God's Last Dance

      Её дни рутина однообразных действий, постоянно одинаковых для всех, в том числе и для тех, кто свыше наблюдает за человеческим дитя. Одиночество, коим отгородила она себя непозволительно глупым образом, стало мерой защиты от тех, кто позволил себе быть глупым и невежественным, пред дитям, что подобно валькирии, признанной богами Пантеона, родителями всего на земле. Её шаги тяжёлым гулом стояли в воздухе, движения танца, босыми ногами по острым камням, отдавали ароматом свежей крови и теплой разбитой в фарш плоти. Глаза скрытые за повязкой, жмурятся от скорой потери сознания, а голос, где-то далеко, внутри женского нутра, шепчет: «Мари, ты сделала всё о чём просил отец скандинавский». Тело обмякает в воздухе, отдавая её в пучины боли и впервые за долгое время, облегчения, в объятиях названного отца. — Цветок, что подобен божественной крови всегда прекраснее любого человека, дитя моё, — шепчет Шива, всматриваясь в соцветие сотканное её же кровью. — Да, папа.       Она улыбается уголками губ, утыкается в обнаженную грудь мужчины и тихо выдыхает. Боль проходит сама, так было всегда, когда кровь того, кто соткал индийский Пантеон, касается её ног, впитывая в себя раны созданные божественным танцем. «На небе иль на земле, когда Шива, сожжёт свою кровь и воздвигнет на трон дитя своё, люди будут процветать, умирая от танца Тандавы», она вспомнила слова сестры старшей Брунгильды, что воспевала к тирану Зевсу песнь о 13 девах, что спасут людей от гибели в муках. — Шива, — она впервые за долгое время зовёт его имя, — Обещай, что смерть смертного тела успокоиться танцем Тандавы.       Просьба, что подобно молитве, шепталась в его сердце, оставаясь чёрной отметиной, на пурпурной коже, очертя очередную мечту, той, кто верил в него. Он молчал, прижав крепче руками девчушку к себе и вдыхая воздух, что поднял за собой бурю, в знак согласия Рудры в мыслях старшего брата.

***

286 год до нашей эры. Равия, владения богов разрушения и бури.       Мир, где люди ещё в страхе молились богам, был бесподобен в своём величии. Там малые дети любили их, родители подчинялись их воле, а враги погибали в бою, против тех, кто чтил память и веру людей в них. Они были самыми молодыми из богов, дети, что встали на престол правления человеческим миром слишком рано, но правили справедливо не обделив ни одну человеческую жизнь и надежду. Они были неразлучны, двигаясь собственным путём рука об руку: Рудра — что усилиями собственного тела тренировался дабы достигнуть наивысшей точки Индии и Шива — чей танец будто солнце освещал Индию собственной беззаботностью и лёгкостью. Оба чтили то, что начертано каждому судьбой и подобно братьям помогали друг другу в этом. — Шива, знаешь, — буря стихла под тихим голосом Рудры, превращаясь в лёгкий ветерок, — Когда-то ведь мы станем врагами.       Танец был прекращён шоком во взгляде молодого бога, что замер в подобии вослужения брату старшему Будде. Он знал, что слова его друга, нет, брата, имели толк и шли неминуемо к этому, но в ответ он лишь мягко улыбнулся, подошёл ближе к Рудре и тихо ответил: — Раз ты решил, тебя не переубедить, Рудра, — его руки обхватили плечи божества, — Похоже у меня в таком случае не будет выбора, да?       Он прикрыл все три ока, склонив голову на бок и аккуратно, практически с дрожью в губах улыбнулся, как и раньше, не желая признавать столь жестокую реальность. Там в тиши, пока ветер приятно охватывал братьев, в гору нёс страх на детских ногах маленькую девочку, что упав на колени пред богами сложила руки в мольбе: — Братец Рудра, Братец Шива, беда, — она была побита, разодранные платья из льна на детском теле пропитаны кровью, а глаза будто соцветия смертельного цветка, наполнялись слезами страха. — Что случилось, Мария? — Шива осел на колени вместе с братом младшим и коснулся её головы.       Жмуря алые глаза, она испуганно отстранилась от статных богов, и обняв свои плечи тихо прошептала: — Равия... На неё напали Анаисы, зверствуя в городе, убивая детей, — когда в божьих глазах промелькнул вопрос, дева лишь отвела взгляд: — Моя сестра Эстера...       Слезы хлынули с глаз, боги с ужасом поняли, что спасло это дитя и дало ей сбежать. Сгустились тучи, шквальный ветер поднял бурю, что сносила любого, кто ступит на земли богов, послышалась песнь, что взывала к разрушению, братья двинулись в путь, дав дитя человеческому обещание спасти её дом и тех, кто останется жив. Шаг за шагом, движимые яростью и желанием крови, оба бога в компании едва ли идущей малышки спустились в мир человеческий — «Андо» и встав пред теми, что чтят себя высшими созданиями, усмехнувшись молвили: — Уж простите, коль заставили ждать, — Шива стоял в стойке, точно не той, что была свойственна бою, — Я Шива, бог разрушения, покажите мне свой самый блистательный танец. — Я Рудра, бог бури, повеселите меня, детишки, — он встал в боевую стойку и улыбнувшись ближнему своему, сорвался с места.       Он двигался подобно ветру, нанося удар за ударом, сбивая с ног врагов, наполняя своё тело их собственными мечтами, покрываясь отметинами имперского престола Пантеона. Шива не был так резок, вновь послышалась песнь о разрухе, отдавая тело бога движениям космической пыли, столь прекрасным, что дева стоявшая в стороне не смела глаз отвести, наблюдая как танец, превращается в бой, где вражеский строй был повержен иллюзией тысячи богов в одном его истинном обличии. Третье око его смотрело в душу, заставляя ужаснуться врага его и восхититься ребёнку, что вверил жизнь жителей города этим богам. Когда бой был окончен и оба парня осели на землю, люди взмолили к своим же богам, и Шива поднялся на ноги в танце победном. — Ну же, Рудра, потанцуй со мной, это весело, — радостно молвил юноша, продолжая несуразный танец, коему подражали и выжившие люди. — Хаха, ладно, но только не долго, — смеясь проговорил Рудра, присоединяясь к празднованию победы.       Оба бога постигшие радость и благодарность, той, что доверила им жизни десятка тысяч людей, подняли ребёнка на руки, кружа в танце с смертельным цветком.

***

Наше время. Эфирион, задний двор академии.       Тело вновь обрело силы стоять, но объятия бога её не отпускали. Шива тихо шептал, в поток ветра и всплеске молнии братьев, в голос трёх её близких божеств: — Обещаю, твою гибель почти ветер, гром и Тандава Авари, что заставит весь мир обрести вечный сон.