Забвение обид

Утро, кабинет Вадима.

— Вадим? — тихий, почти вопросительный звук вырвался из Ольгиных губ, она стояла на пороге его кабинета, в полуоткрытой двери, не решаясь ступить дальше. — Я… я могу тут поработать? У тебя? — она прикусила кончик нижней губы, лихорадочно перебирая в голове хоть сколько-нибудь правдоподобное оправдание, чувствуя непривычную неуверенность. — У меня там просто… Уборщица. Решила весь кабинет убрать… А еще… Она сегодня с пылесосом. Очень шумно. Невозможно сосредоточиться. Вадим был жутко занят уже неделю, а сегодня, казалось бы, особенно — он находился в плотном, почти физически осязаемом тумане рабочих вопросов, из которого лишь изредка пробивались ощущения: ноющая тяжесть в основании шеи, глаза, сухие и красные от многочасового вглядывания в светящийся мелкий шрифт, что наконец-то оторвались от прямоугольника монитора лишь по инерции. Брови, сведенные до этого в напряженную складку, слегка приподнялись, регистрируя её присутствие периферийным зрением — мужчина выдавил короткий, почти механический кивок. — Мм? А. Да, проходи, садись, — голос Вадима был глухим, ровным, лишенным удивления, он не вслушивался в ее сбивчивые оправдания. В его мире сейчас существовали только рабочие моменты, и раз уж она просто пришла сюда поработать, значит, ничего критичного не случилось — и этого было достаточно. Вадим махнул рукой в сторону свободного места на столе. — Работай. Сколько потребуется. Казанцев тут же вернулся к записям, и свет монитора снова отразился в его зрачках. Ольга несмело придвинула стул к краю его стола, стараясь не задеть ни одну из лежащих там бумаг. А Вадим, словно не замечая ее присутствия, продолжал заниматься своими делами. Телефонные звонки следовали один за другим, деловая речь, фамилии, хоккей, какие-то мероприятия, соревнования, — все это создавало плотный кокон, в котором Ольга ощущала себя лишь незначительным посторонним предметом. Опять. И так целую, проклятую неделю. А его бесконечный, агрессивный трезвон даже не даёт сосредоточиться! Или это мысли о его игнорировании не дают работать? Какая, к черту, разница. — Вадим, — ее голос стал чуть громче, в нем проскользнула нотка обиды. — Ты меня отвлекаешь. Он оторвался от телефонной трубки, и в этот раз пауза была чуть дольше. На его лице появилось едва заметное раздражение, тонкая линия, прорезавшая лоб. — Ольга, я вообще-то работаю. — Вообще-то я тоже работаю. — ее голос дрогнул, но она не сдалась. — Но из-за твоих постоянных телефонных разговоров я даже сосредоточиться не могу. Вадим посмотрел на нее, и в его глазах мелькнула искра, граничащая с гневом. Он сделал паузу, явно подбирая слова. — Отлично! — произнес он с явным, режущим сарказмом. — Может мне в коридор уйти, чтобы поговорить? В этот момент его самообладание дало трещину. Он не столько просто повысил голос, сколько резко и громко выпалил последнюю фразу. Ольга почувствовала, как щеки заливает краска. — Да, — выдохнула она, — Буду тебе очень признательна. Вадим больше ничего не сказал, только услышал ее тихое, но твердое «Да» и почувствовал, как его захлестывает волна несправедливости. Эта женщина гонит его из собственного кабинета! Он не мог поверить. Его лицо стало каменным, а челюсть свело судорогой. В этот момент, когда гнев готов был вырваться наружу криком, он мельком увидел, как дрогнули ее губы, как она сжала руки на столе, и эта крохотная, почти невидимая демонстрация боли мгновенно сбила накал его ярости. Но он все равно был в бешенстве. Он должен был уйти. И он… он уйдет. Потому что… к черту! Он сделал три глубоких, почти театральных вдоха и выдоха, стараясь обуздать поднимавшуюся в нем волну раздражения. Затем, с тихим, но отчетливым и злобным щелчком, он захлопнул дверь своего кабинета. Это был не удар, не хлопок, а контролируемый, но обиженный жест. Он не хотел ее пугать, но хотел, чтобы она поняла, как сильно он зол. Ольга тяжело вздохнула, чувствуя, как усталость наваливается на нее тяжелым, липким одеялом. Она уперлась лбом в свои сложенные руки, прижимаясь к холодной глади стола. Холод успокаивал, но не мог заглушить жжение в груди. Слезы начали щипать глаза, но она упорно их сдерживала, впиваясь ногтями в ладони. Внутри нее боролись разочарование и тихая, но такая сильная боль. Она просто соскучилась. Просто до невозможности хотела побыть рядом. Услышать его голос, даже если он будет говорить о делах. Почувствовать его дыхание, увидеть, как он сосредоточенно хмурит брови. Она хотела хоть на миг почувствовать, что он, пусть даже неосознанно, но немного отвлекается на нее, на ее присутствие, на этот тихий, немой зов. Но вместо этого… вместо этого получила лишь ледяную стену. Еще пять долгих минут она оставалась наедине с тишиной, а затем, с медлительностью, обреченно въевшейся в каждое движение, она принялась собирать свои бумаги. Взгляд ее, туманный и отрешенный, скользил по стенам, не видя их, не замечая ничего, кроме внутренней пустоты. Бежевые шпильки издали приглушенный, но отчетливый стук, эхом отдаваясь в коридоре, когда она вышла из его кабинета. Вернувшись в свой кабинет, она тяжело вздохнула. Нужно было работать. Несмотря ни на что Нужно срочно отвлечься.

***

Спустя пару часов, кабинет Ольги

Часы на стене, отмерявшие последние минуты затишья, вот-вот должны были возвестить о начале второй половины рабочего дня. Вадим едва слышно толкнул дверь кабинета женщины плечом, чтобы избежать малейшего стука, и скользнул внутрь. Это было до смешного нелепо, но абсолютно искренне. Он прижимал к пояснице пышный букет орхидей — тяжелую, влажную охапку, где лепестки цвета слоновой кости казались бархатом на фоне холодных, жестких стеблей. Цветы были роскошны, но поза, в которой он их держал, была чистосердечно-виноватой. Вадим даже не пытался скрыть это свое покаянное, чуть ли не жалкое выражение лица: опущенные уголки губ, взгляд, избегающий встречи. Конечно, обычно он был воплощением уверенности, человеком, который знал, как взять свое. Но стоило делу коснуться ее, вся его решительность испарялась, оставляя лишь неловкого мальчишку, который застыл на пороге, парализованный мыслью: с какой стороны правильно подступиться к ней, чтобы не сделать еще хуже. Чтобы в ее глазах не было ни печали, ни гнева. Только любовь и нежность. — Я не разрешала входить, — голос Москвиной был сухим, и не поднимая головы, она продолжала просматривать бумаги. — Простите, Ольга Сергеевна, — голос Вадима прозвучал чуть виновато, но с легкой ноткой былой фамильярности, от которой теперь веяло скорее отчаянием, чем уверенностью, — но я почему-то думал, что на меня это правило… уже не распространяется. Женщина так и не подняла головы. Но плечи ее вздрогнули — резкое, неконтролируемое движение, выдавшее всю глубину ее боли и напряжения. Это не укрылось от его глаз. Вадим сделал шаг вперед, потом еще один, замирая в нескольких футах от ее стола. — Оль… пожалуйста… И наконец, она медленно, мучительно медленно, словно вырываясь из невидимых пут, подняла глаза. Глубина этих глаз, обычно сиявших мягким, ясным светом, теперь походила на бездонный омут, охваченный бушующей стихией. В их иссиня-чернильной, как предгрозовое небо, глубине бушевал настоящий шторм. Казалось не было ни тени надежды, лишь бездна тоски, тягучая, как смола, и острая, как осколок стекла, пронзительная, едва выносимая боль. А поверх всего этого, разгорающаяся тлеющими углями, плескалась холодная, жгучая злость. Она исходила от них неистовой волной, ощутимой, как горячий воздух, поднимающийся от раскаленного асфальта, казалось, прожигала его насквозь, оставляя невидимые, но глубокие ожоги души. Сапфировые радужки, обычно сверкавшие небесной лазурью, ныне потемнели, покрытые пеленой ярости. В их глубине, где раньше плясали искорки, теперь клубились грозовые тучи. Порой, в прогалинах этой бури, мелькал отблеск, настолько холодный и острый, что казалось, будто в нем заключены тысячи острых льдинок, готовых разорвать его взгляд. Зрачки, расширенные до пределов, поглощали свет, превращая некогда чарующие сапфиры в черные бездны, полные жгучего негодования. Казанцев резко втянул воздух, и этот вдох застрял где-то под ребрами, не желая выходить обратно. Ей было больно. Он видел это не в слезах — она была слишком горда для них, — а в цвете глаз. Ее взгляд всегда поражал его. Эта глубина, эта игра полутонов… И то, как безошибочно он умел читать любую эмоцию в ее взгляде, даже ту, которую она сама пыталась скрыть, всегда казалось ему неким чудом. Он не просто не смог уберечь ее от плохих эмоций, он сам, собственными руками, стал их катализатором. Он был причиной. И эта мысль ударила с физической силой, заставив его виноватое лицо исказиться от внутренней боли. Неправильно. Чертовски неправильно. Казанцев осторожно достал из-за спины букет — их аромат, тонкий и сладкий, витал в воздухе, смешиваясь с запахом их парфюмов и едва уловимой ноткой… прощения? Аромат будто успокаивал их пылающие души. Примирительный букет орхидей. Не случайный выбор, а их маленькая, интимная традиция. Он приносил их после тех редких, но всегда болезненных размолвок, не просто в качестве извинения за грубость сказанного, за необдуманный жест. Нет, это было нечто гораздо более тонкое, глубокое. Это был букет, призванный напомнить. Напомнить ей, и, быть может, себе самому, что даже в те моменты, когда слова становятся острыми, когда понимание ускользает, когда сердца их, подобно двум одиноким кораблям в густом тумане, рискуют потерять друг друга из виду — даже тогда, между ними жив тот тихий, но неугасимый огонь. Это было немое признание: «Я люблю тебя, даже если злюсь, даже если мы не услышали друг друга в этот раз». Это было их безмолвное откровение, запечатлевшееся в глубинах сердец. Напоминание о том, что любовь — это не только бушующая страсть, обжигающая нежность, но и тихий, кропотливый труд: искусство прощения, искусство глубокого понимания, проникающего сквозь слова, и, наконец, удивительное искусство нахождения общего языка, который звучал в их сердцах даже тогда, когда губы оставались немыми. Он видел, как в ее глазах мелькнул тот особенный свет — смесь удивления, облегчения и тихого счастья. Буря миновала. — Олечка, прости, я вспылил. Женщина медленно поднялась со стула, подходя к нему ближе. Ее глаза скользили по цветам, затем по его лицу. Она протянула руки — тонкие, изящные, — и медленно, почти нерешительно, взяла букет. Холодный, влажный шелк лепестков прикоснулся к ее коже. Она прижала их к груди. И тут барьер окончательно рухнул. Пропала проректор Ольга Сергеевна Москвина — появилась просто Олечка. Его родная и любимая. Резко — женщина шагнула вперед, обхватив его одной рукой за шею. Ее тело прижалось к нему с такой силой и отчаянием, что его собственное напряжение мгновенно ослабло. Она будто не целовала, а впивалась в него. Не губы — только кожу: горячую, чуть солоноватую щеку, пульсирующую вену на виске, жесткую, решительную линию челюсти. Это было нападение нежности, серия судорожных, жадных прикосновений, каждое из которых несло в себе внезапный, неконтролируемый страх. Она целовала его так, словно пыталась запечатать его реальность в своей памяти, или отчаянно проверяла, не растворится ли он в воздухе, стоит ей отстраниться. — Я так, так боялась, что ты от меня устал… — шептала она, утыкаясь ему в плечо, вдыхая его знакомый, успокаивающий запах — смесь дорогого одеколона и теплой кожи. — Что тебе стало все равно… что мое присутствие тебя просто раздражает, где бы я ни появилась… Вадим обнял ее в ответ, чувствуя, как мелкая, неудержимая дрожь пронизывает ее тело, передаваясь ему через ткань одежды и кожу, — пальцы одной руки погрузились в мягкую массу ее карамельных волос, совершая медленные, ритмичные поглаживания, а ладонь другой, скользила вдоль позвоночника, рисуя широкие, успокаивающие круги, пытаясь забрать у нее все ее глупые страхи. — Ну что ты, Оля, что ты, — его голос был низким, почти хриплым от внезапного прилива нежности. Он отстранился ровно настолько, чтобы его взгляд мог поймать ее, обхватив ее лицо ладонями. Кожа на его пальцах была слегка шершавой, но теплой, и это тепло мгновенно начало вытягивать остатки напряжения из ее скул. — Как я могу устать от тебя? Загоняли меня — звонками, соревнованиями, бумажками… всю неделю в запарке. Прости, любимая, что сорвался на тебе. — Правда? — ее голос был тихим, почти детским. Таким трогательным и беззащитным. — Конечно, — он поцеловал ее в лоб, потом в кончик носа. — Только ты можешь меня заставить в бешенстве вылететь из собственного кабинета. — Дурак… такой дурак, — она попыталась изобразить строгость, но по ее губам скользнула слабая улыбка. — Ну, я же пришла к тебе, да под предлогом поработать. Но рядом поработать. А ты на свои телефонные звонки отвлекаешься… — Понял, — он схватил свой смартфон из кармана и с демонстративным грохотом швырнул его на диван, подальше от них. — Выкидываем! Чтобы никто нам не мешал. — Вадим, — Оля звонко, по-настоящему рассмеялась, и этот звук был лучшим сигналом о долгожданном примирении. — Оля, ну ты же меня простишь? Ммм, — мужчина снова притянул ее к себе, его большой палец мягко надавил на ямочку на ее подбородке, вынуждая запрокинуть голову. — Всё-всё, дай я цветы твои поставлю в вазу, — она хитро увернулась, скользнув к столу. Она поставила букет в пустую стеклянную вазу, так удачно стоявшую на столе. И только она собиралась взять ее в руки, чтобы сходить и налить воды, как сильные, знакомые руки обвили ее талию, прижимая к его телу сзади. — Олечка… И женщина растаяла. Все ее тело, до этого немного напряженное и готовое к обороне, внезапно обмякло, откликаясь на его тепло. Она почувствовала, как ее позвоночник изгибается, позволяя ему прижаться еще плотнее. Окончательно отдалась во власть этих прикосновений — прикосновений любимого человека, которые были одновременно требовательными и успокаивающими. Все ее существо откликнулось, преображаясь под их лаской, забывая об обидах. — Казанцев… — выдохнула она его фамилию, поворачиваясь в его кольце, ее взгляд, обращенный к нему, был сложным: смесь усталости, нежности и легкого, остаточного раздражения, которое теперь казалось совершенно неважным. — И что мне с тобой делать? — Любить, — его голос стал низким, бархатным, — сильно любить! — он не дал ей опомниться, одним резким, но бережным движением переменил их места. Теперь его спина уперлась в прохладный край стола, а она, застигнутая врасплох, оказалась крепко прижата к его груди, лицом к лицу. — Наглец… — выдохнула женщина, но в этом слове не было никакого осуждения, только сдающаяся нежность. — Любимая… — Казанцев коснулся своим носом её носа, ластясь. — Вадим… я так соскучилась, — Ольга обхватила его голову руками, пальцы зарылись в его седые, чуть жестковатые волосы, прижимаясь к нему — ей хотелось вжаться в его тело, стать единым целым, растворить это физическое и душевное расстояние, которое разделяло их всю неделю. — Я тоже. Очень соскучился, — Вадим медленно, но неуклонно начал двигать их к стене, где стоял высокий, массивный шкаф для документов. Его левая рука скользнула вниз, обхватывая ее бедро, чтобы она плотнее прижалась к нему. Время замерло, сжавшись до нескольких секунд, заполнивших все пространство. Ее спина впечаталась в холодную гладкость стены, а спереди ее тесно обступило его сильное, горячее тело, — он наклонился, и его губы изогнулись в привычной, чуть насмешливой, но до боли желанной улыбке. Как же она скучала по этому. Затем последовал первый, решительный контакт — его губы коснулись ее — манящих и желанных. Под этим натиском ее собственные губы, словно под гипнозом, приоткрылись, отвечая с неистовой, голодной страстью. Это было признание — они действительно, до последней клеточки, истосковались друг по другу. Работа, вечно вторгающиеся ненужные люди, да и просто само стечение обстоятельств — все это нагло и безжалостно расхищало их время, отнимая драгоценные моменты, когда они могли быть вот так, только вдвоем. Прикасаясь, они любили. Любили в каждом ощущении тепла, что струилось от одного к другому — такого бережного, желанного, что наполняло их светом и поднимало над миром. Они любили в каждом касании, в каждом вздохе, в самом воздухе, что разделяли. Любовь эта, трепетная и желанная, разливалась между ними незримым, но осязаемым теплом, наполняя светом и вознося над обыденностью мира. — Я вот не понимаю, — начала Ольга, слегка отстраняясь, ее голос был низким, почти шепотом. — Мы ведь то кричим так, что, кажется, стены Политеха дрожат, то… — она подалась вперед, едва касаясь лбом его лба, ее большой палец нежно очертил линию его скулы. — …то вот так. — Что «то вот так»? — Вадим игриво прищурился, едва уловимо улыбнувшись. Он притянул ее еще ближе, почти задерживая дыхание в ожидании. — Что «вот так», Оль? — Так… — выдохнула она, чувствуя тепло его кожи под своим лбом. — Обнимаемся. И любим. Без надрыва вот этого вечного, без крика, просто… Как будто ничего другого в мире и нет. — Очень любим, — прошептал Вадим, целуя ее в висок, а затем легко поцеловал ее губы. — Но знаешь, Оль, мы любим друг друга даже тогда, когда ссоримся. Может, даже острее тогда чувствуем, что мы вообще есть друг у друга. — А когда, интересно, мы перестанем ссориться? — ее голос стал чуть грустнее, она провела пальцем по его губам, словно пытаясь стереть следы всех сказанных резкостей. — Когда мы перестанем так любить, — задумчиво произнес он, его голос стал тихим и тяжелым. Взгляд Казанцева, до этого резкий, вдруг сделался абсолютно сфокусированным. — Мы ссоримся? Да. И знаешь почему? Потому что если бы нам было плевать, мы бы просто молчали. Мы бы не тратили силы, не кричали. А мы кричим, потому что нас зацепило, понимаешь? Потому что нам обоим больно от мысли, что что-то между нами может пойти не так. Он чуть ослабил объятия, чтобы посмотреть ей в глаза, и тут же притянул обратно. — И да, мы оба не сахар. Мы оба бываем вымотанные, злые, невыспавшиеся… Но как только я чувствую тебя вот так, рядом… вся эта грязь, вся эта усталость — она просто смывается. Потому что главное — ты здесь. И я тебя люблю. Все остальное — фон. Она слабо улыбнулась, прижимаясь щекой к его пиджаку, чувствуя, как под тканью бьется его сердце — быстро, неровно, но только для нее. Трепетно. — Да, Казанцев. Ты прав. Я тоже тебя люблю. Но мы с тобой совсем с ума сошли. Мужчина поцеловал ее в макушку, вдыхая аромат ее волос. — Совсем. Ольга подняла голову, ее глаза блестели. — Любимый… Вадим усмехнулся, его палец очертил линию ее подбородка. — Как же приятно быть любимым. Особенно любимым нашего принципиально строгого проректора по учебной части, которая на всех совещаниях смотрит на меня так, будто я только что украл все деньги со счета университета. — Не правда! Я просто слежу, чтобы ты не забывал, кто здесь главный, — прошептала женщина, ее голос дрожал от внезапно нахлынувшего желания. Она властно притянула его, впиваясь в его губы. Вадим мгновенно углубил поцелуй, его пальцы впечатались в ее талию еще сильнее. — Оля… — голос стал совсем хриплым, а рука скользнула под край ее черной юбки, нащупывая гладкую кожу бедра. Жар уже обжигал кожу, пульс стучал в висках, мир сузился до их тел и дыхания… когда жесткий, нетерпеливый стук пронзил воздух. Три отрывистых, громких удара повисли в тишине кабинета, остановив их. Испуганно, с невероятной скоростью, которую давал ей адреналин, Ольга оттолкнула Вадима. Ее лицо мгновенно стало маской официального лица — холодной, непроницаемой. Она поправила подол юбки, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Вадим, застигнутый врасплох, растерянно отошел в угол, резко дернув галстук. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова студентки третьего курса — Светы. — Здравствуйте, Ольга Сергеевна… ой, Вадим Юрьевич, здравствуйте. Я не знала, что вы здесь. Меня просили из деканата передать вам срочные ведомости, — пробормотала девушка, ее взгляд метался между их слегка взъерошенными фигурами. Ольга взяла папку. Ее лицо застыло в тщательно выверенной маске, а голос, несмотря на усилие, прозвучал удивительно ровно: — Спасибо, Света. Можешь идти. Студентка, чувствуя повисшее в воздухе напряжение, поспешно кивнула и закрыла дверь, оставив их в тишине, нарушенной лишь тиканьем настенных часов. Ольга и Вадим выдержали долгую паузу, глядя друг на друга. И внезапно, одновременно, они рассмеялись. Рассмеялись тому, что вопреки всему посреди их безупречно выстроенных, как могло показаться контролируемых жизней, вопреки здравому смыслу и всем законам физики, существовала лишь одна аномалия — их любовь, их страсть, что не поддавалась абсолютно никакой логике. Пожар. Инферно. Огонь, который не тушат. И в этом пекле, вопреки всему, — одно сердце, пылающее на двоих. И это было их самое главное, самое страшное и самое любимое безумие.