Thorns and Crowns

Кларк проснулась раньше будильника и мгновение лежала с открытыми глазами. Воздух был прохладным; в кухне уже шумела кофеварка, значит, Лекса встала первой. Она перевела взгляд на потолок, сглотнула сухость и села, не давая себе времени привыкнуть. В ванной зеркало показало лицо, которое не пыталось ни казаться смелым, ни прятаться. Под глазами светлая тень недосыпа, на лбу чистая кожа, без привычных складок. Кларк включила воду, подождала, пока пойдёт теплее, и вымыла лицо. Руки перестали дрожать. На кухне Лекса уже разливала кофе. Волосы собраны, ворот свитера классический, часы на запястье. На столе лежал аккуратный конверт с документами и прозрачный файл с распечатками. Рядом два батончика и бутылка воды. — Доброе утро, — сказала Лекса, не делая вид, что это слово способно исправить день. — Кофе — здесь. Тосты будут через минуту. — Спасибо, — ответила Кларк. Голос получился нормальным. Она села, обхватила кружку ладонями, согрела пальцы. Они ели молча. Не потому, что нечего сказать, потому что всё важное уже было проговорено накануне. Лекса изредка поглядывала на телефон; звук был отключён. Кларк смотрела на файл и мысленно проходила по строкам: «экран — да», «видео — резерв», «запрет контактов — просим», «время прибытия — минус тридцать». Пункты ложились в голову, как ступени лестницы. Из спальни появилась Имоджен, завязывая волосы в узел. — Успеваю пожелать удачи или уже поздно? — спросила она и сама же ответила: — Всегда успеваю. Она подошла к Кларк, обняла быстро и крепко, без слов «держись». Затем повернулась к Лексе, кивнула ей чуть серьёзнее обычного. — Пакет на дороге не открывать, но я всё равно скажу, что там, — выложила на стол тканевый мешок. — Вода, платки, мята, пара сухих печений «в случае внезапной неловкости», маленький блокнот и ручка. И список: «Если спросишь у себя «что мне сейчас делать?» — пункт первый: дышать. Второй: посмотреть на Лексу. Третий: снова дышать». Подписано — я. Кларк улыбнулась, впервые за утро по-настоящему. — Спасибо, — сказала она. — Это полезнее, чем любая статья. — Статьи я тоже распечатаю, если надо, — бодро сказала Имоджен и вдруг сменила тон. — Я дома весь день. Если захотите тишины после — я освобожу квартиру. Если захотите разговоров — я не замолчу до ночи. Любой режим. Вы выбираете. Лекса коротко кивнула. Это было «договорились» без лишней благодарности, которую никто здесь не любил. Телефон Кларк мигнул. Сообщение от отца: «На месте к десяти. Адвокат со мной. Без звонков. Рядом». Она показала экран Лексе. Та прочитала, сказала только: — Хорошо. Кларк допила кофе, встала и пошла одеваться. Застёжку пальто застегнула не сразу, пальцы на секунду залипли, и тут же почувствовала, как на этой же застёжке остановилась рука Лексы. Не перехватывая инициативу, просто помогая. Щёлк. Готово. — Документы? — спросила Лекса. — Да, — Кларк коснулась файла. — И этот пакет от Имоджен. — Телефон на беззвучке, — напомнила Лекса. — Уже, — ответила Кларк. Они вышли. В подъезде было прохладно и немного пахло сыростью. Ступеньки отозвались под каблуками коротким эхом. На улице воздух был свежим, влажным — тот тип весеннего дня, когда кажется, что город держит себя в руках лучше обычного. Лекса завела двигатель, пристегнулась, дождалась, пока прогреется стекло, и только потом тронулась. Музыка не играла. Голоса им сейчас были не нужны. Кларк смотрела в окно на дорогу и повторяла в голове то, что нужно будет сказать. Коротко без биографий: «да, я боюсь контактов вне процедур», «да, мне необходим экран», «да, я прошу запрет на приближение и коммуникации». Эти фразы были как бруски: хватайся и держись. Она попробовала проговорить их шёпотом, но не стала: язык должен был отдохнуть до зала. — Темп нормальный? — спросила Лекса, имея в виду движение. В зеркале заднего вида густел поток. — Нормальный, — сказала Кларк. И после паузы, уже не про дорогу: — У меня всё не так уж плохо. Я не пустая. — Я знаю, — спокойно ответила Лекса. Она не стала добавлять ничего, что можно было бы воспринять как «поддержку из учебника». Просто знала. Светофоры сменяли друг друга без сюрпризов. На окружной появилась привычная рябь торможений; Лекса заранее взяла правее, избегая лишних перестроений. Кларк следила за её руками на руле и ловила в этом движение тот же порядок, что и в их планах: без резких жестов, без демонстрации навыка — только точность. Телефон Лексы завибрировал один раз, всплыло имя Колфилда: «Мы на месте. Вход «В», охрана предупреждена». Лекса кивнула в пространство, будто он сидел на заднем сиденье, и бросила взгляд на Кларк. Та ответила коротким «вижу» губами. Этой информации хватало, чтобы напряжение в позвоночнике спустилось. — Я не хочу думать, что будет, если я дрогну, — сказала Кларк негромко. — Хочу думать, что будет, если нет. Тогда это просто пять минут. Пять — это смешно мало для того, что внутри. — Важна не длина, — отозвалась Лекса. — Важен факт, что это твои минуты. Кларк кивнула и выдохнула через нос, как учили — длиннее, чем вдох. Голова чуть яснее. Они проехали мимо парка, где обычно по утрам бегают люди. Сегодня здесь было пусто — мокрая трава, серые скамейки. Кларк почувствовала благодарность к этой пустоте. Мир не обязан сегодня делать вид, что всё в порядке. В какой-то момент Кларк вдруг поняла, что внутри стало чуть тише. Не потому, что исчез страх — нет. Потому что страх перестал бегать по кругу. Он стоял на месте, как вещь, у которой есть своё назначение: предупреждать, но не командовать. Парковка у здания суда была наполовину пустой; дождь здесь, похоже, уже прошёл — асфальт блестел. Лекса опустила стекло и обменялась короткими репликами с охранником у шлагбаума; им открыли сразу, без вежливых расспросов. Машина плавно заехала под навес, остановилась на заранее отмеченном месте. Отсюда до отдельного входа было двадцать шагов. — Готова? — спросила Лекса. — Да, — сказала Кларк и удивилась, насколько в это слово поместилось конкретики. Они вышли. Воздух ударил в щёки прохладой. Лекса взяла файл и пакет, проверила одной рукой, закрыта ли машина. Кларк накинула шарф выше, закрывая горло. Эти бытовые движения собирали в кучу то, что могло рассыпаться. Навстречу быстрым шагом подошёл Колфилд. Куртка, неброский галстук, папка под мышкой; лицо такое, которое умеет быть нейтральным для камеры. — Доброе утро, — сказал он и кивнул обеим. — Маршрут без изменений. Вход «В», дальше сразу налево, мы вас перехватим у двери номер три. Вопросов сейчас нет. Если появятся — это будет после мер, не до. Пресса с другой стороны здания, их там и оставят. — Томас? — уточнила Кларк. — Внутри. С адвокатом. Ждут в третьем, как договорились, — ответил Колфилд. Он задержал взгляд на Кларк ровно на секунду. — Всё в порядке. Вы не обязаны быть «идеальной потерпевшей». Вы обязаны быть собой. Этого достаточно. — Поняла, — сказала Кларк. И действительно — поняла. Они двинулись к входу. Лёгкое касание Лексы за локоть — короткий сигнал «я здесь»; двое в форменных куртках прошли мимо без любопытства, и пульс у Кларк встал на ровную дорожку. Матовая дверь с табличкой «В» приблизилась как точка в прицел: Кларк посмотрела на металл, встретилась взглядом с Лексой и без лишних слов сказала внутрь себя и им обеим: «пойдём». Внутри было светлее, чем снаружи: белые стены, ясные указатели, чистый пол. Пахло бумагой и чем-то дезинфицирующим. Ресепшен фиксировал их появление взглядом без любопытства — хорошая, правильная пустота служебного лица. — Гриффин, — сказала Кларк. — На предварительные меры. — Да, — ответила женщина за стойкой, сверяясь с экраном. — Проходите прямо, дверь три. Вас ждут. Они пошли. Лекса остановилась на полшага раньше, чем следовало, повернулась к Кларк и просто подняла руку. Кларк вложила свою. Это было не обещание — действие. Кожа к коже, ровное, тёплое, без лишнего сцепления. Стало тише, чем было секунду назад. — Я с тобой, — сказала Лекса ровным тоном, будто констатировала адрес. Не клятва, не лозунг. Факт. — Знаю, — ответила Кларк также ровно. За дверью номер три послышались шаги; кто-то открыл изнутри. В коридоре мелькнул профиль отца — усталый, собранный. Кларк коротко кивнула ему и снова посмотрела на Лексу. Та не отводила взгляд. Рука оставалась там, где была. — Пойдём, — сказала Кларк. Лекса шагнула первой — не чтобы «вести», а потому что так быстрее: охрана, табличка, коридор, дверь. Внутри тянуло свежей краской и сухим воздухом кондиционеров, белые стены отдавали лишним светом. У стойки ресепшен — двое сотрудников, взгляды скользнули мимо, без лишнего интереса. Томас поднялся первым: собрано, ладонь тёплая, без лишней крепости. Эбигейл — следом, движение аккуратное, она обняла Кларк так, как обнимают взрослую — уважая границы. В её взгляде не было попытки оправдаться за прошлое, только прямота. Лекса отметила это как правильный знак: сегодня никто не будет «искупать», сегодня все будут действовать. — Мы здесь, — тихо сказал Томас. — Адвокат готов. Мы вас не задерживаем. — Спасибо, — ответила Кларк коротко. Колфилд подошёл в нужную секунду, как будто вышел из стены: лёгкий наклон головы Лексе, короткий взгляд на Кларк — «в порядке?». Лекса ответила столь же коротко: «да». Он указал на табличку «Дверь 3», одновременно жестом отодвинул от них молодого репортёра с блокнотом — без грубости, но отрезав линию. В комнате для обсуждения было тесно: стол, стулья, экран на стойке. Судебный клерк звякнул ручкой о стекло, чтобы собрать внимание. За столом прокурор, женщина лет сорока, и представитель защиты — мужчина в очках, лицо утомлённое и нейтральное. Судья районный, в чёрной мантии, голос ровный. — Начнём. — Судья посмотрел на часы. — Вопрос специальных мер в приоритете. Прошу стороны кратко обозначить позиции. Прокурор поднялась первой: — По потерпевшей — Кларк Гриффин, — чётко. — Ходатайствуем о применении экранов, о возможности давать показания по видеосвязи в основной части процесса, о запрете идентификации в открытой части заседания и о запрете контактов и коммуникаций до окончания разбирательства. Основания: медицинская документация, показания заявителя, характер инкриминируемых действий, включая эпизоды, квалифицируемые как сексуальные посягательства и склонение к употреблению запрещённых веществ. Дополнительно — отдельный маршрут входа/выхода. Защита поднялась тут же, будто боясь, что их слово исчезнет: — Мы не возражаем против экранов на этой стадии, Ваша честь, и не возражаем против отдельного маршрута. По видеосвязи просим отложить вопрос до предварительного слушанья в вышестоящем суде. По запрету идентификации просим ограничить его рамками предусмотренного законом, без расширений. По коммуникациям оставляем на усмотрение суда, но просим учесть, что наша подзащитная намерена сотрудничать и не будет предприниматься… — На этой стадии важно не обещание, а риск, — спокойно прервал судья. — Давайте по порядку. Он перевёл взгляд на Кларк. Лекса ощутила, как Кларк напряглась, ещё до того, как та подняла глаза: по малому движению плеча, по тому, как на секунду в пальцах напряглись сухожилия. Она подалась к ней на полсантиметра, чтобы дать точку опоры. — Мисс Гриффин, — сказал судья мягче, чем говорил с адвокатами. — Вы просили возможность коротко обозначить, почему вам нужны эти меры. Не содержание будущих показаний, только причины. Кларк поднялась. Голос вышел ровно. Она держалась за край стола кончиками пальцев, но не белела костяшками. — Я прошу экран и отдельный маршрут, — сказала она, — потому что боюсь нечаянного контакта с людьми, которые были причастны к тем событиям. Я не хочу, не могу проходить мимо них в коридоре. Я прошу запрет коммуникаций и комментариев обо мне в прессе и соцсетях до конца процесса, потому что уже сталкивалась с давлением. Я не хочу, чтобы мне писали, звонили или… передавали слова «через общих знакомых». — Она сделала паузу, глотнула воздух, посмотрела на судью, не вниз. — Я готова говорить правду. Но мне нужно, чтобы это было безопасно. Судья кивнул так, словно этот ответ он и ожидал услышать. — Спасибо. Садитесь. Лекса почувствовала, как напряжение у Кларк спало на щелчок — как дверца шкафа, которую закрыли. Судья вернулся к сторонам: — Экран и отдельный маршрут — удовлетворяю. Идентификация в пределах закона. Публикации: запрет на любые, способные идентифицировать потерпевшую. По коммуникациям запрет на прямые и косвенные контакты со стороны всех подсудимых и связанных с ними лиц. По видеосвязи вопрос переносим, но фиксируем готовность рассмотреть S28 на стадии Коронного Суда. — Он сделал пометку. — Всё. Переходим к основному залу. В большом зале было многолюдно. Скамьи сзади отзывались лёгким шорохом одежды; где-то в стороне цокали клавиши пресс-корреспондентов. На передних рядах юристы Федерации и их представитель: строгие лица, корпоративная сдержанность. Слева два человека от Ravel. И дальше — она. Эванджелина. Появилась без лишних звуков, будто просто сдвинулась стена и впустила внутрь холод. Волосы убраны, строгий пиджак, ничего яркого. Но лицо — узнаваемое до боли. Поворот подбородка — то самое упрямство. Взгляд — резкий, но не ищущий. Не взгляд человека, который встречает, а взгляд того, кто фиксирует: «увидела, отметила, пошла дальше». Лекса поймала его сразу. Не отвела — наоборот, замкнула фокус, как прикрывают диафрагму камеры. Внутри стало тише, плотнее. Здесь не было места воспоминаниям. Здесь её задача была одна: не позволить Кларк провалиться в этот взгляд. Кларк подняла глаза на экран. Его поставили так, чтобы в поле попадали только судья и столы, — сектора с подсудимыми скрыли намерено. Этого хватало, картинка всё равно давила. Чёткий свет, ровный голос клерка, слишком белый фон — всё работало на то, чтобы тело чувствовало себя загнанным в рамку. Лекса встала рядом, не заслоняя обзор, а на полшага позади. Не впереди, не между — там, где можно подставить ладонь в любую секунду. Её присутствие чувствовалось как удерживающая сила: тихая, но неизменная. Судья открыл заседание. Клерк зачитала список обвинений, имена. По Эвелин — несколько эпизодов: «сговор с целью совершения преступления», «администрирование или подстрекательство к употреблению запрещённых веществ», «пособничество при совершении сексуального посягательства» — формулировки сухие, но их веса хватило, чтобы в зале стих разговорный гул. Были и другие фамилии, но Лекса слышала только эти — как отточенные камни. — Каковы ваши показания на этой стадии? — судья повернулся к лавке защиты. — Не признаёт, — произнёс адвокат Эвелин. Голос без эмоций. — Принято, — кивнул судья. — По Ravel? Юрист Ravel промолвил то же, но в канцелярской упаковке: «не признаёт, намерен сотрудничать». Прокурор поднялась и коротко очертила «предмет»: цепочки контрактов, периметры мероприятий, маршруты «в чёрном» и «для прессы», данные по транзакциям. Никаких сенсаций. Только конструкция. В какой-то момент она обозначила: «в эпизодах с потерпевшей Гриффин — отдельный блок». В зале будто стало холоднее на полградуса. — Мы подали ходатайство о видеозаписи показаний по S28, — завершила прокурор, — но прежде просим утвердить специальные меры и зафиксировать запреты. — Защита? — судья. — Не возражаем против запретов контактов, — сказал адвокат Эвелин, — но настаиваем на освобождении под залог. Наша подзащитная имеет постоянное место проживания, работу, готова соблюдать любые условия, включая электронный мониторинг. Риска бегства нет. Любые утверждения о риске давления — предположения. Прокурор отрицательно качнула головой: — Риск давления — не предположение. Мы представили суду выдержки из переписок, где обсуждалась перефокусировка внимания и контакт через третьих лиц. Кроме того, степень вовлечённости подсудимой в организацию эпизодов делает её потенциальным источником влияния на свидетелей. Предпочтительно — содержание под стражей до передачи дела в Коронный Суд. Альтернатива — жёсткий набор условий: домашний арест, электронный браслет, полное изъятие телефонов и устройств, запрет использования соцсетей, запрет покидать город, ежедневная явка в отделение. Судья перевёл взгляд на адвоката Эванджелины. — Комментарии? — Мы не видим необходимости в такой степени ограничения, — мягко возразил тот. — Телефоны — часть работы, лишение — фактически лишение средств существования. Предлагаем залог, мониторинг, запрет контактов — да, но без избыточных ограничений. В этот момент Лекса почувствовала, как у Кларк дрогнули пальцы. Не сильно, как если бы организм проверил систему. Она накрыла эти пальцы своей ладонью, и шум в голове Кларк ушёл на полтона. — Прежде чем я вынесу решение по залогу, — сказал судья, — коротко по специальным мерам. Они уже утверждены. Теперь показания потерпевшей по факту необходимости запретов контактов. Мисс Гриффин, вы можете обозначить риск. Кларк встала. Экран позволял ей видеть только судью, за спиной — дрожание пространства, едва слышимое. — Риск в том, что мне будут писать, звонить, выходить через знакомых, — сказала она коротко. — Я это уже проходила. Я не хочу, чтобы это повторилось. И ещё — я не хочу, чтобы меня снимали или упоминали в прессе так, чтобы можно было понять, что это я. Это мешает говорить правду. И делает страшно жить дальше. — Понятно, — сказал судья. — Садитесь. Лекса поймала взгляд Эвелин. Та не улыбалась. Её лицо было «служебным», но в глазах мелькнуло что-то вроде — досады? Злости? Нет, скорее холодной оценки: «как далеко вы зайдёте, если я не дёрну ниточку». Она повела плечом, как будто его сводило, старое, знакомое движение. И только тогда Лекса поняла, что ей хочется не смотреть, а считать: расстояние, маршрут, время до выхода. — Суд, — попросил прокурор, — в качестве приложения к запрету контактов — продление запрета до любой идентифицирующей информации, включая фотографии и намёки, в любых публичных каналах. — Удовлетворяю, — сказал судья. — Теперь по залогу. — Он просмотрел лист. Помолчал. — С учётом характера обвинений в отношении мисс Мур, с учётом риска воздействия на свидетелей, ходатайства защиты об освобождении под залог — отклоняю. Подсудимая Мур — под стражу до передачи в Коронный Суд. Срок — семь дней до следующего контроля. — Он повернулся к лавке подсудимых: — Вас уведут после заседания. По остальным — залог с условиями: домашний арест, электронный мониторинг, запрет контакта с любыми лицами по делу, запрет посещения мест, связанных с Ravel, запрет использования соцсетей в отношении дела. Нарушение — отзыв залога. Шум прошёл по залу, как лёгкая волна. Неспортивная публика всегда реагирует на слово «под стражу» иначе, чем на любые другие юридические формулы. Адвокат Эванджелины подался вперёд: — Ваша честь, прошу зафиксировать возражение и право на апелляцию. — Зафиксировано, — отрезал судья. — Переходим к формальностям передачи. Лекса не улыбнулась. Здесь не место радоваться. Но внутренняя пружина, которой она держала себя всё это утро, отпустила на пару оборотов. Она смотрела не на Эванджелину, на Кларк. У той плечи опустились на миллиметр. Этого было достаточно, чтобы понять: решение попало туда, куда надо. Не победа. Порядок. Клерк дочитал протокол: даты, номера дел, отметка про S28, «записать готовность к рассмотрению на стадии Коронного Суда». Судья закрыл заседание. Люди встали практически одновременно: шуршание ткани, короткие команды охраны, щелчки замков. — Давайте, выходим тем же маршрутом, — сказал Колфилд, оказываясь рядом. — Внешний коридор пуст. Пресса ещё в основной зоне. Томас и Эбигейл подошли в коридоре. Эбигейл первой. У неё дрожали пальцы, она спрятала их в карман пальто. — Я горжусь тобой, — сказала она тихо, глядя в лицо дочери. Без слёз. — И я рядом. Кларк кивнула. Ей не нужно было больше. Томас сжал плечо дочери, перевёл взгляд на Лексу: — Спасибо за меру, — сказал он и кивнул на закрытую дверь зала. — Это… важно. — Это минимум, — ответила Лекса. — Дальше — тем же темпом. Они шли по коридору, когда из бокового пролёта вывели группу из подсудимых на конвой. Здесь было теснее, чем хотелось. Охрана работала чисто, но проход был один. В какой-то момент траектории на долю секунды пересеклись. Эванджелина шла в центре, руки свободны, но по жестам ясно — под контролем. Она повернула голову. Взгляд лёг прямо на Лексу, потом на Кларк, на экран, который сотрудник катил к следующей комнате, и снова на Лексу. В этом взгляде не было просьбы и не было оправдания. Было то, что Лекса знала в ней лучше всего: «я понимаю расстановку фигур и всё равно играю». — Тебе правда кажется, что это конец? — произнесла Эванджелина тихо, так, чтобы это не стало сценой. Уголок губ вроде бы даже не шевельнулся. — Или ты просто хочешь, чтобы она поверила? Лекса не остановилась. Ни на шаг. Только повернула голову на долю секунды. — Здесь решаешь не ты, — сказала она также тихо. — И не я. Решают процедуры. — Процедуры ломаются, — ответила та, и в голосе впервые мелькнула жёсткая нотка. — Когда на них давят. — Давить ты умеешь, — сказала Лекса ровно. — Но не сегодня. Охранник сделал короткий жест: двигайтесь. Эвелин отвела взгляд, вернулась в линию. Их потоки не пересеклись. И всё же от этого трёхсекундного контакта в плечах у Кларк поднялась старая дрожь. Лекса не стала искать её руку. Она просто шагнула так, чтобы идти на одной линии плечом, чтобы вес распределился поровну. — Вниз по лестнице, — сказал Колфилд. — Слева служебный выход, машина ближе. Внизу было многолюдно. Дверь создаёт вихрь, туда тянет всех, и охрана отрезает мягкими, но твёрдыми движениями. Томас с Эбигейл остались позади, адвокат с ними, что-то уточнял. Лекса поймала в зеркале над дверью кулак Кларк — просто пальцы ищут сопротивление. Она остановилась ровно настолько, чтобы Кларк не ударилась о её спину, и подняла ладонь вверх. Кларк положила свою. Плотно. Как обещали. — Вдыхай через нос, — сказала Лекса, — выдыхай дольше. — И сама сделала вместе с ней, не командуя, а синхронизируя. У служебного выхода их уже ждали: Колфилд махнул в сторону машины, где не было камер. Дождь закончился, но асфальт ещё держал блеск. Лекса открыла переднюю дверь для Кларк, дождалась, пока та сядет, закрыла. Томас наклонился в окно: — Мы за вами, — сказал он. — Написать позже? — Напишите, — ответила Кларк. — Сегодня тишина. — Понял, — кивнул он, взглядом поблагодарил и отступил. Лекса села за руль, проверила, что двери закрыты, что пакет от Имоджен рядом. Руки готовы. Голова тоже. Двигатель загудел мягко. — Всё, — сказала Кларк, и это «всё» было не про завершённость, а про отметку: этап пройден. — Всё, — подтвердила Лекса. — Дальше по плану. Они выехали со двора суда и встали на поток. Машины тянулись медленно, но без хаоса. Кларк закрыла глаза на пару секунд, потом открыла и посмотрела на Лексу. — Когда ты говоришь «решают процедуры», — сказала она, — мне впервые за долгое время хочется этим процедурам верить. — Верить не нужно, — ответила Лекса. — Нужно использовать. Мы сделали всё, чтобы они работали на нас. — И сейчас работают, — сказала Кларк. — Да, — ответила Лекса. Они молчали две минуты, пока не выехали на более свободный участок, и только тогда Кларк добавила: — Ты видела её? — Видела, — сказала Лекса, не отводя взгляда от дороги. — И? — И ничего, — спокойно произнесла Лекса. — Это не наша сцена. Наша здесь. — Она сжала пальцами руль и на секунду отпустила, чтобы показать: руки свободны. — Она попробует давить. Я знаю. Но теперь у неё меньше инструментов. И на ближайшие семь дней — совсем мало. — Семь дней, — повторила Кларк. — Это смешно и много одновременно. — Семь дней — это полоса, — сказала Лекса. — Дальше будет следующая. Мы дойдём. Кларк кивнула. В левом зеркале мелькнуло лицо Эбигейл в машине позади, спокойное, как будто она смотрела в другую точку, не в дорогу. Томас говорил с адвокатом, тот кивал. — Спасибо, что стояла рядом, — сказала Кларк вдруг просто. — Я и буду стоять, — ответила Лекса. — Это не подвиг. Это функция. — Для меня нет, — сказала Кларк. — Для меня это якорь. — Хорошо, — сказала Лекса. — Пусть будет так. Она перевела взгляд на указатель. Впереди была развязка, за ней знакомая дорога, а дальше выезд за город, куда они договорились уехать «после». Но «после» ещё не наступило. Было «сейчас», где у каждого свой короткий, понятный шаг. Телефон Лексы мигнул на панели, сообщение от Колфилда: «Всё чисто. Пресса разошлась. Мур в конвое. С вами свяжусь вечером по расписанию завтрашнего дня». Она не отвечала. Потом на светофоре, отправила короткое «принято». — Хочешь воды? — спросила она у Кларк. — Да, — та взяла бутылку, сделала два небольших глотка, а потом ещё один, длиннее. — Пожалуй, теперь хочу не думать ни о чём хотя бы полчаса. — Справедливо, — сказала Лекса. — Полчаса наши. Потом созвон с Колфилдом, минут пять. И всё. — И за город, — сказала Кларк. — Да, — подтвердила Лекса. Машина набрала одинаковый темп, как будто дорога, наконец, согласилась подставить им широкую линию. Внутри стало тише не потому, что исчезли тревоги, а потому, что каждая из них получила номер, полку и срок. Лекса, наконец, почувствовала усталость. Не слабость, ровную усталость тела, которое сделало всё, что должно. Она не дала ей выйти в голос, не размякла. Просто отметила: да, потом будет отдых. А пока рука на руле, и рядом рука Кларк, которую можно взять, когда понадобится. Сзади коротко мигнули фары Томаса. Лекса мигнула ответно. Это был редкий случай, когда им всем не нужно было обговаривать, что «мы вместе». И так было понятно. — Давай музыку, — сказала Кларк. — Любую, где нет слов. — Сделаю, — ответила Лекса и включила трек без вокала, с ровной линией. Звук не мешал думать и не заставлял чувствовать. Он просто держал их в одном ритме. Суд остался позади как отметка на карте. Впереди была дорога. Им нужно было доехать до дома, перевести дыхание, и как договаривались, уехать туда, где вода и тишина. Где можно будет наконец не считать шаги и не ловить чужие взгляды, а просто быть вдвоём.