в силе. Уверен, вам по плечу подобного уровня многозадачность. Особенно тебе, Икар, ты ведь у нас всамделишный гений. — раздалось над головой довольным хриплым голосом, невзначай, но совершенно специально перебивая неровный поток мыслей Брута. Всё же это было очень неправильно. Слишком коробила сама мысль, что прямо сейчас с полумрачным кабинетом на связи Икар. Кажется, Тесей позвонил ему сам, выдернув из привычной среды полёта научной мысли. Велел предоставить отчёт. Что-то спрашивал. Какие-то мелочи, что можно было спокойно отправить на почту, совершенно не стоящие времени их обоих. Внутри Брута бурчало едва заметное негодование — зачем это? На что он испытывает мальчишку под своим столом, на сосредоточенность или преданность? Снова проверяет границы дозволенного? Зачем, если год тому назад Брут самолично вручил этому человеку ключи от всего себя? Тесею можно всё, и это не секрет, так зачем же? Ох, несчастье. Стройный силуэт в голубом комбинезоне сам вставал перед глазами подневольно, Брут слишком хорошо воображал его: Икар сидит, чуть ссутулив спину, за своим захламленным столом. В зоне видимости камеры еле как прибрано для приличия, но вокруг — ад любого уборщика. Наверняка хмурит брови, как всегда при разговоре с высшим чином. Сосредоточен. Взволнован. Прекрасен в своей смурной работе мысли. Что-то смешком ёкнуло внутри, в желудке — подумать только, лабораторный стол Икара тоже совершенно глухой. Если, конечно, не считать самодельную дыру для вывода проводов. Отзвуком легли на плечи его руки — мягкие, но с кучей засечек. Ногти изранены вечным покусыванием. Интересно, а сумел бы Икар сдержаться, окажись он вынужден говорить о важном с таким сюрпризом под своим столом? Глупости. Впрочем, Тесей тут же позаботился об том, чтобы эти самые глупости из головы вышли сами. Чтобы на них просто не оставалось времени. Ох, должно быть, за одну только эту дурацкую мысль он бы тут же указал Бруту, где его место. Одна нога удивительно бодро перекинулась на другую, образовав вокруг головы мальчишки треугольник-клетку. Под пальцами проскользила жёсткая ткань брюк. Тесей слегка надавил, велев взять поглубже, заставляя неслышно захлебнуться собственной слюной и забыть нахрен о моральной стороне этого звонка, а в идеале — и об Икаре в принципе. Тот заёрзал в неуверенных нотах протеста, но толку было мало, получалось лишь молча сглатывать, наращивая глубину. Стыд смешивался с похотью в нездоровых пропорциях, но пока что Брут справлялся, — Думаю, ты меня хорошо понял. В кратчайшие сроки. У Института в ближайшее время будет очень много работы. Свободен. — Вы просили быть честным с вами во всём, когда брали нас под опеку, Тесей. — и вдруг голос, доносящийся робко и как будто бы дежурно, неожиданно сменил тон. Икар зазвучал серьёзно, даже слишком, будто переходя в совершенно другую плоскость беседы. Стало чуть громче, видимо, архонт прибавил, чтобы и под столом было слышно. Думать не получалось. Даже дышать выходило едва-едва. Глотка горела, в неё проталкивались беззвучно и бесцеремонно, а глаза закатывались куда-то к самому мозгу. В пятки упирался глухой белый пластик новенького стола. Язык распластался по члену безобразно, желая захватить побольше, а слюны стало в один миг так много, что мелкими прозрачными струями она потекла наружу. На подбородок, шею, новенький перламутровый комбинезон и, наконец, на пол, оставаясь на нём мутными грязными каплями. О Логос, это что-то почти животное, настолько развратно и грязно выглядит, должно быть. Как хорошо, что Икар сейчас сидит в своей лабе, не имея ни малейшего шанса увидеть его таким. Безобразным, извращённым и покорным настолько, что его уложенная голова взорвалась бы. Заглатывающим чужой фактурный член так влюблённо, жадно и старательно, как, казалось бы, не положено уметь научному сотруднику. Лучше всех этих, как выражается Лия, «технических штучек» Брут умел лишь одно — подчиняться. И Тесей оценил это по достоинству первым. Оценил покорность, виноватый мутный взгляд снизу вверх, приоткрытый в ожидании и жадно сглатывающий рот с тонкими губами, погрызенными от нервов. Оценил желание загладить никчёмную вину после вечеринки, податливость и влюблённый туман в глазах. Оценил настолько, что не сумел оторваться. Теперь Брут учился. Учился отсасывать мягче, глубже и техничнее. Бросать в нужный миг пылкие взгляды, полные жгучей нежности и обожания, облизываться, проглатывать всё до последней капли с совершенно неприличным звуком, обводя разводы вокруг рта пальцами медленно и завораживающе. Вот только сегодня было сложнее — сильное колено душило, пусть пока и терпимо, а странная обстановка совсем не давала расслабиться. Родной мягкий голос, певучий и ласковый, а сегодня такой отчего-то строгий, вдруг зазвучал громче. Нет, не так — ближе. В сердце отчего-то ёкнула тревога. Сильнее обычного. Весь этот звонок Бруту совершенно не нравился, он не любил терять контроль над ситуацией, если только Тесей сам не берёт в руки вожжи. Или, если угодно, поводок, — И я буду честен, если позволите. С таким количеством задач одновременно мы попросту непродуктивны. Многим приходится оставаться и перерабатывать на часы. И я не за себя, если что, я о команде интересуюсь. Афине, в конце концов, просто вредно так перерабатывать. Так вот, Тесей, могу ли я узнать, к чему такая спешка? Может, что-то случилось, есть опасность, о которой мне следует знать? В конце концов, зачем вы перевели часть моих людей к пищевикам? Всё ещё настаиваю, что вернись в лабораторию хотя бы один Брут, процесс уже пошёл бы быстрее втрое. Я нисколько не сомневаюсь в вашей воле, знаю, вы взялись его обучать, но в чём же дело? — А не много ли вопросов за раз? — на мгновение вдруг всё замерло, словно под согнутыми коленями Брута угрожающе треснуло многотонное стекло, из какого делают мосты. За спиной, за пластиком стола, вдруг донёсся отзвук знакомых шагов. Икар здесь. В этом кабинете. Чёрт знает, как он умудрился спутать живой голос с передачей из планшета — возможно, дело было в проклятых колёсиках, что уже давно врезаны в белые кроссовки Икара. Порой они делают его шаг совершенно бесшумным, и если в лаборатории его прибытие знаменуется смешным жужжанием по полу, то здесь, на повсеместном ковролине, исчез любой звук. В это мгновение Бруту показалось, что внутри у него вместо органов куски талого льда. Он испуганно застыл между ногами архонта, скованный мелкой дрожью. Глаза ненадолго забыли, как надо моргать. Казалось, даже лишний вдох всё разрушит, мысли полетели в безумном потоке ужаса. Что он подумает? Что скажет, если обнаружит? Как быстро развернётся и сбежит, смущённый и испуганный? Как скоро найдёт в себе силы отвернуться, вопреки своему дурацкому детскому гуманизму? Как быстро начнёт его, такого грязного, избегать? Ох, конечно, это же Икар: он будет стараться делать вид, что всё хорошо, ведь времени из их дружбы не выкинешь. Но за всякой улыбкой будет прятаться разочарование. Он не способен предать и бросить, но это сломает между ними всё, что строилось годы. Брут его потеряет. Как друга и как родственную душу. Навсегда. Насовсем. Непоправимо. О, Логос. Нет, нет-нет, нельзя. Нельзя допустить, нельзя сорваться, нельзя выдать себя. Остаётся лишь надеяться, что он не понял, что не догадался, что в вопросах нет подвоха. Мысли роились уколами паники, но точно Брут знал одно: показать себя перед ним таким — смерти подобно. Сердце похолодело от ужаса, вот только остановиться было нельзя, ему ещё не разрешали. Брут всегда старался дистанцировать своего драгоценного друга от развратной стороны Полиса, насколько это было возможно: его статус жениха и в целом довольно невинный нрав способствовали. Он таким не интересовался, а всему необходимому его легко обучила Лия. А сейчас песочный замок Брута грозился посыпаться прахом самым ужасным образом из возможных. Знакомые кроссовки, чуть потрёпанные от работы в лабе, переминались еле заметно совсем близко, отчётливо слышался лёгкий скрип подошвы — проклятые авто-колёсики для быстрого перемещения по полигону. Да, они. Брут находил их чертовски милыми, даже если это красивое создание, пахнущее сублимированной клубникой, не всегда умело на них правильно тормозить. Порой влетало в кого-нибудь и рассыпалось в торопливых искренних «прости-прости, я не хотел, не больно?». Брут трепал его по голове, посмеиваясь: нет, конечно нет. Афина закатывала глаза, а потом шутя разворачивала в другую сторону. Менелай искусно уворачивался. Всем-то нравились эти колёсики. Тесей молча прихрустнул пальцами, небрежно опуская под стол ладонь, и вдруг ощутимо, совершенно искренне усмехнулся, скинув бомбу в неповторимом стиле, — Боюсь, что ничего не выйдет, Икар. Брут с будущей недели будет переведён в отдел экстренной энергетики и продолжит карьеру отдельно. Я верну тебе часть людей, но на этом всё. Свободен. В этот самый миг, словно ставя восковую печать, тяжёлая рука пробралась в волосы замершего под столом Брута и, недолго думая, крепко сжала их — не рыпайся, не шевелись, не смей. Тот дёрнулся было непокорно, но почти тут же зудящая боль отозвалась в затылке. Не задохнуться. Не задохнуться. Одно движение, второе, третье — сильная мягкая рука, обычно такая безопасная, сжавшая русые жёсткие волосы между пальцев, вдруг с силой надавила точно Бруту на затылок, заставляя силком принять ещё глубже. Дыхание спёрло, в горле всё вспыхнуло, адский жгучий кашель подступал к глотке, но позволить ему вырваться было подобно моментальной мучительной смерти. Мысли метались по черепу, словно взбешённые испуганные птицы: как это понимать? Кому он сдался в экстренной энергетике? Разве там не навалом своих людей? Почему о переводе он узнаёт вот так, не имея права даже звука издать в протест? В конце концов, откуда взяться такому решению? Почему? Зачем? Отчего Тесей звучит так, словно только что победил названого сына в шахматы? Брут бросил было умоляющий взгляд куда-то наверх, откуда сладкими раскатами доносился заветный голос, но толку не было. Горячая рука в ответ лишь слегка отпустила пряди, погладив ласково, как зверька — умница, так и сиди, слушай и не смей выпускать его изо рта. Член в глотке напрягся ещё сильнее, считанные минуты отделяли Брута от грандиозного разоблачения. В голове истошно бился пульс, в глазах встали рефлекторные слёзы. — Как переведён? — вдруг напускные серьёзность и строгость слетели с Икара, как дешёвая маска из плохого гипса. Голос, обычно такой певучий и мягкий, вдруг треснул в изумлении, искренне и почти напуганно. Брут почувствовал, как заныло внутри, как заурчала непослушно совесть, царапая стенки желудка, цепенеющее тело отказывалось шевелить хоть чем-нибудь, кроме рта. Этот голос. Он звучал так, словно в горле Икара вдруг задребезжали колокольчики. Ранящий голос, вдруг снова кроткий и взволнованный, оставался в голове тоской. Перевод в корпус, настолько далёкий от основного, значил лишь то, что видеться они перестанут почти совсем. Это значит конец. Конец бесценному времени, которым Брут имел наглость пренебрегать, их вечным ночам в лаборатории, дурацким общим изобретениям и бесконечной болтовне, словно вся жизнь им дана на то, чтобы никогда не наговориться. Конец взглядам, что оба одновременно бросают друг на друга, когда очередная важная вещица наконец-таки запускается. Этот взгляд не перепутать ни с чем. В такие мгновение Икар смотрит на него так, словно внутри него собралась мозаика. Словно его посетило тайное знание, которое необязательно озвучивать вслух, ведь друг и так понимает. Общее чувство — под их пальцами что-то ожило — всегда заставляло кровь бежать совершенно по-особенному. Это будоражило внутри что-то совершенно особенное, чем не было смысла делиться вслух, хватало прикосновения пальцев. Они могли смотреть друг на друга минут пять прежде, чем вынырнуть из этого транса, будто ещё секунда, и кто-то и них скажет нечто очень важное. Никогда не говорили. Но такие моменты Брут обожал так, как ничто другое, они трогали внутри что-то, похожее на тепловой генератор. Или Солнце. А теперь его переводят. Переводят. Его забирают из корпуса Икара. Всему этому скоро придёт конец, и он совершенно не понимал, почему и как этому противостоять, — Но, но… Тесей, минуточку. Мы можем это обсудить? Разве это так обязательно? Он ведь…мы ведь…то есть, с ним у нас идеальные показатели, пожалуйста, не надо его забирать. Я со всем справлюсь, обещаю, но причём тут Брут? Неужели нельзя… — Икар. — одним только словом архонт отрезал любые возможные надежды на переговоры. Посмаковал внутри себя его попытку обсудить, опротестовать, что-нибудь изменить, и в секунду заткнул. В один миг голос, до того мягкий и самую малость строгий, окрашенный потаённым удовольствием, обернулся крепким лезвием топора. Икар замолчал сразу, проглотив язык, словно всё ещё приютский мальчишка в кабинете старшего ментора. Послушно, пусть и совершенно разбито притих. Мысли спутались в голове Брута, на мгновение захотелось куда-нибудь исчезнуть, раствориться, лишь бы всё это закончилось само собой. Ноги стало пронизывать мелкими импульсами сопротивления, деваться было некуда. Тесей огрызнулся, не имея терпения больше ждать. Всё его тело сдавливало желание — желание спустить в податливую глотку под своим столом. Следовало заканчивать эти бессмысленные, односторонние дебаты, — Перестань. Уверен, ты осознаёшь, какое влияние оказываешь на него. А даже если и нет - ты ведь хочешь ему лучшего, верно? Хочешь, чтобы он мог развиваться сам, а не в твоей тени? Если так, то избавь меня от своего упрямства и прекрати спорить. Отпусти его. Это не подлежит обсуждению. С в о б о д е н. — Слушаюсь. — родной голос дрогнул. Несправедливостью и совершенно непонятной для Икара обидой. Почти воочию Брут видел, как тот опустил голову, скрыв глаза за пушистой, нелепо уложенной чёлкой, поклонился торопливо и, развернувшись, направился наконец к двери. Не на колёсиках. Пешком. Горло горело живым ожогом, в глазах сгустилась тьма, не издать лишнего звука получалось не иначе как каким-то небесным чудом. Шипение двери. Последняя пара шагов и негромкий, разбитый, тихий голос напоследок, — Доброй ночи. — Замри, Брут. Вот так. Молодец, умница, хороший мальчик. Сейчас! — ещё меньше минуты с его ухода, и по всему могущественному телу архонта пронеслась оргастическая судорога, проглоченная мягкими стенами для подавления шума. Тесей рвано вскрикнул, почти взревел, тёплые липкие капли осели в глотке, а обе руки, крепко вцепившись в виски измученного фаворита, не давали тому отстраниться ни на миллиметр. Горло обволокло знакомое, почти любимое чувство — если, конечно, его испорченные мозги всё ещё помнили, что такое любовь. Браслеты прячут лишние переживания, а культура лоска и бесконтрольного удовольствия лишь окончательно тупит нервные окончания, заставляя забыть то, как вы жили в далёком детстве. Брут проглотил всё до капли, прикрыв глаза в несносном наслаждении, но сконцентрироваться на чём-то было невозможно. Дышать было нечем. Рывок, мольба — помогите, пощады! Ещё один, ещё, и, кажется, только тогда Тесей сумел заставить себя отпустить его дрянную голову. Брут помнил, как зашёлся кашлем, как послушно принял в руки свежую банку энергетического тоника, как от жжения глаза не умели перестать слезиться. Всё-таки подобное было выше его сил. Во всех отношениях. Тесей переключился, словно по волшебству, тут же заботливо помогая подняться, забрав назад, на колени и прижав к себе. Тепло и крепко, заставляя темноту в глазах медленно утекать в углы мрачного кабинета — всё кончилось, ты в безопасности. Взял обеими руками за лицо, погладил, поймал взгляд и мягко поцеловал за ухом, оставив след на коже. Воздух казался слишком, неправильно сладким. А может, дело было в тонике с персиком, что хранится в рабочем столе специально для фаворита, — У тебя выходит всё лучше и лучше. Прости меня, совсем потерял с тобой голову. Ну всё, всё, вытри слёзы. Не дрожи так. Сейчас будет легче. Тебе ведь не нужно, чтобы Икар знал, на что ты способен, когда никто не смотрит? Разумеется, не нужно. — Почему? — и, приковав к себе совершенно искренний, озадаченный взгляд Тесея, Брут вобрал ещё немного опьяняющего воздуха кабинета. Говорить получалось вполсилы, глотка просила о пощаде даже после живительных струй тоника. Удивительно, если завтра он вообще сможет нормально говорить, — Почему меня переводят? — И ты туда же. — покачал вдруг Тесей головой, жестом велев слезть со своих колен. Поднялся и отступил подальше, привычно взявшись за прозрачный стакан для выпивки. Синий алкогольный тоник в матовой бутылке прятался на одной из полок стеллажа как раз на такие случаи. Одним быстрым движением опрокинув в себя горький хвойный напиток, Тесей ненадолго пронзил мальчишку непонятным, смешанным взглядом. Вздохнул, словно разжёвывать приходится нечто совершенно очевидное, и заговорил спокойно и сдержанно, как прежде, — Послушай, Брут. Признаюсь, я не пойму, в чём дело. Если станешь главой отдела экстренной энергетики, то очень быстро поравняешься с Икаром в показателях. А ты станешь. Ты очень талантливый. Никто не будет тебе конкурентом. Не верю, что Брут, которого я знаю, отказался бы от перспектив такого уровня. В чём дело? Что заставляет тебя сомневаться в моих решениях? — Нет, что вы, что вы, я нисколько не сомневаюсь в вашей мудрости, мой архонт. — это обращение всегда цепляло его за живое. Заставляло перевести взгляд, обратить внимание, прислушаться и, возможно, даже понять. Брут второпях вытер лицо ладонью — всё-таки мало солидного в том, чтобы объяснять свою точку зрения измазанными в поту и белых пятнах губами. Сделал ещё один торопливый глоток персиковой шипучки. Пузырьки обожгли горло, заставляя жмуриться и сбиваться с мысли. Брут опасался, но находил смелость говорить искренне и спокойно. В конце концов, Правитель, кажется, действительно хотел его выслушать. — А вот в собственной компетенции в этой отрасли сомневаюсь, и ещё как. Всё-таки неспроста вы так доходчиво разделили нас двоих по признаку статуса. Мы ведь оба с вами знаем правду. Нет во мне компетенции, чтобы возглавлять отдел подобного уровня. Я не энергетик по своим навыкам, и предпочёл бы остаться там, где пригожусь по-настоящему. В инноватике, рядом с Икаром. — О, неужели. Хочешь сказать, что лучше моего знаешь, почему я распределил статусы между вами именно таким образом? А что ещё ты знаешь лучше моего, Брут? — нет, кажется, от лишней честности снова стало только хуже. Как обычно. С Брутом всегда происходило именно так. По неведомой причине Тесей сопротивлялся, не желая даже на йоту прислушаться к довольно простой и понятной риторике, хотя обычно всегда принимал во внимание мнение своего фаворита. Считал того очень благоразумным и порой ласково называл его неогранённым алмазом — всего пару раз, но это заставляло сиять изнутри, словно светлячок из учебников. Вот только в высших слоях Полиса следовало помнить важное, чуть ли не главное: иногда свой блестящий честный разум лучше заткнуть за пояс. Унять гордость, соврать, промолчать, когда надо. Когда Правитель просто не хочет от тебя честности, хочет лишь согласия. Тесей второпях раскрыл интерактивную модель города и устало внедрился в один из принесённых недавно проектов. Пытался изолироваться. Закрыться от него снова, — Я понимаю твои сомнения, но нахождение в тени Икара вредит тебе. Я хочу тебе лучшей судьбы. Хочу, чтобы ты смог раскрыться так, как он тебе никогда не даст. В конце концов, неужели я когда-нибудь желал тебе зла? Неужели это и впрямь так фатально для вас двоих? Чего же стоит тогда ваша дружба, если её легко рушит всего один перевод? Скоро Икар женится и позабудет обо всём, над чем вы работали, и что тебе, пропадать? Разве я не прав? Скажи мне, будь добр. Брут подступил неслышно, мягко коснувшись правого плеча Правителя. Следовало сгладить углы как можно скорее, он отчётливо видел, как серый свинцовый взгляд тяжелеет, как на глазах голова архонта начинает раскалываться от усталости — такое с ним всегда бывает, когда он выпьет после трудного дня. Да что там, даже если и не выпьет. Даже если до того было всё нормально. Даже если до того был самый прекрасный день на свете. Такое порой просто случалось, и ни предугадать, ни купировать это было нельзя. Обычно он старался сделать так, чтобы фаворит этого не видел. Не видел вспышек злости, берущиеся из ниоткуда. Как случайная мелочь, натолкнувшая его на дрянные мысли, снова делает ему больно. Как в порыве гнева он бросается резкими словами, а после них всегда, всегда снова всё хорошо и гладко. Всегда снова наступает медовый месяц. Брут привык, Брут понимал, Брут подчинялся. Ведь знал: за плечами Тесея слишком много потрясений, чтобы разум остался прежним. Он пережил слишком много, и это нужно было уважать. Утешить, поддержать, снова продемонстрировать свою покорность, зайти с другой стороны. Брут ласково тронул его, переводя на себя фокус внимания, улыбнулся и чуть заметно потёрся лбом о плечо — ну же, прошу, отзовитесь, поговорите со мной, мой добрый, всемогущий господин. Напряжённый, словно ржавая струна, Тесей не желал откликаться, в ответ посылая лишь странный холод. Даже когда молодой фаворит обвил его руку своими, словно лозами, и забормотал негромко в надежде привлечь внимание. Каждая мышца архонта чувствовалась стальной. Он сдерживался и требовал психической разрядки. Что-то было очень-очень неправильно. — Бесспорно, Тесей. Вы долго учили меня быть внимательнее к окружению, и не было ни одного урока, что я пропустил бы мимо ушей, поверьте. Но ведь вы всегда говорили, что вам по душе моё увлечение наукой. — нет, не откликается. Даже головы не поворачивает, уставился в проклятую модель, словно надеясь найти в ней покой. Понемногу принялась подступать едкая паника: Брут снова не понимает привычных паттернов. Казалось бы, медленно, но уверенно он учился разбираться, понимать и прощупывать этого всесильного человека, а теперь тот снова уходит в туман, оставляя за собой лишь вопросы. Он снова непонятен и непредсказуем. Он снова пугает, как год тому назад. Внутри Тесея густилась темнота, не позволяющая посмотреть, где дорога к успокоению, а где ловушка. Брут решился на шаг вслепую, — Но, прошу вас, не надо так о нём. В конце концов, он наш с вами платиновый мальчик, наш гений. Мы его награждать скоро будем. Быть может, первое время я и завидовал Икару, но теперь мой разум чист, ведь у меня есть вы. Я давно свёл на нет это чувство, оно лишнее как для Полиса, так и для меня лично. — Плохо стараешься. Ты способен лгать убедительнее. — в одну секунду в кабинете полностью изменился воздух. Холоднее стало вдвое. Полумрачный свет, что Тесей предпочитал полноценному, вдруг принялся резать помещение на куски. Архонт неожиданно ожил, повернулся рывком и пронзил Брута взглядом, которого прежде чувствовать на себе не доводилось. Это было хуже старшего ментора, хуже даже попечителя, что был до приюта — дяди Птолемея, что заставлял его красть на улицах и порой проигрывал в карты в чёрно-буром детстве. Гнев, презрение, разочарование: гремучая смесь поселилась в мудрых глазах, еле сдерживаясь, чтобы не обрушиться на мальчишку перед собой. Отчётливо было видно, как Тесей держится. Как силится успокоиться, и как секунда за секундой терпит мучительный крах. Попробовал было Брут отстраниться, да только крепкая рука вдруг сжалась на его запястье, уперевшись точно в послушно пульсирующий браслет. Пронзило секундной болью, и, не дав даже мгновения на подумать, вторая рука одним рывком толкнула Брута прочь. Назад, к рабочему столу, заставив врезаться в него спиной, — Мы разве не договорились? Ты отлично знаешь, что я терпеть не могу, когда мне лгут. Ничего ты не понял, ты слишком молод, ты не знаешь, как легко самые светлые люди предают, как режут тебя на части и исчезают, словно никогда и не было. Не знаешь, каково быть брошенным. И я делаю всё, чтобы ты никогда не узнал! Чтобы тебе никогда не причинили боль! А чем ты мне платишь, скажи? Тесей оказался напротив неестественно быстро. Вперился взглядом так, словно силился пробурить в груди дыру, прожечь и увидеть испуганно колотящееся сердце. Брут помнил, как сжался, как честно пытался не смотреть в глаза, как пространство для отступления кончилось предательски быстро. Странное, неестественное беспокойство пробивалось откуда-то из желудка, на глазах перерастая в цепенящий ужас: сценарий повторяется, Брут прокололся, Брут снова подвёл его, и в этот раз его наверняка так легко не простят. Откупиться старательным ртом не получится, в этот раз всё намного, намного хуже. А может, и правда солгал? Может, правда накосячил снова? Был ли ты искренен с ним, действительно ли искоренил зависть? Тесей ведь знает лучше тебя, должно быть, разглядел за улыбками твою нарциссичную натуру. Вот поэтому ты никогда не получишь платины, малыш — потому что ты врёшь, подводишь и делаешь глупости, которых Икар никогда не допустил бы. Потому что ты пытаешься надуть того, кто хочет тебе помочь и сберечь тебя. Того, кто хочет тебе добра, кого надо уважать и ценить, кому ты обещал отдать всего себя без остатка. Потому что ты не идеальный человек, ты никогда не дотянешься до этого слова лишь потому, что лживый и грязный. Мысли бурили голову непокорным сверлом, проклятое золото, Бруту не хватало смелости вмешаться в его работу и отрезать то, что он сам считал лишним. Обычно до него допускались самые безвредные, не склонные к самоанализу люди. Он был скорее исключением, подтверждающим правило — так и должно было оставаться. Всегда. — Я понимаю, Тесей. Не нужно. — снова этот мерзкий робкий голосок, что вырывается из него, когда чувство вины можно победить лишь браслетом. С каждой секундой Брут чувствовал себя всё меньше и меньше, ноги врастали в пол, а сочащийся электричеством воздух лишь сгущался, сжимая кабинет с углов. Внутри гнездилось что-то чёрное, мерзкое и скользкое. Облажался, — Под вашим надзором со мной ничего не случится, я знаю это. Я не лгу, я могу вам поклясться. Пожалуйста, Тесей, я верю, я знаю, что вы понимаете лучше, но позвольте мне вам помочь. — Не нужна мне никакая помощь! — в одно движение выхватив со стола начатую банку с проклятым персиковым тоником, Тесей вдруг сжал её так, что та прорезала кожу. Даже в полумраке, что обступил обоих своими колкими объятиями, были видны капли крови. То, как они смешивались с ядовитой шипучкой. Что-то происходило, но что — Брут не понимал и не был способен понять. Секунды. Всего несколько. Один бросок, рывок, почти львиный — банка просвистела рядом, оглушительно громко, заставив зажмуриться и сжав всё внутри до боли, и врезалась со всего своего лёту в панорамное окно. Всё угрожающе стихло прежде, чем низким хриплым голосом архонт расстроенно выдохнул, и наконец отстранился, жестом веля убираться. Капли крови падали с израненной руки на ковёр, — Уйди, Брут. Ради твоего же блага, уйди. Не сейчас. Я вызову тебя, если понадобишься. Лучше подумай, полегчало ли тебе от твоей лжи — ты ведь догадливый мальчик. Оставь меня. Живо! Брут сбежал. Сбежал, объятый горькой смесью из страха и стыда, в которой, кажется, второй превалировал неприлично. Ноги понесли куда-то сами собой, кажется, он попробовал проветриться. Улицы Полиса гудели в спину. Пустой в такие часы спортивный зал для золотого слоя населения осуждающе молчал, словно даже полуночный тренер знала о его лжи. Прожекторы всего города, казалось, пытались выхватить его из толпы, словно хищные птицы, и покоя не было нигде — ещё бы, ведь свои никчёмные суетные мысли он взял с собой. Протокол «Цезарь»? Нет уж, это только на крайний случай. Он в состоянии переварить это сам, хотя с каждым часов влезть в управление собственным браслетом хотелось всё сильнее. Потом он попробовал разыскать Икара — неудачно, разумеется. Должно быть, его бесценная невеста всё же сумела выкрасть его на очередной приём, на котором ему будет полегче переварить новости. Брут вернулся в лабораторию, силясь спрятаться от бесконечных глаз, и подметил для себя — похоже, о переводе пока что никто не знает. Все были обычными, очаровательно обычными, занятыми своими делами и ритуалами — почему бы не поиграть с ними в эту игру, как будто в ближайшее время и правда ничего не изменится? В экстренной энергетике он никого не знает, это ближе к Ковчегу, нежели к Институту, и все там ему чужие. В своей гонке всей жизни, гонке за признанием Брут солгал бы — о да, ещё бы, у него ведь так хорошо выходит — сказав, что эти измученные работой ребята ему не нравятся. Отдел инноватики был невероятно слаженной, сработавшейся командой, и это нельзя было переоценить. Возможно, есть смысл побыть с ними в таком состоянии ещё немного, пока есть возможность. Пока никто не знает о переводе, пока всё хотя бы чуть-чуть как прежде. Проведать их, встряхнуть немножко: сдёрнуть всех попить кофе минут на двадцать, спросить, нужно ли что-нибудь из оснащения. Поймать строгий, но ни капли не осуждающий взгляд Афины, что встретила их за бездельем, и налить ей чашечку тоже. Она на лицо совсем серая, не хочет бросать подопечных наедине с работой. Услышать от кого-то из них заветное, страшное: «Спасибо, ты настоящий друг». Улыбнуться в ответ совершенно искренне всем фасадом своего ухоженного лица, а внутри съёжиться от стыда. Вернуться к делам, делая вид, что ничего не происходит, и в попытке сбежать от мыслей, полностью погрузиться в работу над «живым бетоном» и его капризными формулами. Работа в лаборатории успокаивала. Внушала драгоценную ясность ума, возвращала к привычной Бруту формуле человека, где всё решается простым логическим мышлением. Позволяла снова замечать паттерны, закономерности и детали. В частности то, как Тесей походил на этот самый «живой бетон». Тронь неправильно, задень не тем инструментом, и тут же весь всколыхнётся, а потом успокоится сам собой, без твоей инициативы, и сам, быть может, придёт к выводам без давления извне. Только тогда в его структуру, нестабильную и загадочную, можно снова вмешаться. Вдруг осенило простой мыслью — если Брут хочет сгладить углы и помириться, то начать стоит первым. Не дожидаясь вызова. Не по свистку, не по указке, а по собственной инициативе, не как эроменос, а как близкий человек. Так будет лучше. Правильнее. Ценнее. Ведь даже в Полисе далеко не всё покупается, верно? По крайней мере, Бруту так время от времени казалось. И даже если стыд за неискренность, за попытку подлизаться и солгать, ещё и так бездарно, до сих пор разъедал сердце под одеждой, настроился он весьма решительно. В кабинете Правителя не было. Ещё бы, глубокая ночь на дворе, даже ему нужно время от времени спать. Вовращать себя к мысли о том, что Тесей — не полубог, а живой человек, порой приходилось чуть ли не насильно. Юный Брут собрался с духом и направился в куда более личное пространство. Туда, где обычно никогда не водится посторонних. В квартиру. Где Правитель живёт, где спит и завтракает, никто из посторонних не знал. Не полагалось, из соображений покоя оного. Чтобы не трогали, не доставали и чётко разграничивали личные и рабочие часы. В конце концов, первое лицо Полиса имеет на это полное право. Знал Сенека и пара человек личного персонала, но не более того. О предназначении этажа, что расположен сразу над рабочим кабинетом — чтобы не тратить время на бесполезные перемещения — Брут догадался сам, как-то разок засунув свой любопытный нос в схему здания, на которой был выделен лишний этаж. Туда никто не поднимался, никто не совался, никто не спрашивал, зачем он нужен, и даже Фемида, осознав, куда именно едет молодой любовник архонта, предельно вежливо переспросила: точно ли тебе, золотой малявке, именно сюда? А имеешь ли ты право тут находиться? А разрешения спросил? Брут в ответ попросту расковырял панель лифта, заставив тот приехать туда, куда велено. Ему было не до болтовни. Всеми фибрами души Брут чувствовал, что лишний здесь, когда покинул шахту лифта и, вопреки любым предупреждениям Фемиды, приблизился ко входной группе. Довольно лаконичной, кстати. Белый небольшой холл, кубические кадки с теневыносливыми растениями, тишина и полумрак, такой привычный и так накрепко связанный с Тесеем. Он так не любит яркий свет. Стук. Нет ответа. Стук! Из небольшого экрана удалённого доступа вдруг донёсся драгоценный голос. — Входи. У Тесея нежданных гостей не бывает, так ему казалось, когда, разувшись в прихожей и второпях окинув взглядом полупустые декорации квартиры, Брут отправился в спальню напрямую. Незачем было испытывать его терпение, ты ведь мириться пришёл. Спальня оказалась столь же лаконичной и строгой, пусть и бросались порой в глаза малопонятные гражданину Полиса вещи: юношеские перчатки, старинный собачий ошейник, на котором, кажется, даже что-то было нацарапано. Свёрнутая в рулон карта чего-то, отсюда было не рассмотреть, давно не работающая, разбитая, но зачем-то хранимая лава-лампа. Даже настоящая, изумительно архаичная, потрёпанная книга на одной из полок: «Легенды и мифы Древней Греции». Прелести старого мира, усмехнулся Брут про себя. Сколько же таких сокровищ можно было найти на старой свалке довоенных вещей. Он хорошо помнил, сколько всего там было когда-то собрано. Помнил, впрочем, не менее ярко тот день, когда её разгребали. Медленно и методично тяжёлая техника уничтожала эту сокровищницу из довоенного мусора, а они с Икаром, приютские серые детки, в трауре наблюдали за тем, как рушится мир, где оживали их первые фантазии. Где были первые мореплавания, полёты в открытый космос и исследования невиданных миров, что прятались в их головах и делились лишь на двоих. Икар был капитаном. Брут — штурманом, ведь хорошо разбирался на местности. Чего именно? Уже неважно, космического крейсера или бравого отряда мореходов из рваной книжки, покрытой пеплом. Всегда складывалось только так, и странно было думать, что отголосок подобных вещей находится здесь, в святая святых. О свалке давно не доводилось вспоминать. Брут замер, проглотив язык, на пороге спальни, окутанный мягким светом настольной лампы. Слова вдруг все куда-то исчезли. Тесей лежал в своей постели. Она большая и широкая, а блики света от стоящей рядом лампы поигрывали с измученным усталостью лицом. Сжимал в пальцах планшет для чтения, словно пытаясь укрыться в нём, в пижамном халате и неприлично взъерошенный, он не спал допоздна, и это читалось невооружённым взглядом. Плотное тёмное одеяло, синий палантин на кровати — как старомодно. Так на него похоже. Назвать его такого Правителем было уже куда сложнее, теперь, когда так бесцеремонно Брут вторгся, считай, в самое сердце его жизни. И, самое главное, когда его сюда так просто впустили. Без сопротивления, гнева и холодных обид, нет-нет, совсем по-другому. В серых, глубоко посаженных глазах с прочным клеймом бессонницы отчего-то не было ничего злого. Взгляд прятался за очками для чтения — незаметными, но вдруг очень уютными, важными. Брут приблизился с опаской, ватной походкой, покорно садясь в ноги и наперёд бросая привычный себе заискивающий взгляд. Заранее, подстелить соломки. — Напрасно я так поздно, но слишком тягостно ждать до утра. Вы, должно быть, уже ко сну отходили. — зазвучал так, что сам себе удивился. Негромко, но складно и искренне. Вкрадчиво. Нежно. Быть может, потому что в этот раз и правда не врал, да и заискивал-то вполсилы. Будто ломая перед ним намеренную, глупую, привычную комедию, похожую больше на общий ритуал, после которого начнётся жизнь, — Я пришёл принести извинения. Я ведь на самом деле дорожу вашим одобрением. Вы каждый день даёте мне столько, сколько я не вправе просить. Едва ли я посмею… — Нет, Брут. — голос и правда звучал хрипло, хотя даже сейчас легко заставил верного фаворита замолчать. Без страха, лишь в спокойном мягком послушании. Тесей поймал его взгляд, больше не позволив в приступе никчёмного стыда отвести его, и вдруг заговорил совершенно иначе. Это была не охота и не ловля за хвост. Это было соприкосновение одними лишь глазами. Живое, даже опасливое. Настоящее. Густые брови сдвинулись не в гневе, а в сожалении, почти что печали, когда архонт продолжил вполголоса, — Это мне нужно перед тобой извиниться. Нельзя было, чтобы ты увидел меня таким. Я сорвался и чуть ли не навредил тебе. Спасибо, что пришёл. Если честно, бессонница измучила. И, раз уж ты здесь, окажешь мне услугу, Брут? Останься на ночь здесь, со мной. Прошу. Что-то в голове, полной бессловесных вопросов, вдруг щёлкнуло искрой понимания. Словно в разуме кто-то заботливо зажёг свет. Похоже, впервые за более года их безумного романа, прежде похожего на волшебную сказку, Тесей позволил себе открыться. Выпустить наружу ту часть, что обычно от фаворита прятал, быть честным и уязвимым хотя бы чуть-чуть. И теперь, кто знает, быть может, стыдился этого не меньше, чем мальчишка, сидящий в ногах его постели. Брут послушно кивнул, озарив спальню мягкой улыбкой, и, оставив одежду на одной из вешалок шкафа, очень скоро нырнул под пригласительно приоткрытое одеяло. Спать вместе не доводилось ни разу. Тесей никогда не звал, это было слишком…слишком. Бабочки под грудью зашлись в несносном восторге от одной только мысли об этом — о том, насколько близко его подпустили. Насколько его ценят, любят и доверяют ему, раз позволили остаться здесь. Архонт позволил. Попросил остаться. Мысль отказывалась формироваться, а утяжелённое одеяло накрыло обоих дополнительным мягким весом. Сильные руки, снова отчего-то такие безопасные, словно и не замахивались на него вовсе, обняли Брута под одеялом крепко и горячо. Седеющая голова прижалась к его груди, словно пытаясь прослушать сердце. Брут неслышно погасил лампу, оставив их двоих в синем полумраке огней города. Ненадолго встала тишина. — Воспользовались-таки моим советом. Купили себе тяжёлое одеяло. — хихикнул Брут негромко, чувствуя, как по телу разливается тепло. Тяжёлое дыхание отзывалось на груди, а тишина была удивительно звонкой. Брут привык засыпать при шуме телевизора, — Поверьте, так куда лучше спится. Следующим шагом, надеюсь, станет мелатонин. Вы совсем не бережёте себя. — Я не знаю, почему я всё разрушаю. — холодные, тяжёлые, полные смурной тоски слова, они пробрались в самый разум, оседая там ядерной пылью. Тесей говорил тихо, едва слышным хриплым шёпотом, закрыв глаза, словно раненый солдат. Словно внутри него прямо сейчас заживала рваная рана былых лет, порвавшаяся от неудачного жеста. Брут сам не заметил, как принялся гладить Тесея по волосам. Медленно и бережно, желая вобрать всё, что его гложет. Впитать, словно губка, и избавить его от любых страхов. Утешить, принять любым, сгладить и успокоить. Словно дикий лев, одинокий и покинутый, сейчас лежал на его груди, доверяя и извиняясь каждым своим жестом. Обычно властная и всесильная фигура вдруг настолько уязвимая перед ним. Всё-таки в Тесее много от обычного человека, и Брут чувствовал это, как ни разу за весь прошедший год, — Со мной порой бывает непросто, и ты увидел это своими глазами. Мне и прежде говорили, что я разрушительный, тяжёлый человек. Я много кого потерял из-за этого. Если теперь ты захочешь отступиться и вернуть всё назад, я тебя пойму. И удерживать не стану. — Нет того, чего бы человек не сумел обуздать. — все свои силы Брут вложил в то, чтобы звучать рассудительно. Говорил спокойно и взвешенно, мягко вкладывая это настроение в измотанную голову Правителя. Не переставал гладить по волосам ни на мгновение. Успокаивал. Утешал. Оказался рядом в самый нужный момент, отзвуками оседая в спальне, — А я не знаю человека, что был бы сильнее вас. Я равнялся на вас всю жизнь. Вы восхищали меня на каждом выступлении. И точно знаю, что вы способны победить всё. Поверьте, если я столкнулся с этим лишь спустя год, то вы ещё очень даже здорово держитесь. Я буду рядом, Тесей. Я на вашей стороне. Мы справимся с этим. — Спасибо тебе, мой мальчик. Спасибо. — услышав своё имя, словно в первый раз, он на мгновение вздрогнул и, жестом поманив Брута поближе, вдруг прижал к себе накрепко. Бессловесно попросив лечь в его объятия и ткнуться носом в мощную шею. Как бесценная игрушка, что хранит от дурных видений. Как что-то бесконечно важное, самая любимая вещь на свете. Брута обвили напитывающиеся прежней силой руки, а голос, поднявшийся к самому уху, вдруг полусонно прошептал, отзываясь где-то у Брута в макушке, — Всё будет так, как ты хочешь. Останешься в инноватике. Не хочу наступать на горло твоей песне. Займись завтра подготовкой к награждению, ладно? Оно будет через две недели. Впору разгрузить уже нашего гения. Выгорит ещё. И пусть заснуть рядом с ним у Брута получится нескоро. Пусть приятное волнение будет ещё долго гудеть под колеблющимся сердцем, когда Тесей окончательно отправится в царство снов, стиснув его покрепче и обдавая горячим желанным дыханием. Пусть ещё с полчаса он будет гладить седеющий висок, внушая покой и безопасность. Но, похоже, с этого дня всё и правда обрело совершенно другой тон. Брут теперь занимал совсем иное место. Он понимал своего архонта всё больше. И ценнее этого ему не виделось ничего.