Thorns and Crowns

Вечер опускался медленно, но внутри дома всё ускорилось. Телефон Лексы вибрировал почти без пауз; вибрация шла волнами, как пульс чужого сердца в кармане. На экране вспыхивали имена: «Колфилд, юристы», «Отец», «коллегия федерации»; они менялись, как табло старого аэропорта: кто-то взлетает, кто-то садится, а покоя никому не дают. Кларк стояла у окна, ладонью упираясь в холодное стекло. Вечер уже начинал сжиматься, подбирая свет с подоконников. С момента последней публикации Оливера всё вокруг сделалось тонким, хрупким, как ледяная плёнка в стакане. — Я отойду, — сказала Лекса и, не дожидаясь ответа, вышла в спальню, закрыв за собой дверь. Ровный, низкий, ломкий голос, который не гнётся, только ломает. Лекса станет камнем, чтобы не треснуть; Кларк знала, как это выглядит на её лице. Видела. Имоджен прошла мимо кухни и беззвучно поставила на стол чайник. Кивнула Кларк — у тебя всё? — и получила короткий кивок в ответ: да, пока держусь. Они обменялись улыбкой людей, у которых в доме временно отключили гравитацию. Чайник зашипел; Кларк поймала себя на том, что считает секунды. Он выключится, и дверь комнаты откроется. Выключился. Дверь — нет. Она не пошла сразу. Сначала налила в две кружки кипяток, добавила мёд. Не герой; просто умеет в ритуалы. Ритуалы держат, когда нет поручней. Когда она вошла, Лекса стояла к окну, телефон лежал на столе, экран потух. Плечи прямые, как доска, шея — слишком напряжённая, чтобы казаться спокойной. Лекса услышала, как открылась дверь, но не повернулась. — Чай, — сказала Кларк. Только после этого Лекса слегка выдохнула и обернулась. Глаза — зелёные, но с серыми краями. Тот серый приходит, когда уже не разговариваешь — отбиваешься. — Спасибо, — сказала Лекса, взяла кружку и не сразу сделала глоток. — Они все… — пауза. — Они все решили говорить сейчас. — Пускай. Это их способ не чувствовать, — ответила Кларк. — Кто звонил на этот раз? — Колфилд. Он сказал, что послезавтра — первая явка. — Лекса поставила кружку на край стола и наконец-то позволила себе усталость в лице. — А отец пытался дозвониться после упоминания матери в статье. Я сбросила. В животе у Кларк тихо провалилось — узнаваемо, как в лифте, который едет вниз быстрее, чем успеваешь дышать. — Значит, уже назначили, — сказала она; голос вышел ровно, хотя внутри всё уже процарапало стенку. — Первая явка. Магистратский, — ответила Лекса без интонаций, как протокол. — Их выводят на первую площадку, подтверждают личности, обвинения, назначают режим, передают выше. Но… — она посмотрела Кларк прямо. — Наше касается специального блока. Заявления о «специальных мерах», направление на S28, и… — сглотнула, — и временный ордер, чтобы тебя не трогали до основного разбирательства. Слова были знакомы. Они болтались на дальних полках памяти после разговоров с юристами; Кларк отодвигала их, как коробки, которые пока не нужно открывать. S28 — запись показаний, чтобы не выходить на трибуну под взглядами; «специальные меры» — экраны, видеосвязь, тонированные стёкла и чужая вежливость, которой прикрывают страх. Ордер — тонкая бумага, которой накрываешь кипящую воду и надеешься, что не выплеснет. — Послезавтра — среда, — произнесла она тихо, будто подтверждая погоду. — Да, — кивнула Лекса. — Утром предварительное обсуждение мер, потом общее, потом их переводят выше. Тебе не нужно быть на всех. На общей части — нет. На технической — нет. На «мерах» — да. Им важно, чтобы ты была в зале, когда адвокат скажет, чего ты хочешь, где тебе… — взгляд Лексы сорвался на секунду, — где тебе безопаснее говорить. И ещё — коротко обозначить страхи. Это пять минут. Но это те пять минут, которые… — она недоговорила. Кларк знала. Те пять минут, где отчитываешься не перед законом — перед собой. Признать вслух, что страшно, — значит подписаться под собственной уязвимостью. Она умеет быть храброй. Но в суде другая поверхность. — Кто будет там? — спросила Кларк, пальцы невольно сжали ребро стола. — С их стороны. — Юрист Ravel, представитель Федерации, один из комиссаров — формально как наблюдатель. Адвокат Майтленда — по своим эпизодам. Синклеры… не уверена. Арабелла под санкцией выезда — но… — Лекса чуть скривилась. — Но не об этом. Важно другое: твой голос. Только по своей части. Только там, где ты захотела бы дать клятву — но пока даёшь контур. Это неприятно, Кларк. Но это позволит нам… — она искала слово и выбрала честное, — дышать. Кларк поставила свою кружку рядом с её и, наконец, подошла ближе. Руки сами нашли талию Лексы, там, где под тонким свитером сгибается крепкая мышца. Обняла её сзади, положила подбородок на плечо, уткнулась носом в кожу. Запах: мятный бальзам для губ, шерсть, металл телефона. Спина Лексы сначала осталась прямой, потом медленно ослабла. — Я боялась, что ты скажешь: «ты обязана», — произнесла Кларк в её кожу. — Я не скажу, — ответила Лекса сразу. — Я скажу: «это помогло бы нам». Но если ты скажешь «нет», я… — она резко выдохнула и улыбнулась глазами. — Я всё равно буду твоей стеной. Глупая. Уже стена. И вода. И всё — подумала Кларк, а вслух позволила теплу вытечь в голос: — Ты и так моя стена. И моя вода. И моё всё. Лекса тихо рассмеялась. Смех прошёл через её лопатки Кларк в грудную клетку и погасил ту дрожь, которая всегда приходит после слов «суд» и «среда». — Будут говорить про «механизм», — Лекса уже снова деловой. — Как оформляется ордер: не приближаться, не связываться, не комментировать тебя косвенно в прессе до окончания. Крис из команды Колфилда будет рядом, он знает, как держать зал. Подготовят две опции: экран или видео, и просьбу о запрете идентификации в открытой части. Это невечная анонимность, это… — она улыбнулась криво, — британский способ признать очевидное и не испугать своих же процедур. — Хорошо, — сказала Кларк. И почувствовала: это «хорошо» не только про суд. Про то, что она ещё умеет соглашаться на страшное, если рядом — ладонь Лексы. Она обошла стол и встала к ней лицом. Лекса потянулась навстречу, но телефон снова вибрировал: «Беатрис». Лекса закрыла глаза, как человек, выбирающий, на какую ступень наступить, когда у лестницы нет перил. — Возьми, — сказала Кларк. — Она… важна. Лекса кивнула и ответила. Французский с лёгкой усталостью. В голосе Беатрис — струна, натянутая над Сеной: держись на берегу, не прыгай в воду. Лекса говорила коротко, сдержанно: «вижу», «да», «послезавтра», «я прикрою». Пару раз посмотрела на Кларк — как на ориентир, не на спасательный круг. Закончила и долго держала телефон в руке, как будто он ещё тёплый от чужого сердца. — Она в курсе, — сказала Лекса. — Сказала: «не давай им забрать твою позицию скоростью». И ещё: «обними её — это тоже мера защиты». — Умная у тебя сестра, — отозвалась Кларк и протянула руки. Лекса подошла. Коснулась ладонью её виска — осторожно, прицельно. Тело Кларк сжалось, как ладонь вокруг спички, и спичка наконец-то зажглась. Они стояли так пару минут: плечо к груди, дыхание в одну точку. Кларк слышала, как у Лексы равняется пульс. Своё дыхание — как оно сначала сбивалось, а потом подстраивалось. Как когда-то на манеже с Валькирией: сначала лошадь слушает руку, потом — дыхание. И вот вы уже не двое. Вы связка. — Скажи правду, — попросила Кларк. — Ты не говоришь всё. Не прошу лишнего. Но — правду. Лекса на секунду опустила взгляд и кивнула. — Я не говорю «всё» не потому, что не доверяю, — произнесла она. — Потому что хочу, чтобы ты жила. Внутри. Чтобы у тебя оставалась чистая часть дня, где нет таблиц, стрелок, грязи. И, да, — её улыбка стала грустной, — потому что я плохо переношу твой страх. Он делает меня слепой в ярости к другим. А это попортит любой процесс. — Я не хрупкая, — легко возразила Кларк. — Я знаю, — кивнула Лекса и положила лоб к её лбу. — Поэтому прошу о другом. О смелости другого типа. Прийти в среду. Сказать, что тебе нужно. Не потому, что «надо». Потому что ты выбираешь безопасность. Свою. Нашу. И — последнюю точку для всей этой… — она мотнула головой, будто стряхивая чужую пыль, — вежливой паутины. Кларк закрыла глаза. Представила зал. Скамьи, полированный барьер, табличка с гербом. Судья, который смотрит поверх очков, и клерк, читающий по бумаге. «Кларк Гриффин?» — «Да». Голос не срывается. Нет. Адвокат кивает; кто-то слева делает движение ручкой в блокноте — «в присутствии потерпевшей». Ей придётся говорить. Две-три фразы, как иглы под ногти: не хочется, но она знала, что это будет. — Я приду, — сказала Кларк. Сказала — как подпись. Без пафоса. — Но есть условие. — Любое, — слишком быстро ответила Лекса. Кларк улыбнулась краем губ. — После мы едем. Просто едем. Без звонков. Без новостей. Куда-нибудь, где ничей голос меня не касается. Лекса кивнула так серьёзно, будто ей предложили мирный договор с космосом. — Хорошо, — сказала она. — После — едем. Они ещё стояли, пока дверь не открылась и не выглянула Имоджен — с выражением «я не подслушивала, но слышала всё». — Девочки… — она подняла ладони, как медиатор в мультфильме. — Две новости. Плохая: у тебя, Лекса, ещё два звонка от юристов. Хорошая: я оставила их в ожидании, потому что в этом доме демократия и чай. — И уже мягче — Кларк: — Пойдём на кухню. Дам тот мёд, где нет запаха, только сладость. Наконец-то хоть какая-то приятная ложь. — Я сейчас, — ответила Лекса. В тональности «сейчас» было: «потороплюсь, чтобы успеть обратно в твою шею». Она выпрямилась, взяла телефон; и Кларк увидела в её лице то, что всегда видит лошадь перед стартом: холодную линию воли, проведённую поверх живого. Кларк не любит эту линию. Но знает: она спасает им обеим нервы. На кухне свет был золотой и нормальный — как будто весь день не пытался распаковать их по косточкам. Имоджен поставила перед Кларк чай, присела на край стола, чуть повернувшись, чтобы смотреть в лицо. — Слышала про среду, — сказала она буднично. — Умно, что тянут «меры» на первую явку. Ещё умнее, что ты пойдёшь. — Говоришь так, будто у меня на лбу тату «разум», — хмыкнула Кларк. — Нет, — ответила Имоджен, — у тебя на лбу тату «встаю и делаю». Это лучше. Разум — часто трус. Действие — редко. Кларк повертела кружку в руках. — Думала, что больше не буду стоять в местах, где пахнет чужим решением за меня. Госпиталь, федерация, комиссии… Я оттуда ушла, Имми. — Ты не возвращаешься, — мягко сказала Имоджен. — Ты заходишь забрать своё. И выйти. Это другое. — Они будут там, — обронила Кларк. «Она» — не прозвучало, но Имоджен поняла. Всегда понимает. — Будут. И это хорошо, — неожиданно сказала Имоджен. — Потому что ты увидишь их в свете процедур. Не в коридоре с удачно подобранной репликой, не в кулуаре с взглядом на камеру. А там, где от них зависит не нарратив, а бумага. Бумага любит сушить лицемерие. Оно становится шершавым. Кларк улыбнулась: это как раз та формула, что меньше всего похожа на мотивацию, но работает. Она взяла ложку и медленно размешала мёд. — Ты боялась? — спросила после паузы Кларк. — Когда у тебя был тот разбор на факультете… Ты должна была защищать проект перед комиссией. Ты выглядела будто стальная всю неделю. — Боялась, — просто ответила Имоджен. — Настолько, что хотелось спрятаться под стол. Знаешь, что помогло? — Что? — Выбрала заметку на полях. Одну. Что будет «моим» в этом зале. Например: «я присяду первой, а не по их приглашению». Или «держу бутылку воды в левой руке — мне так удобнее». Маркер собственной территории — даже если это сантиметр. Возвращает тело. Это вдруг оказалось нужнее всех «мы справимся», и Кларк кивнула. — Хорошо. Я тоже выберу. Будет… — она посмотрела на свои руки, — ручка. Простая. Я возьму её с собой. Она будет «моей». — Вот, — кивнула Имоджен. — И ещё: после — не заставляй себя «думать правильно». Дай себе вытечь. В крик, в тишину, в два часа молчания. И — да, — она улыбнулась, — в поцелуй с той, кто твоя. Это — тоже мера защиты. — Мы поедем гулять после, — сказала Кларк; улыбка сама вошла в голос. — Просто кататься. Хочешь — с нами. Хочешь — сторожи чайник. — Я всегда за чайник, — театрально вздохнула Имоджен. — Он хотя бы не говорит «по пятому пункту уточните». Но если понадобится третья, умею сидеть на заднем сиденье и делать вид, что меня нет. Тишина стала объёмной и приятной; чай остывал, воздух переставал резать горло. Из кабинета донёсся резкий оттенок голоса Лексы: «нет, так не пойдёт», и почти сразу: «перезвоню». Несколько секунд, и Лекса вошла на кухню. Кларк никогда не устанет от того, как она ходит. Вся легенда о выездке — не про лошадей. Про выучку тела. Про способ входить в пространство так, будто пространство создано под тебя. Но сейчас в этом входе не было «я центр». Было «я дома». Лекса подошла, положила телефон на стол и, не спрашивая разрешения приличий, поцеловала Кларк. Лоб. Щёку. Пальцы. Отмечала на карте точки, где они ещё живы. Кларк почувствовала, как в груди оттаивает кусок льда, который сама туда положила утром, на всякий случай. — Беатрис сказала «обнять», — напомнила Кларк, не отпуская её рук. — Выполняю указ, — откликнулась Лекса и крепче сжала пальцы. Потом повернулась к Имоджен: — Спасибо, что держала фронт. — Держу всегда, — отмахнулась та. — Только не просите отвечать от имени «Комитета по закупкам». Я не выдержу такого косплея. Они втроём рассмеялись, и это добило остатки чужого дня, который пытался их сжать. Смех выровнял поверхность. — Ладно, — сказала Лекса, и в голос вернулась рабочая ясность. — Две вещи. Первая: завтра не беру ни одного звонка до полудня. Пусть пишут письма. Вторая: послезавтра после суда мы уезжаем. Куда скажет она, — кивок на Кларк. — Без сопровождения, без встреч, без «ещё по одной минуте». Заканчиваем день на наших условиях. — Подписываюсь, — сказала Имоджен. — Беру на себя поставку еды в дом и отсечку болтовни у ворот. — А сейчас, — добавила Кларк, — мы едем. Обе посмотрели на неё. Улыбка получилась некрасивая, почти детская, но ей было ровно: она выбрала спасательный жест. — Сейчас? — уточнила Лекса, словно проверяя, не шутка ли. — Куда? — Неважно. По городу, по набережной, к реке, в парк, к слизким фонарям. Просто прокатиться. Открыть окно. Дать голове проветриться. Пока «после суда» ещё не началось, сделаем «до». Лекса не спорила. Встала, набросила пальто. Кларк поймала её за лацкан, поправила воротник. Под пальцами — тёплая линия ключицы. Лекса поймала взгляд и кивнула, как человек, который понял язык, где не слова — прикосновения. — Подождите, — сказала Имоджен и исчезла. Через минуту вернулась с тряпичным шопером и фразой: — На всякий случай здесь: вода, жвачка, плед и печенье с крошками, чтобы был повод поругаться. Кому-то пригодится терапевтическая ссора. — Обойдёмся терапевтической тишиной, — отозвалась Кларк. — Но печенье оставь. Они вышли в прихожую. Обувь звякнула каблуками о плитку. Кларк наклонилась, застёгивая ремешок, и увидела рядом Лексу, те же движения, та же привычка проверять, как сидит ботинок, как ложится голенище. Этот синхрон не про романтизм, про повседневное: когда двое научились двигаться в одном ритме, даже если музыка у них разная. У двери Лекса вдруг остановилась. Не потому, что подумала о списке дел, просто остановилась. Повернулась к Кларк. Положила ладони ей на лицо. Большие пальцы у висков, другие под челюстью. Лёгким движением натянула кожу, будто выравнивала по линии горизонта. — Скажи ещё раз, — попросила тихо. — Что ты хочешь после среды. — Тишины, — ответила Кларк. — И твоей руки. Чтобы знать: не утону. — Будет, — сказала Лекса; в голосе — ни капли позы. Только обещание. Из тех, что дают один раз и врезают в позвоночник. Имоджен кашлянула с притворной вежливостью: — Миледи, у машины включена аварийка. Они обе улыбнулись. Взялись за руки. Дверь поддалась. На улице воздух был влажный, как новость, которую прочитал не до конца. Вечер дышал трамвайной струйкой, удалённым смехом, уличным светом, который ещё не решил, будет ли честно жёлтым или уйдёт в белый. Запах дождя, который не начался, но уже обещал. Они сделали первый шаг на крыльцо. Второй — по камню. Лекса, не отпуская руки Кларк, повела её к машине. Металл ключей звякнул в ладони, глухо откликнулись фары. Вечерний воздух был влажным, и каждый их шаг по плитке звучал отчётливо, как подтверждение: они уходят вместе.

***

Они ехали молча почти до выезда на трассу, та самая тишина, которая не про лёд между людьми, а про воздух, которым нужно надышаться перед долгим нырянием. Кларк держала локоть на подлокотнике, пальцами касалась шва кожаной обивки: маленький тактильный якорь. Лекса вела ровно, будто вела линию карандашом по линейке: без рывков, без ненужных ускорений. Город позади растворялся в сумерках; впереди обещал другой свет, чужой, но понятный. — Молчание — это не стратегия, — сказала Лекса, когда указатель на Лондон остался позади на табло, — но сегодня оно работает лучше слов. Кларк улыбнулась одним уголком губ. — Тогда повезло, что мы обе умеем молчать. Они обменялись коротким взглядом, не договорились, а подтвердили. Дальше дорога забрала внимание; редкие встречные фуры, ровная гудящая полоса, знакомые обозначения съездов. У Лексы на запястье под манжетой пульсировала тонкая вена; каждый раз, когда пальцы Кларк невольно смотрели в ту сторону, она вспоминала: эта рука и сегодня держала слишком много чужих звонков. Хотелось дать ей другую фактуру — не металл телефона, а кожу. Она положила ладонь на бедро Лексы. Та чуть сильнее вжала пальцы в руль, но не отстранилась. — Скажи, — произнесла Лекса мягко, — куда. — В город, — ответила Кларк. — Посмотреть сверху. А потом — вниз, в шум. — Сверху — это рискованно по части пафоса, — хмыкнула Лекса. — Я перекрою пафос, — сказала Кларк. — Зачтено, — сухо, почти серьёзно согласилась Лекса, но в глазах мелькнул знакомый искорёженный смех. Вечерний Лондон встретил их плотным потокам фонарей и стекла. Они легко нашли парковку у набережной; привычные движения: проверить, закрыт ли автомобиль, бросить взгляд на зеркала, на соседний ряд. Холодный воздух ударил в лицо, как водяная пыль — мягко и освежающе. Лекса забрала у неё перчатки, сунула в карман, сжала тёплую ладонь. — Пойдём, — сказала она, и Кларк впервые за день позволила себе не держать осанку. Какое-то время они шли вдоль воды, не глядя друг на друга. Шаги у них совпадали — тот старый синхрон, который невозможно имитировать. На повороте к колесу обозрения Лекса чуть замедлила, бросила взгляд наверх — гондолы медленно ползли по тёмному диску, отражая огни. — Прокатимся? — спросила Кларк мягко. — Хорошо, — согласилась Лекса без торга. Очередь была короткой. Внутри капсулы было светло, почти стерильно. Шум города остался за стеклом, как под водой. Когда пол устремился вверх, Кларк почувствовала, как под пальцами на ладони Лексы напряглись сухожилия. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы понять: некомфортно. Не паника, нет, незаметное сопротивление телу, которому приходится доверять прозрачной оболочке на высоте. Кларк подошла ближе, так, чтобы их плечи соприкоснулись. Положила ладонь на пояс Лексы, сдвинула её на полшага к стеклу, как будто это она, Кларк, — опора. Лекса сдержанно выдохнула и перевела взгляд на горизонт. — Вид сверху лучше, — сказала она, — потому что масштаб убирает лишнее. — А ещё сверху видно, кто боится, — отозвалась Кларк, не притворяясь, что ничего не заметила. — И кто умеет держать руку крепче. Лекса посмотрела на неё так, будто собиралась возразить, потом передумала. — Я не боюсь, — ответила она ровно. — Я просто предпочитаю твёрдую землю. — Хорошо. Я — твёрдая, — сказала Кларк и придвинулась ещё ближе. Шутка в другой день показалась бы ей слишком открытой; сегодня прозвучала как обещание. Город под ними расправлялся, как карта. Свет в окнах зданий, линии мостов, редкие лодки — всё было мирным, как часть конструктора. Кларк прислонилась лбом к стеклу на секунду, прочувствовала прохладный след; потом обернулась к Лексе. Та стояла прямо, поза собранная, но глаза смягчились. Кларк взяла её за запястье; под пальцами бился тёплый пульс. Она провела пальцем по внутренней стороне, едва заметная дуга. Лекса дёрнула уголком губ, как человек, которого щекочут в слишком правильном месте и который не хочет выдать реакцию. — Ты что, — спросила Лекса с тихой улыбкой, — решила пригласить меня на свидание, но не знала, как это сделать, и устроила мне спонтанную прогулку по самым главным местам Лондона. Как будто мы туристы? — Похоже на то, — сказала Кларк спокойно. — С туристами проще: им разрешено быть счастливыми без объяснений. Она не стала ждать следующего оборота капсулы. Вытянулась к Лексе и поцеловала. Не демонстративно, так как целуют, когда хотят унять чужое напряжение: мягко, но с понятным нажимом. Лекса ответила сразу, без задержки, всем телом, как будто кивком. Ладонь Лексы оказалась у Кларк на затылке, не притягивала, а фиксировала. Шум города тихо качнулся за стеклом, как далёкая музыка. — Так лучше? — спросила Кларк, когда они разошлись на вдох. — Это статистически значимое улучшение, — ответила Лекса сухо. Но глаза были другими. И дыхание ровнее. Они молча стояли ещё минуту, глядя на реку. Потом Лекса кивнула на противоположный берег: — Там неплохой чай и кухня в целом. И десерты, тебе понравится. — Десерты — потом, — сказала Кларк. — Сначала — немного туристического китча. Чтобы окончательно вытащить тебя из головы. — Это сработает? — спросила Лекса. — На тебе сработает всё, что включает тактильный контакт, — ответила Кларк и взяла её руку уже без церемоний. Капсула мягко вернула их на уровень земли. На ступенях у выхода дуло сильнее; по воде тянуло влажным железом, от которого становилось чуть легче дышать. Пока они спускались к набережной, Кларк поймала себя на странной мысли: та же высота, что вызывала в Лексе напряжение, в ней само́й будто выровняла внутренний шум. Как будто страх Лексы переключил её собственную тревогу в режим заботы, и это оказалось проще, чем заботиться о себе. У Биг-Бена было полно людей; кто-то фотографировался, кто-то смеялся так громко, что эхом отдавалось под арками. Кларк почувствовала, как именно этого шума ей и не хватало весь день: компенсировать белый шум новостей обычным человеческим гулом. Лекса наклонилась к ней: — Хочешь идти быстрой дорожкой? Пробежим через толпу змейкой, чтобы согреться. — Не сегодня, — сказала Кларк. — Сегодня мы не сокращаем путь. Мы его проговариваем ногами. Они шли небыстро. В витринах отражались их тёмные силуэты, и каждый раз, когда отражение ловило их руки, переплетённые на уровне пальцев, Кларк удивлялась: как такая простая вещь может так буквально менять внутреннюю температуру. Где-то справа звук саксофона разрезал воздух на ровные полосы; девушка в плаще считала мелочь у фонтана; турист с флагом на рюкзаке кричал кому-то по телефону «Я тебя не слышу», и это тоже помогало. Мир был обычен настолько, насколько нужно, чтобы чужие огромные события не съедали тебя целиком. — Паб? — предложила Кларк. — Но самый туристический. — У меня есть список неплохих ресторанов с видом, — автоматически возразила Лекса. — Сегодня без списка, — также автоматически отрезала Кларк. — Tattershall Castle. Хочу глупый шум, липкий пол и картошку, которая пахнет маслом две улицы подряд. — Ты меня портить собралась, — сказала Лекса, но уступила. Плывущий вид паба, закреплённого у берега, всегда казался Кларк безвкусным — прекрасным способом сварить все клише разом и подать их одним блюдом. Сегодня это было идеально. Внутри было тепло и пахло едой, хмелем и паром с чужих курток. Они нашли место у иллюминатора; кораблик чуть покачивался, и это качание странно совпало с ритмом дыхания. Лекса сняла пальто, молча покосилась на скатерть в пятнах, «антисанитарно» у неё в глазах сменилось на «плевать». Кларк улыбнулась. — Две колы, — сказала Кларк бармену, — и то, что у вас называется «fish and chips». И да, весь этот кошмарный зелёный горошек тоже давайте. Бармен кивнул и ушёл. Кларк усмехнулась, глядя на Лексу: — Знаешь, правильнее было бы заказать два эля. Чтобы ты выпила его из липкого бокала, как нормальные люди. Это, говорят, отдельный опыт. Она чуть наклонилась вперёд и добавила вполголоса: — В другой раз я обязательно заставлю тебя попробовать. Лекса посмотрела на неё внимательно, уголок губ дрогнул. — Угрожаешь? — Забочусь, — сказала Кларк и вытянула ноги под столом, коснувшись носком ботинка её лодыжки. Лекса ответила тем же движением. Кларк обхватила ладонью её колено, почувствовала через ткань упругость мышцы, тёплую, живую. Дыхание действительно выровнялось. — Ты понимаешь, что сейчас делаешь? — спросила Лекса, когда они остались на секунду вдвоём между подходами людей с подносами. — Разрешаю тебе быть нормальной, — ответила Кларк. — Это утомительно — быть «двигателем событий». В пабе «двигатели» не нужны. — Ты уверена? Иногда здесь запускают очень шумные механизмы, — кивком показала Лекса на компанию в углу, которая громко спорила о футболе. — Пусть запускают, — сказала Кларк. — Мне нравится, когда мир шумит. Это значит, что никто не слушает нас слишком внимательно. Принесли колу и горячую еду. Газированные пузырьки поднимались к краю стакана, ударялись о лёд как маленькие искры. Кларк сделала глоток — холод, лёгкая сладость, и на мгновение всё стало простым. Лекса посмотрела на закуски с едва заметным сомнением. Кларк поставила их ближе к Лексе и подтолкнула её локтем. — Если вдруг не понравится — у меня есть план Б, — сообщила она. — Интересно, какой? — Поцелуй. Он убирает послевкусие. Лекса взяла кусочек рыбы в кляре и откусила. Лёгкий смешок. — Не понадобится план Б. На удивление честный вкус. — Как мы, — сказала Кларк, и на секунду пожалела, что сказала это вслух. Слова вышли слишком прямыми. Но Лекса не отвернулась; наоборот, посмотрела внимательно. — «Честный» — это когда ты говоришь, что боишься высоты, и всё равно поднимаешься, — сказала она. — И когда говоришь, что хочешь паб вместо ресторана — и идёшь в паб. — И когда ты говоришь, что после суда ты меня увезёшь, и ты меня увезёшь, — добавила Кларк. — Это тоже честно. Они ели медленно, разговаривая короткими фразами и молчаниями между ними. Горошек и правда был кошмарный; они обе рассмеялись, когда синхронно отодвинули его в край тарелки. Кларк чувствовала, как в ней оживает простой голод, не тот, что про контроль, а тот, что про «я хочу и мне можно». — Смотри, — сказала Лекса и кивнула на зеркало у барной стойки. В отражении они выглядели чуть старше, свет в пабе был жёлтым и непреклонным. — Мы похожи на людей, которые живут обычную жизнь. — Сегодня мы её живём, — ответила Кларк. — И завтра утром — тоже. Пока не начнётся остальное. Лекса коснулась пальцами её руки на столе, короткий жест «здесь». С другой стороны, кто-то громко зацепил стулом стол; рядом пара, судя по интонациям, обсуждала чей-то отказ от повышения. Всё это стало мягким фоном, на котором фокусировались только их двоих. — У тебя дрожали пальцы в капсуле, — заметила Кларк не осуждающе. — Когда мы поднялись над рекой. — У тебя тоже, — спокойно ответила Лекса. — Но ты спрятала свои дрожащие пальцы в моих. Это было умно. — Это было приятно, — уточнила Кларк. — Совмещаем приятное и полезное, — подытожила Лекса, и они обе улыбнулись. Время в пабе текло иначе, как будто у него была собственная мера, отмеряемая звоном стекла и шагами по палубе. Кларк поймала себя на том, что следит, как Лекса жуёт — аккуратно, но без профессиональной скованности; как она отставляет стакан — точно по центру подставки; как вытирает уголок губ салфеткой и возвращает салфетку складкой в ладони. Это всё были очень маленькие движения, которые почему-то оказались важнее любых обсуждений. — И всё-таки, — сказала Лекса спустя паузу, — ты нашла самый прямой способ сделать свидание без объявления. Колесо, башня, паб. Я сдаюсь. — «Свидание без объявления» — лучший формат, — отозвалась Кларк. — Не успеваем испугаться и испортить. — И всё равно умудряемся сделать красиво, — заметила Лекса и снова коснулась её пальцев. На этот раз задержалась дольше. Время потихоньку стекало к ночи. Внутри стало шумнее; кто-то на другом конце палубы попытался взять ноту из старой баллады, промахнулся, расхохотался. На минуту качнуло сильнее; стаканы дрогнули. Кларк инстинктивно прижалась коленом к Лексе — чтобы зафиксировать их «уровень». Лекса в ответ положила ладонь ей на бедро, держала так, будто это и есть правильная устойчивость. Из этой точки можно было встать и уйти — в любую сторону, и при этом не упасть. — Пойдём? — спросила Кларк. Ей не хотелось заканчивать. Ей хотелось двигаться, пока внутри держится тепло. — Пойдём, — согласилась Лекса. Они поднялись одновременно. Пальто, шарфы, короткая суета с чеком. Кларк бросила на стойку наличные, бармен кивнул «спасибо, девочки», — тем тоном, которым благодарят за нормальное человеческое присутствие, не за щедрость. На выходе качнуло ещё раз; Лекса привычно подхватила её за талию, будто они вышли из манежа, а не из паба. Снаружи воздух был на полтона холоднее, чем когда они заходили. Вода в Темзе ворчала глухо, отражая редкие огни катеров. На набережной гуляли люди: парами, поодиночке, группами, как всегда, в этот час. Кларк вдохнула глубже; в лёгких стало просторнее. Она посмотрела на Лексу, та уже накидывала на плечи шарф, оставив край свободным, чтобы Кларк могла подцепить и подтянуть ближе, если захочет. — Дойдём до машины пешком, — сказала Кларк. — По набережной. Хочу проморозить голову окончательно. — Я за, — ответила Лекса. — Медленно? — Медленно. С остановками на «посмотри, как свет идёт по воде». — Как туристы, — уточнила Лекса. — Как люди, которые сегодня могут быть туристами, — поправила Кларк и сунула руку ей под локоть, так что локоть лёг на её ладонь точно, без поиска. Они сошли по трапу на набережную и повернули к мосту. Шаги по камню звучали чётко; город слушал их без вопросов. Внутри у Кларк оставалось-то редкое ровное ощущение — как после хорошей тренировки, где тело и голова, наконец, договорились. Она наклонилась ближе к Лексе, плечом задела её плечо, неслучайно, а потому что хотела. Лекса отозвалась таким же лёгким касанием, и они пошли дальше, вдоль воды, туда, где за поворотом в темноте стояла их машина, а между ними и машиной — длинная дорожка тёплого вечера, который ещё можно продлить. Лекса вдруг замедлилась. Её ладонь чуть сильнее сжала пальцы Кларк, не больно, но так, что кость под кожей отозвалась. Плечи Лексы легли в знакомую стойку: настороженность без резких движений. Кларк по инерции сделала ещё два шага, потом остановилась и проследила направление её взгляда. У перил, ближе к центру моста, стояла Арабелла. Не парадная, не софитная — обычная, вечерняя, выдохшаяся. Тёмное пальто сидело идеально, но внизу подол был нечист: по краю пристали белёсые брызги, будто она зацепила шагом мокрую кромку лестницы. Она держалась ровно, как привыкла, осанка, на которой можно возить хрупкую посуду. Телефон в руке затих; рядом, в двух шагах, мужчина в тёмной куртке, говорил с кем-то и кивал, глядя на экран, как на метроном. Кларк поймала этот ритм и почувствовала, как в ней откуда-то встаёт очень старое: захлопнувшаяся аптечная дверь, запах спирта, слова «всё под контролем», когда всё уже пошло вниз. Она не видела Арабеллу близко с той сентябрьской вечеринки, где воздух впервые стал липким от неуместных улыбок и чужих бутылок. Тогда в Арабелле было позолоченное наглое «я могу». Сейчас — этого не было. Взгляд быстрый, по-деловому собранный, но глаза будто глубже в орбитах. Не хищница в лесу. Зверь на освещённой полосе асфальта, который делает вид, что всё ещё охотится. — Держись, — тихо сказала Кларк и только после этого заметила, что сказала это не себе. — Я держусь, — также тихо ответила Лекса. Голос — сухой, не ломкий; в нём был металл, а не стекло. Их заметили почти одновременно. Водитель первым бросил взгляд, приосанился, будто сам стал выше на полголовы; Арабелла — на чуть позже, но взглядом-лезвием, которым она раньше открывала любую комнату: «я здесь, считайте». Губы дрогнули в похожем на улыбку движении; это движение в старые времена притягивало камеры как электричество. Сейчас оно выдало усталость. — О, как мило, — сказала она, и в слове «мило» прозвенел старый яд. — Прогулки под Беном. Ретрит для двоих. Поздравляю: вы в новостях красивые. Лекса чуть наклонила голову, не кивок, контроль движения. — Ты тоже, — ответила она. — Правда, не во всех ракурсах. Арабелла приподняла подбородок, как будто вкус у реплики был именно тот, что она ожидала, но острее. Кларк почувствовала, как её собственное плечо напряглось. Она выдохнула и напомнила себе: её задача — не отбить удар, а поставить ладонь Лексе туда, где у той пульсирует. Она сжала её пальцы; Лекса ответила почти незаметно, дав короткий обратный нажим: как «вижу». — Ты стала предсказуема, Лекса, — с показным равнодушием бросила Арабелла, переводя взгляд через Кларк не задерживаясь. — Публикации, схемы, цитаты анонимных источников… Какой скучный способ делать войну. — Скучный — значит, без сюрпризов в уголовных протоколах, — сухо сказала Лекса. — Удивлять твоя ниша. Ты справляешься блестяще. Кларк услышала, как в ней самой натягивается струна: «не вмешивайся, дай ей провести». Водитель чуть подался вперёд: — Мисс, — сказал он мягко, — у нас окно вылета. Арабелла не повернулась к нему, только слегка повела плечом: я слышу, отступи. Потом всё-таки посмотрела на Кларк, впервые внимательно, как налицо, не как на фон. — Ты всё ещё держишь её за повод, Кларк? — ровно спросила она. — Или уже довольствуешься тем, что она сама бежит за тобой? Кларк почувствовала, как по спине прошёл холодок, но улыбаться не стала. Лекса ответила первой, ровно, не повышая голос: — Удивительно, как быстро ты возвращаешься к лошадям, когда говоришь о людях. Наверное, привычка. — Привычка к победам, — парировала Арабелла. — А у тебя — к чужим костылям. — К ответственности, — уточнила Лекса. — Там, где ты привыкла к прикрытиям. Секунда молчания: за спиной у них кто-то громко рассмеялся, и смех ударил, как камешек по воде, круги разошлись, но эта тройка осталась в неподвижной картинке. Кларк отметила, что пальцы у Лексы не дрожат. Свою дрожь она почувствовала отчётливее: не то от вечернего ветра, не то от слишком близкого запаха Арабеллы — дорогого парфюма, который раньше казался ледяной авторучкой, а теперь отдавал чем-то другим. Ей захотелось отступить на полшага, но она этого не сделала. Внутри стояла как положено. — Ты в новости не веришь, — произнесла Лекса не спрашивая. — Ты веришь в рассказы на приёмах, где может объяснить тот, у кого улыбка фальшивее. Сегодня рассказывать некому. Они держатся за поручни и молчат. Для тебя это новый вид тишины. Непривычно? — Ты всегда мечтала о трибуне, — упёрто сказала Арабелла. — И наконец её получила. Наслаждайся. До тех пор, пока тебе не напомнят, чья фамилия вверху списка комитетов. — Ты про фамилию «Стэнтон»? — спокойно спросила Лекса. — Её уже сняли. Сегодня. Никаких списков наверху. Только стеклянное заявление без объятий. Ты не успела прочитать? Слова легли мягко и очень точно. Кларк даже не успела решить, радует ли её этот точный выстрел, тело отреагировало раньше: внутри разлилось тёплое, как в амулете, «да, так». Арабелла дёрнула подбородком, микродвижение, почти не видимое, но достаточно. — Чистая техника, — тихо сказала она. — Вы всегда были сильны в технике. Фундаменты, конструкции, фотографии правильных папок. Это всё, что у вас остаётся, если отобрать у вас сцены. — Сцены — это твоя территория, — ответила Лекса. — Но тебе отказали даже в выходе на бис. — Оставь театр, — отрезала Арабелла. — У тебя никогда не было вкуса к драме. Только к формам. Лекса не двинулась. Только на долю секунды сжались скулы; Кларк почувствовала это пальцами — она держала её руку и уловила движение кожи над мышцей. — К драме вкус должен быть, — сказала Лекса ровно. — И он не про то, чтобы падать эффектно. Он про то, чтобы уметь молчать, когда пора. У тебя с этим беда. — Зато у меня никогда не было беды с тем, чего ты так жаждешь, — парировала Арабелла. — Быть видимой. Ты так старательно скрывалась за «некричащим», за «порядком»… А теперь смотри: ты — везде. И это не ты выбрала. — Это ты всё ещё думаешь, что выбор — это афиша, — сказала Лекса. — Выбор — это дверь, в которую ты сама идёшь. Ты идёшь в аэропорт. Бежишь. Не мы. Водитель снова приблизился на полшага, голос вежливый, но настойчивый: — Мисс, у нас подтверждён слот. Если мы не поедем в ближайшие десять минут, будет окно через час. Ваш отец… — Подожди в машине, — коротко бросила ему Арабелла, не отводя глаз. Тот кивнул и отступил, но остался на линии. Кларк ощутила, как слой за слоем, мир на секунду отслаивается: шум воды, шаги прохожих, унисон фонарей, и вплотную к ним, чужая женщина, которая слишком хорошо знает, куда бить. И её Лекса, у которой сегодня всё получается. Она сжала пальцы Лексы чуть сильнее: «я здесь». Лекса повернула кисть и переплела их так, чтобы на костяшку указательного легла её тёплая фаланга. Тело от этого сделалось устойчивее. — Знаешь, что страшнее всего? — вдруг сказала Арабелла тише, уже без эффекта публики. — Что вы перепутали сострадание с оружием. Вы думаете, что, говоря мягко, вы не режете. Режете. Но это делает вас хуже. Потому что вы режете и делаете вид, что гладите. — Мы не делаем вид, Арабелла, — ответила Лекса. — Мы просто перестали позволять. Разницу улавливаешь? — Разницу? — Арабелла чуть улыбнулась, на секунду, почти красивая. — Разница в том, что у меня остаётся самолёт. А у тебя — суд. Кларк услышала внутри, как сжимается что-то похожее на горло. Именно это, самолёт, наползало на картинку до того, как они подошли: водителя, звонок, линия «терминал открыт». Она не знала деталей, но всё складывалось само. Лекса тоже знала; Кларк почувствовала это по тому, как та выпрямилась на полсантиметра. — У меня остаётся не суд, — сказала Лекса. — У меня остаётся правда. И я на её стороне. Всегда. А у тебя самолёт и ссылка из города…или даже из страны? — Лекса усмехнулась и подалась вперёд. Кларк заметила, как Арабелла слегка отшатнулась назад. — Арабелла, всё кончено. Ты заигралась, и сама себя стёрла. Арабелла перевела взгляд на Кларк. Взгляд не был уничижительным, это и было самым странным. Там была оценка. Как врач на приёме, который пытается понять, где болит, чтобы надавить. — Ты правда веришь, что тебя не используют? — спросила она без яда, даже мягко. — Ты правда веришь, что её техника — не такой же домен, как мой? Что её «правильно» не обволакивает тебя так же, как моё «красиво»? Вы одинаковые. Просто ты выбрала того хищника, который научился не открывать пасть при свете. Кларк подумала, что вот это — настоящая опасность: не громкий укол, а тихий. Она сделала вдох так, как учила терапевт, по счёту; выдохнула через нос; почувствовала собственный пульс под большим пальцем Лексы. Слова нашлись сами, короткие, ровные: — Разница в том, что с ней мне можно быть. Неудобной, неэффектной, не… — она не закончила ряд, — просто быть. И меня за это не наказывают. — Пока, — выдохнула Арабелла. — Пока у вас «общая цель». Подождите, когда цель уйдёт. Посмотрим, что останется. — Мы уже проверили, — сказала Лекса, и это прозвучало так спокойно, что Кларк сама успокоилась. — Цели уходили. Мы оставались. Ветер подтянулся к воде и ударил по щиколоткам; Кларк почувствовала, как по коже побежали мурашки. Лекса подняла свободную руку и, не прерывая визуальный контакт с Арабеллой, поправила шарф Кларк, закрыв ей горло. Этот жест оказался сильнее любой реплики: простой, бытовой, не на камеру. У Арабеллы дрогнули ресницы, на миг, и Кларк это увидела. — Что ты хочешь? — тихо спросила Лекса. — Сейчас. Здесь. Без пресс-релизов и легенд. Что ты хочешь? — Хочу, чтобы вы исчезли с моего горизонта, — ответила Арабелла и даже не вспомнила отточенную формулу, просто сказала. — Хочу, чтобы вы не существовали в моём поле. И чтобы моя фамилия не выглядела как заголовок из дешёвой газеты. — Твоя фамилия выглядит так, как ты её положила, — ответила Лекса. — Мы просто сняли покрывало. Ты злишься не на нас. — Я злюсь на мир, — отрезала Арабелла. — И мир, уверяю тебя, вернёт мне вежливость, когда поймёт, что без меня ему скучно. — Скука иногда полезна, — сказала Лекса. — В скуке живут процедуры. И именно они тебя сегодня спасают: ты стоишь здесь, на мосту, а не в участке, хотя тебе там самое место. Парадокс, правда? — Не обольщайся, — хмыкнула Арабелла. — Твои процедуры не вечны. Как и твоя связка. — Зато наш выбор — повторяем, — тихо сказала Кларк впервые, не как ответ, а как самостоятельная позиция. — Это и есть прочность. Они стояли почти рядом, расстояние в два шага, которое можно было сократить одним неверным движением. Кларк вдруг поняла, что не хочет штурмовать. Не хочет и отступать. Хочет остаться здесь, в этой широкой, мокрой от свечений ночи точке, настолько ровной, насколько можно себе позволить. — Мисс, — третий раз сказал водитель, и на этот раз в голосе у него было давление графика, а не только вежливость. — Время. Арабелла медленно перевела взгляд на него, потом снова на них. Отступила на полшага. Смотрела на Лексу. И здесь, наконец, прозвучало то, ради чего она, кажется, и задержалась. — Я не прощаюсь, — сказала она тихо. — Я не умею. Но ты хотя бы запомни: тебе понравится, как мир будет выглядеть без меня, ровно до того момента, пока он не отвернётся от тебя с той же дисциплиной. Он всегда от кого-то отворачивается. Ваша очередь будет позже. И ты будешь стоять здесь же, с шарфом на её горле, только без уверенности, что умеешь согреть. Лекса выдохнула, ни бровью не ведя: — А ты запомни: я умею согревать. Это навык, не титул. — Посмотрим, — бросила Арабелла. И повернулась к машине. Она пошла по мосту: туфли цокали чётко. Водитель открыл ей дверь; она не сразу села, задержалась, вцепившись пальцами в холодный край металла, будто проверяя реальность. Потом исчезла в салоне. Дверь закрылась глухо. Машина плавно тронулась, красные огни расчертили мокрый камень. Тишина вернулась не сразу. В ней было эхо, короткое, нервное. Лекса стояла, всё ещё держась ровно: плечи в порядке, шея вытянута, подбородок не поднят. Кларк подошла ближе, почти прижалась, чтоб уткнуться в место между её ключицей и воротом пальто. Пахло прохладной шерстью и тем самым мятным бальзамом, который Лекса всегда носит с собой. Она почти физически почувствовала, как напряжение в Лексе сходит ступенями, как при спуске с больно взятой высоты: верхний слой — контроль, средний — остаточная злость, нижний — тихая усталость, которую уже можно назвать вслух. — Скажи, — попросила Кларк у её кожи. — Что тебе сейчас нужно. — Немного тишины. — Лекса сказала это сразу и честно. — И чтобы ты держала меня за руку, пока мы идём. Я не хочу, чтобы этот вечер кончился её голосом в моей голове. — Не кончится, — ответила Кларк и взяла её ладонь обеими руками, как будто согревала. — Пойдём. Они пошли медленно, без суеты. Кларк не отпускала её, и Лекса держала в ответ. Шум набережной снова стал ровным. Мимо прошла пара подростков, один в шапке с помпоном, второй с пакетом, из которого торчал футбольный шарф; они смеялись и споткнулись на стыке плит. Этот пустяк странным образом заземлил, мир не был про великие столкновения; мир был про ноги, которые иногда цепляются за швы. — Ты дрожала, — вдруг сказала Лекса тихо, не вопросом. — Немного, — признала Кларк. — Холодно. И… это всё ещё живое. — Прости. — Не за что, — отрезала Кларк. — Ты была точной. Это лучше, чем красиво. — Без красивого мы обойдёмся, — согласилась Лекса. — Нам бы без лишнего яда. — Он выветрится, — сказала Кларк. — Мы же туристы сегодня. На этом слове Лекса хрипло рассмеялась едва слышно. И Кларк ощутила, как по её собственному телу пошла тёплая волна, непритворная, успокаивающая. Они дошли до поворота, где из темноты выплывала их машина. Лекса достала ключи, но не нажала кнопку сразу; вместо этого повернулась к Кларк и провела костяшками пальцев по её щеке, коротко, будто отмечая галочкой в списке «ещё здесь». Кларк притянула её ближе и поцеловала, без пафоса, без «мы победили» или «мы пережили»; просто для того, чтобы перекрыть в её голове последний отголосок чужой реплики своим, простым, земным «я рядом». — Лекс, — Кларк задержала дыхание, посмотрела в её глаза и добавила тихо, почти шёпотом, слегка отстранившись от поцелуя. — Я люблю тебя. Не забывай это. Лекса замерла на секунду, будто проверяя вес этих слов, потом кивнула и улыбнулась. Улыбка была спокойной, но в ней чувствовалась сила. — Никогда. — Сказала Лекса и улыбнулась уже спокойно. — Домой? — Домой, — повторила Кларк. — Поедем медленно. И музыку включим глупую — ту, где припев повторяется десять раз подряд, чтобы мозг перестал строить планы. Они сели в машину. Тёплый воздух из печки быстро разогнал мокроту с их щёк. Город позади остался шумным, но не требовательным. Кларк пристегнула ремень безопасности, положила ладонь на бедро Лексы, там, где её рука обожгла кожу через ткань ещё на колесе обозрения. Лекса положила свою сверху и на секунду закрыла глаза, не чтобы спрятаться, а чтобы собрать себя обратно. Мотор завёлся мягко. Они выехали с набережной, влепившись в поток огней, и Кларк почувствовала: да, вечер не кончился чужим голосом. Он кончился их моментом. И этим можно дышать.