Теория катастрофического притяжения

Переговорная в недрах «Концерна «Объединенные Силы» напоминала стерильную операционную. Хромированные детали, холодный белый свет, стол из матового стекла, за которым можно было бы проводить вскрытие инопланетянина. Мария Кондрашкина, восседая в кресле, которое, казалось, было специально спроектировано, чтобы вызывать лёгкий дискомфорт, чувствовала себя как на допросе. Но виду, разумеется, не подавала. Дверь открылась беззвучно, и в комнату вошла Мира Левочкина. Она была воплощением ледяного спокойствия. Ее блондинистое каре лежало идеально, словно его только что погладили утюгом. Взгляд голубых глаз, холодный и оценивающий, скользнул по Маше с ног до головы, задержавшись на каблуках-шпильках, единственной детали, выбивавшейся из строгого кэжуал-образа Марии Васильевны. — Кондрашкина, — произнесла Мира, занимая место во главе стола. Ее голос был ровным, без единой эмоциональной вибрации. — Прошло… сколько? Пятнадцать лет? — Шестнадцать, Мира. Если быть точной, — парировала Маша, растягивая губы в сладчайшей улыбке. — Время летит, когда не скучаешь. Уголок рта Миры дрогнул. Возможно, это была игра света. — Вы прислали мне… сувенир. Наивно полагать, что детские обиды могут повлиять на деловые решения. — О, это был не сувенир, дорогая Мира Владимировна. Это был тест. Проверка памяти. Приятно видеть, что ее у тебя не отшибло, — Маша игриво покачала ногой, и каблук зловеще блеснул под светом люминесцентных ламп. — Что касается особняка… Я полагаю, «Объединенным Силам» не нужен скандал с двойным залогом? А мои московские инвесторы очень щепетильны в вопросах чистоты титула. — Угрозы, Мария? Как по-детски. — Не угрозы, а анализ рисков. Я могу уладить вопросы с предыдущими залогодержателями. Но мне нужны гарантии, что «Концерн» не будет чинить препятствий. И… небольшой бонус за оперативность. Они смотрели друг на друга через стеклянный стол как две пантеры в клетке, сотканной из воспоминаний и взаимных претензий. Воздух трещал от статического напряжения. — Какой бонус? — наконец спросила Мира, ее пальцы с идеальным маникюром легли на стол, сложившись в аккуратный «домик». — Ужин, — легко выпалила Маша. — Сегодня. В «Гастрономике». Восемь вечера. Обсудим детали в… неформальной обстановке. Никаких протоколов и стенографисток. Мира смотрела на нее с таким видом, будто та предложила ей пойти пописать в тот самый бассейн. — Ты серьезно? — В бизнесе, как и в жизни, самые важные сделки иногда заключаются не в офисе, Мира. Ты же это знаешь. Или разучилась за эти годы? Пауза затянулась. Маша видела, как в голубых глазах напротив мелькают расчеты, оценка выгод и рисков. Видела, как взгляд Миры на секунду задерживается на ее шее, на цепочке, лежащей в ложбинке ключиц. — Хорошо, — отрезала Левочкина, поднимаясь. — Восемь вечера. Не опаздывайте. — Я всегда пунктуальна, — улыбнулась Маша. — Как и ты. *** «Гастрономик» был полной противоположностью кабинету Миры, теплое освещение, приглушенная музыка, запах дорогой еды и кожи диванов. Маша, сменив деловой кэжуал на темно-синее платье, мягко облегавшее формы, уже ждала за столиком в уединенной нише, потягивая просекко. Мира появилась ровно в восемь. Она не стала переодеваться, все та же безупречная брючная пара, лишь расстегнута верхняя пуговица белоснежной рубашки. Она скользнула на стул напротив, ее взгляд был все так же холоден. — Итак, Кондрашкина. Что за бонус, который нельзя было обсудить днем? — Прямолинейна, как всегда, — вздохнула Маша, заказав для них обеих вино. — Расслабься, Мира. Мы же не на дуэли. Хотя… — она игриво прищурилась. Ужин проходил в странной атмосфере, острые деловые реплики о рынке недвижимости перемежались ядовитыми напоминаниями о школьных проказах. С каждой минутой, с каждым бокалом вина лед между ними таял, обнажая старую, не зажившую до конца рану. — Ты до сих пор помнишь про того барана? — не выдержав, спросила Маша, когда подали десерт. — Я помню предательство, — холодно ответила Мира, отодвигая тарелку с тирамису. — Ты знала, что он мне нравится. И ты специально его отбила. — Сергей Крутов? Капитан баскетбольной? Боже, да я с ним за весь вечер тремя словами не обменялись! Он сам ко мне пристал, потому что я была в той дурацкой красной юбке! — Это не просто юбка! Это была наша юбка! Мы должны были носить ее по очереди! А ты надела ее в тот вечер, хотя знала, что я хочу произвести на него впечатление! Они уставились друг на друга, две взрослые, состоявшиеся женщины, выясняющие на повышенных тонах отношения из-за событий шестнадцатилетней давности. Абсурдность ситуации висела в воздухе, густая, как запах трюфеля от их пасты. — Я надела ее, потому что ты в последний момент передумала и сказала, что она тебя полнит! — выдохнула Маша. — Ты всегда так! Ты всегда хочешь что-то, а потом делаешь вид, что это тебе не нужно, и злишься, если это достается кому-то другому! На лице Миры появилось усталое раздражение. — И ты воспользовалась этим. Как всегда. Ты всегда была эгоисткой, Машка. Это старое, почти забытое уменьшительно-ласкательное прозвучало как пощечина. Маша замолчала. Она отпила вина, поставила бокал с таким звоном, что соседний столик обернулся. — Знаешь что? Забудь. Забудь про особняк, забудь про барана, забудь про дурацкого баскетболиста. Я не для этого тебя сюда позвала. — А для чего? — спросила Мира, и в ее голосе впервые за вечер прозвучала неподдельная любопытство. Маша посмотрела на эту холодную, идеально выстроенную крепость. На губы, которые она когда-то целовала в темноте школьного спортзала, скрываясь от учительницы физкультуры. На длинные пальцы, сжимавшие ножку бокала. — Чтобы спросить, — тихо сказала Маша, наклоняясь через стол. Ее парфюм, цветочный и пьянящий, достиг Миры. — Тебе до сих пор снятся те летние ночи у меня на даче? Когда мы слушали «Кино» и боялись, что кто-то войдет в комнату? Мира замерла. Ее ледяной панцирь дал трещину. Она отвела взгляд, потом снова посмотрела на Машу. Голубые глаза были теперь не холодными, а темными, глубокими. — Нет, — солгала она хрипло. — Врешь, — прошептала Маша. — Так же, как и я. Она заплатила по счету, не дожидаясь, пока Мира предложит разделить его. Встала и, не оглядываясь, пошла к выходу. Она знала, не сомневаясь ни секунды, что Мира последует за ней. Так и вышло. Они молча дошли до ближайшей гостиницы премиум-класса. Молча поднялись на лифте. Молча вошли в номер, который Маша с присущей ей предусмотрительностью забронировала сразу после ужина. Дверь закрылась с тихим щелчком. И тишина взорвалась. Мира прижала Машу к двери, ее руки, сильные и цепкие, впились в ее плечи. Поцелуй был не нежным воссоединительным, а продолжением ссоры, битвой за власть, выяснением отношений с помощью губ, зубов и языка. В нем была ярость шестнадцати лет молчания, обида за барана, ревность к дурацкому баскетболисту и тоска по тому, что они когда-то имели и так глупо потеряли. — Ты… дура… — выдохнула Мира, срывая с Маши платье, ее пальцы растерянно скользили по шелку и кружеву. — Эгоистичная… сумасшедшая… дура… — А ты… холодная… расчетливая… стерва… — парировала Маша, расстегивая безупречно отутюженную рубашку Миры, сдирая с нее брюки, чувствуя под пальцами горячую, упругую кожу бедер. Они свалились на кровать, сплетаясь в агрессивном, отчаянном танце. Это было землетрясением. Сбросом напряжения, копившегося годами. Маша кусала губы Миры, впивалась пальцами в ее идеальную прическу, пытаясь разрушить этот ледяной фасад. Мира отвечала ей тем же, ее ладони грубо облапывали Машины бедра, ее рот оставлял синяки на шее, ключицах, груди. Когда Мира вошла в нее, Маша вскрикнула от освобождения. От того, что эта стена между ними рухнула, обнажив все ту же старую, дикую, ни на кого не похожую связь. Она обвила ногами ее талию, впиваясь пятками в спину, притягивая ее ближе, глубже, требуя большего. — Прости… — хрипло прошептала Мира, ее лицо было прижато к Машиной шее, горячее дыхание обжигало кожу. — Боже, прости… Маша не ответила. Она кончила с тихим, сдавленным стоном, закусив губу, чувствуя, как все ее тело содрогается в спазме, который был сильнее любого оргазма, что она испытывала за все эти годы. Мира последовала за ней почти сразу, ее тело напряглось, а потом обмякло на Маше с тихим, почти детским всхлипом. Они лежали в темноте, слушая, как за окном шумит ночной Воронеж. Их дыхание выравнивалось. Гнев и ярость уступили место опустошающей, оглушительной ясности. Мира первой нарушила тишину. Она приподнялась на локте, ее растрепанные волосы падали на лицо. В полумраке ее голубые глаза казались почти черными. — Этот особняк, — тихо сказала она. — Он чертовски проблемный. Ты ввязываешься в историю, которая тебя сожрет. Маша смотрела на нее, проводя пальцами по краснеющим следам от зубов на ее плече. — А ты поможешь мне его не проглотить? Мира медленно покачала головой, но в ее глазах читалось не «нет», а нечто более сложное. — Я не знаю, что я делаю, Машка. — Никто не знает, — улыбнулась Маша, чувствуя, как нарастает новая, знакомая и опасная волна желания. — Но, черт возьми, весело же, правда?