Thorns and Crowns

Девять лет назад.

Стадион пах мелом, горячим железом ограждений и яблоками из пластикового ведра. Над полем висел белёсый полуденный свет — такой, в котором всё кажется чуть жёстче, чем есть: пыль — острее, шёпот — громче, ожидание — длиннее. На табло сменялись фамилии, у судейских столиков лежали белые листы протоколов с чёрными буквами FEI Children. Первый настоящий турнир. Первый, где за «красиво» давали не аплодисменты родителей, а цифры в клетках. Кларк держала Валькирию на шагу у дальнего угла разминочного манежа. Плетёнки на гриве, новые белые вальтрап и бинты, хлястики застёгнуты, пряжки поблёскивают — всё как надо. Валькирия тёплая, сосредоточенная; уши то поворачивались к стадиону, то ловили голос Ани: — Дыши. Не рвись в уши. Переходы — подумай, а не потяни. И не забывай, в сейчас важнее ритм, чем фейерверк. — Угу, — сказала Кларк и тут же поймала себя: «угу» — это дома. Здесь — «да, поняла». — Ладно, — Аня чуть усмехнулась. — Поняла — покажешь. Слева на большом круге Лекса разминала Августа. Чёрная дуга фриза резала свет ровно и мерно, как секундная стрелка. Лекса сидела, как всегда: глубоко, тихо, будто внутри у неё был метроном и шкала. На «серпантине» Август поднимал колено на идеальную высоту, без лишнего спектакля; на «плечо внутрь» — оставался высоким в холке, как скала, которая умеет двигаться. Ей почти тринадцать — но в седле ей всегда было на два года больше. — Вход участницы номер пятнадцать, мисс Александра Ашборн на Августе, — сказал динамик голосом, который ей нравился меньше всего — протокольным. — Смотри, но не растворяйся, — предупредила Аня. — У тебя свой круг. Кларк остановила Валькирию у ограждения и смотрела. Как Лекса в А входит рабочей рысью, выезжает на середину, останавливает на X — две секунды — салют — и снова вперёд, не потеряв вертикаль. На 20-метровом круге у E — ровность, где у многих дёргается плечо; на переходе в шаг — не «отпустила повод», а «дала шею». Диагональ свободного шага «на длинном» — и Август идёт, как будто уже выиграл всё, что положено, и сейчас просто показывает, как правильно ходить. На C — подъём в галоп из шага, без грязи, на правую — ровный круг, и снова — «короткая — длинная», за которую Аня всегда била линейкой воздуха. На финальной диагонали — будто простая рысь, но под ней слышалось «умею, держу, не раскрываю лишнего». Судьи — три головы в соломенной тени — писали быстро. В зале стояла та самая тишина, когда между нотами слышно, как скрипят ленты на хвосте. Аплодисменты после финального «Хальт. Грюссен» были как дождь по тенту — не буря, а ровный, густой шум. На табло вспыхнуло: 73,942%. — Молодец, — спокойно сказала Аня. — Но тебе это не нужно. Тебе нужно — своё. Кларк проглотила комок. Она знала: «своё» — это не «проще». Это про то, чтобы не превращаться в чужую копию на глазах у судей. «Ритм. Дыхание. Не метаться». Валькирия на шагу тихо фыркнула, и горячая, сладковатая волна лошадиного дыхания ударила Кларк в запястье. — Номер шестнадцать, мисс Кларк Гриффин на Валькирии, — сказал динамик, и его голос вдруг показался слишком громким. Кларк сжала бедро, пальцы осели тяжелее — и одновременно отпустила воздух. Валькирия вышла на верхнюю дорожку, поймала стиль и осторожно, будто спрашивая, сама предложила чуть больше плеча. «Не беги, — сказала себе Кларк. — Мы в своём круге. Мы здесь. Дыши». A. Въезд рабочей рысью. X — остановка. Салют. Руки — чуть дрогнули. «Не заметили, — шепнула Аня где-то позади. — Иди». Вперёд. Первые метры — как во сне, где шаги — длиннее, чем обычно, и всё успеваешь. На круге у E — Валькирия чуть шире раскрылась в спине. Резать захотелось красиво, чуть ярче, чем надо. «Не театральничай», — Аня… Ани уже не слышно. Слышно только, как под тобой ходит воздух. C. Переход в шаг. «Дай шею». Кларк — дала. И… на секунду больше, чем стоит. Свободный шаг по диагонали — Валькирия потянулась честно, копытом к копыту, уши — мягкие, широкие. «Хорошо. Собрать. Рабочий шаг. Подъём в рысь». И вот здесь, у H, на этом маленьком, простом движении, как раз там, где не требуется ничего сверх, внутри сорвалась пружинка. Кларк подумала, что поднимет великолепно — как на тренировке, и дала микросигнал раньше, чем закрыла корпус. Валькирия, честно предлагая «да», ещё шагнула — и подъём случился половинкой А; рысь пошла в подхвате, нерешительная в первую долю секунды, с маленьким кивком головы. «Рано, — сказала Кларк себе. — Дыши. Ровно». Судья у C поднял бровь — знак, который она видела у Тибо. Секунду — и такт встал на место. Но ладонь вспотела. Дальше — серпантин. Первая дуга — ровная. Вторая — захотелось «красиво», и Кларк, как два года назад, едва-едва перебрала внутреннюю руку. Судье у H достаточно одной тени на поводе, чтобы «7,0» стало «6,5». Ужасно? Нет. Фатально? Нет. Но мозг схватил микроскопическую ошибку зубами и держал, как собака носок. Право. Подъём с М — сдержанно правильно — «вот так», сказала бы Лекса, и Кларк это знает. Круг у B — идеален. Смена на среднюю — дыхание ровное. Возврат в рысь — чистый. И вдруг уже на последней диагонали, — такой детский, обидный блик: перед X она думает «Хальт», и в мыслях останавливается на полкорпуса раньше. Тело — секунду слушает мысль. Валькирия — слышит тело. И вот в финальном «Хальт» получается кривой шаг, микросдвиг перед тем, как сомкнуться. Она выравнивает. «Грюссен». Улыбка — вежливая. Выдох — тлеющий огонь. Аплодисменты — спокойно. Судьи — пишут. На табло: 67,103%. Без сносок, без «ошибка в схеме», но с теми «минус-0,5», которые тонут в общей сумме как золотой браслет — в песке. — Молодец, — сказала Аня сразу, пока Кларк ещё не успела перевести Валькирию в шаг. — Не загоняй себя. Мы выезжали программу. — Я… — сказала Кларк и поняла: если скажет ещё слово — дрогнет голос. Она выехала в дальние ворота, туда, где бетон прохладнее и где тени от трибун закрывают глаза. Умывальники, шланги, мешки с опилками. Отпрыгнувшие от лошади мальчишки в зелёных жилетах. Кларк спешилась почти на автомате, протянула повод Ане, сделала три шага — и села прямо на мешок. Колени под подбородок. Лоб в ладони. Слёзы — как сломавшийся кран: не красиво, не кинематографично, по-настоящему. Аня присела рядом, опершись локтями на колени. В её голосе не было ни жалости, ни строгости — только лёгкий сарказм. — Знаешь, — сказала она, — в этом виде спорта у тебя есть три минуты. Три минуты на слёзы. А потом — поднимаешься и идёшь обратно в бой. Кларк вскинула на неё глаза, обиженные и полные детской гордости: — А если я не хочу? — Тогда оставайся здесь, — Аня пожала плечами. — Но знай: через час все забудут, что Лекса сделала идеально. А вот если ты исчезнешь — запомнят, что ты убежала. Слова вонзились в сердце, и Кларк почувствовала, как злость перевешивает отчаяние. Аня заметила это и прищурилась. — Вот так, — сказала она. — Вижу огонь. Лучше злость, чем жалость к себе. Кларк кивнула и попробовала выдержать три минуты. На второй слёзы закончились, осталась злость — тёплая, привычная, правильная. «Я сорвала такт на серпантине. И кривая остановка». Она повторяла это внутри, как в детстве «раз-и-два», чтобы каждый звук излизывал рану. — Ты хочешь быть слабой — твой выбор, — сказал ровный голос из прохода. Тепло в животе резко стало горячее. Кларк подняла голову. Лекса стояла в проходе между рядами бочек — ещё во фраке, шлем болтался в руке за ремешок, волосы чуть выбились из узла. Взгляд — без гладкости. Жёсткий, как лезвие. Под этим лезвием у неё всегда, всегда — внимание. — Но не смей жалеть себя, — добавила она. — Жалость — самая дешёвая и самая липкая вещь на этом поле. — Тебе легко говорить, — выдохнула Кларк так, чтобы Аня не посчитала это «скандалом». — Тебя здесь облизывают. Твоё «почти» — лучше, чем наше «идеально», — она повторила чужую фразу, как камень, который хочется швырнуть подальше. — Мне нелегко, — сказала Лекса. — Мне ясно. Я считала. Я не сыграла. Я сделала. — Она подошла ближе, остановилась на расстоянии, где её голос не надо поднимать. — Ты пошла в красивое — там, где нужен ритм. А на остановке — подумала раньше, чем села. Твоя лошадь слушала честно. Это ты была нечестна с ней. — Я не была… — началось у Кларк. — Я… — и оборвалось. Потому что «нечестно» — очень правильное слово: она действительно на секунду подумала про табло, про улыбку мамы и про чёрную дугу Августа. Валькирия этого не просила. — У тебя есть два выхода, — продолжала Лекса ровно. — Первый — расплакаться ещё, рассказать себе, какая ты живая, страстная и как тебя не ценят, — и оставить лошадь без прогулки. Второй — встать, выдохнуть, попросить у неё прощения и пойти шагать. И потом — пересмотреть видео. И записать, что сделала не так. И больше так не делать. Выбор — не у меня. Аня скользнула взглядом по двум девочкам и тихо, как тень, увела Валькирию к шлангам — остудить, поскрести копыта. Оставила их на пустой полосе бетона, где говорятся те слова, что не любит слышать светский зал. — Ты… ты иногда бываешь невозможной, — сказала Кларк вставая. В голосе — и злость, и смешок, и уважение, которое ненавидишь больше всего. — Как же я тебя… — она недоговорила, потому что излишняя правда сейчас бы всё сломала. — Ненавидишь — значит, слышишь, — кивнула Лекса. — Слушай дальше. Ты умеешь гораздо больше, чем показала. И ты знаешь, что это так. Перестань играть для публики. Сделай для себя и для неё. — Она кивнула в сторону Валькирии. — И — для меня. Чтобы мне было за кого переживать на табло, кроме себя. — А ты переживаешь? — Кларк не удержалась. — Я не переживаю, — сказала Лекса без улыбки. — Я заинтересована. Они молчали. С улицы долетали чьи-то шаги, тень флага скользнула по стене. В горле у Кларк заныло от жёсткого воздуха — и стало легче, потому что боль — это конец, не вечность. — Ладно, — сказала она. — Я встану. Пойду. Попрошу прощения. Пересмотрю видео. — И, не удержавшись: — А ты? Ты же… — она качнула рукой в сторону поля. — Ты идеальна. — Я учу себя не быть идеальной, — сказала Лекса. — Идеальность ломается хуже правды. — Она чуть наклонила голову. — И… — пауза. — Я тоже делаю ошибки. Только не здесь. Кларк ухмыльнулась на полгубы. — Где же? — спросила. И тут же пожалела: вопрос вышел неумным. Не про манеж. — Позже, — отрезала Лекса. — Тебе сейчас — шагать. Они шагали под тентом, где струилась прохлада, и разговор упал, как пыль после ринга. Кларк, ведя Валькирию, говорила тихо, прямо в шею: — Прости. Я потянула тебя туда, куда не просила программа. Я думала про красивые фотографии. Больше не буду. — Валькирия моргнула — медленно, как будто закрыла и открыла день. — Спасибо, что подняла, когда я была раньше. И за финал. Я слышала. В следующий раз я буду честнее. Аня слушала сбоку и одобрительно кивала, как кивала ей когда-то Жасмин. — Вот теперь ты растёшь, — сказала она. — И да: мы всё равно возьмём фото. — Фото чего? — не поняла Кларк. — Того, что это был твой первый настоящий турнир, — ответила Аня. — И ты не убежала домой.

***

Солнце ползло к краю крыши, пыль блистала крупными искрами в лучах, дети с розетками бегали наперегонки от табло к родителям. Лекса стояла у выхода из денников в спортивной рубашке, расстегнув верхнюю кнопку, и пила воду маленькими глотками, как учили тренеры, — «понемногу». Август стоял, положив нижнюю губу на край дверцы, и выглядел так, как будто знает, что ему идут любые ракурсы. — Готовы? — спросила Аня, поднимая телефон. — Сюда, обе. Да, встаньте ближе. Нет, ещё ближе. — Она хмыкнула. — Я знаю, вы «соревнующиеся», но розетки у табло уже сняли, можно располагать мышцы для улыбки. — Я перепачкана, — предупредила Кларк, глядя на свои руки. На щеке у неё тянулась тонкая полоса пыли от случайного мазка. — И я, — сухо добавила Лекса, глядя на тёмное пятно на вороте — от влажной гривы Августа. — Прекрасно, — Аня подмигнула. — Вот это — и есть правда. На счёт три. Раз… два… — Подожди, — сказала Кларк внезапно и, не думая, дёрнула Лексу за рукав, подтягивая ближе, почти плечо к плечу. — Теперь. — Три, — произнесла Аня и нажала. На снимке, который она потом распечатает для себя и случайно забудет у Кларк в шкафчике, они смеялись так, как будто небо принадлежало им. Обе — в пыльных сапогах, с перепачканными лицами, после детского турнира, где мир впервые измерил их чёрными цифрами, а они — мир своим смехом. — Смотри, — сказала Аня, показывая экран. — Вот это — возьмёшь с собой. Снимок про то, что ты осталась. — Она повернулась к Лексе. — И ты тоже. — И, совсем тихо, уже не как тренер, а как взрослый, который знает цену словам: — Не ломайтесь. — Мы не ломаемся, — сухо ответила Лекса. — Мы гнёмся, — кивнула Кларк. — А потом — обратно. — Иногда — не обратно, — сказала Лекса. Они помолчали. Детская музыка с аттракционов у кафе смешалась с дикторским «на награждение прошу…». Кларк заняла какое-то место в середине таблицы. Лекса — выиграла. Розетка цвета вина легла в её руке естественно. Мама Кларк подняла ладонь, чтобы помахать — сдержанно, по-королевски. Женевьев кивнула, как на репетиции. — Поздравляю, — сказала Кларк, когда Лекса вернулась с розеткой. Без зависти. Ей было за что злиться на себя — и нечего было отнимать у другой. — И тебя, — сказала Лекса. — За то, что ты не стала слабой. — Я стала злой, — усмехнулась Кларк. — Злость не слабость, — ответила Лекса. — Если её держать в седле.

***

Вечером, уже дома, Кларк села за письменный стол и достала из нижнего ящика старый блокнот. Страницы пахли пылью и магнием с арены, пальцы автоматически нашли знакомые схемы: «A — X — C», «20 м круг», «свободный шаг по диагонали», «плечо внутрь». На полях — комментарии тренеров, рядом — кривоватые рисунки седловки. Местами — мотивационные цитаты, в которые она когда-то не верила, а теперь стало легче держаться, когда они написаны её рукой. Она аккуратно вложила снимок в блокнот — туда, где схемы, цифры, планы. И написала под ним чернилами, не боясь испортить: «Не жалеть себя. Честно — лошади. Честно — себе». А где-то в другом доме, за массивной дверью, в комнате, где портреты смотрят строго, Лекса сняла с Августа бинты, сложила их идеальными прямоугольниками, положила в короб. Потом села на пол, прислонилась спиной к стене — старая краска чуть холодила лопатки. В телефоне мигнуло сообщение: фотография от Ани. Смешные, запылённые. Она позволила себе улыбнуться — по-настоящему, не для камер. На секунду. «Ты хочешь быть слабой — твой выбор», — вспомнились собственные слова — и кольнули. Слишком жёстко? Может быть. Но у неё по-другому не получалось — иначе слова теряли вес. Она закрыла глаза и услышала в темноте ровный шаг Августа, и рядом — дыхание Валькирии. Две лошади. Две девочки. Два выбора — сегодня и завтра. Она написала сообщение Кларк — коротко, как любит Август: «Пересмотри видео. Завтра — серпантин. 6 дуг. Ровно». И добавила, чему никогда не учили дома, но чему она училась рядом с Кларк: «Ты держалась». Телефон показал «доставлено». Кларк увидит его позже. А пока обе задремали — каждая в своей комнате, в двух разных домах, но с одинаковым ощущением под кожей: они идут в одно и то же место, только разными тропами. И если одна сорвётся — другая дёрнет за рукав. И скажет ровно и жёстко, как надо на этом поле: — Не смей жалеть себя.

Семь лет назад.

Лес начинался сразу за дальним лугом, где днём выгуливали молодых лошадей. Тропа, которую они нашли в первый год — тонкая, как нитка, теперь знала их шаги так же, как манеж — их диагонали: на повороте не хрустит ветка, у ручья не срывается камушек, изгиб ивняка принимает плечо без шершавого толчка. Воздух пах мокрой корой, прошлогодней листвой и чем-то тёплым, почти сладким — свободой, которую не носят на виду. Они шли молча. Лёгкие куртки задеты колючками, шнурки в пыли, ладони иногда на секунду встречаются — как рысь, которая срывается в шаг и обратно, не нарушая рисунок. Кларк шла первой, узнавая спиной привычный ритм Лексы: шаг ровный, грудь подаётся вперёд, и всё равно в этом «собранности» чувствуется то, что знают только те, кто видел её без фрака — маленькая, упрямая усталость, не дающаяся в руки. Их место — полянка, куда ручей, перешагнув через корни дуба, сворачивал в неглубокую чашу. На поваленном стволе — их следы: неглубокие порезы перочинным ножом в коре, почти детские, и тонкая красная лента, когда-то завязанная Кларк на тонкой ветке (от старой попоны Валькирии) — теперь полинявшая и оттого ещё более упрямая. Здесь были их лёгкие законы: здесь можно не отвечать, можно не держать подбородок, можно смеяться в голос и молчать дольше, чем прилично. Здесь — можно хотеть. Кларк, не садясь, упёрлась ладонями в шершавый ствол и, как после сложного круга, выдохнула. Тень Лексы легла рядом. Секунду стояли так, глядя не друг на друга, а туда, где вода под камнями собирается в глухой звук — низкий, как лошадиное урчание, когда тешишь её у холки. — Ты всегда знаешь чего хочешь? — спросила Кларк, не поднимая глаза. Голос прозвучал просто, без вызова. Как вольт, который не рисуют ради оценивающих глаз. Лекса чуть повернула к ней плечо. Уголки рта привычно прямые. — Нет, — сказала она. — Я знаю, чего хотят от меня. Эти семь слов врезались в воздух, как кованая табличка на двери. Потом была пауза — не пустая, наполненная всеми теми «хочу», на которые ещё нет слов: спать без будильника, дышать без фамилии, входить в манеж так, как входят в воду, — не потому, что положено, а потому что тянет. Кларк кивнула. — А я иногда думаю, — она села, прислонившись спиной к бревну, колени подтянула, — что знаю слишком много чужих «надо». Их так много, что мои «хочу» шумят как мухи и мешают спать. — Это тоже про «от меня», — ответила Лекса. Она осталась стоять — привычка: в движении легче удерживать ровность. — От меня хотят «чисто», «ровно», «выше». От меня хотят «держать фамилию». От меня хотят, чтобы на меня было удобно смотреть. — Она усмехнулась уголком губ. — Как на статую. — А ты? — Кларк всё-таки подняла взгляд. У неё в глазах было то же самое, что у ручья — движение, которое не всегда видно сверху. — Что ты хочешь? Лекса не ответила сразу. Подошла к воде, присела на корточки, положила ладонь на гладкий мокрый камень — тот, что они когда-то признали «их». Вода облизнула её пальцы, сбила привычную сухость. — Хочу… — она выпустила воздух между зубами, — хочу говорить коротко и быть понятой. Хочу, чтобы меня слушали не потому, что должны. Хочу, чтобы можно было ошибаться — там, где это не ломает всё. — Она улыбнулась без звука. — Хочу съесть хлеб с маслом в конюшне, и чтобы никто не спросил, почему не яблоко. Хочу… — на миг замолчала, — чтобы я могла хотеть. Кларк поймала на ладони тонкую струйку воды, перевела её в другой желобок — как меняют темп, прежде чем судья заметил. Их разговоры часто были так устроены: касаются глубокого и тут же кладут руку на что-то простое, чтобы не рухнуть грудиной вниз. — Меня бесит, — сказала она честно, — что у нас общее — фамилии, ожидания, тренировки, а наши «хочу» — как нелепые щенки в чужом доме. Их всё время выгоняют на улицу. — Она усмехнулась и, вдруг осмелев, протянула руку, сжала запястье Лексы. — Но знаешь, что ещё общее? Лекса, не отнимая руки, посмотрела на это маленькое касание как на новую фигуру на схеме. — Что? — Мы не предаём своих, — сказала Кларк. — Лошадей. Друг друга. Себя — когда получается. Тонкая кость под пальцами Лексы дрогнула. Она не отняла руку. Перевернула так, чтобы ладонью вверх. Кларк, самыми кончиками ногтей, начертила три невидимые линии: «раз — и — два». — А здесь? — спросила Лекса, слегка коснувшись большим пальцем линии на ладони Кларк. — Здесь можно… не делать вид? — Здесь можно, — кивнула Кларк. — Мы в лесу. Здесь только деревья и вода. Они не судьи. Лекса впервые за весь день села рядом, очень аккуратно, подогнула одну ногу под себя, опёрлась плечом о бревно — на два пальца ближе, чем это принято. Тепло от её плеча расползлось, как мгновенная оттепель по тонкому льду. — Я подумала, — сказала она неожиданно тихо, — что, если со мной что-то сделают… — она выбрала глагол, как выбирают правильную длину повода, — например, пообещают «уровень», «школу», «сборную». — Она ухмыльнулась с тем жестоким юмором, который спасает от жалости к себе. — Чтобы из меня сделали ещё более удобную статую. Ты… — она остановилась. — Ты не должна… перестать хотеть. Из-за этого. Слова были непослушные, как сытые жеребцы на ветру. Кларк поймала их за уши. — А ты не исчезай, — сказала она. — Если это случится… — не нашла честного глагола, — оставляй следы. — Следы? — приподняла бровь Лекса. — У корневища, — Кларк постучала носком сапога по пустому месту под бревном, где прятались их смешные сокровища — перо, ржавая подковный гвоздь, обрывок плетёнки. — Записка. Слово. Лента… — Она улыбнулась. — Я буду искать. В конюшне. У Августа — место под вальтрапом, где никто не трогает. Аня сможет передать. Или оставь волосы. — Она засмеялась самой себе. — Ладно, шучу. — Аня — сможет, — после короткой паузы сказала Лекса. — Её не спрашивают лишнего. И она не отвечает лишнего. — Затем кивнула. — Хорошо. Буду оставлять следы. — И, вдруг осмелев до лёгкого бунта, добавила: — А если ты исчезнешь — я сломаю всем график. Кларк рассмеялась коротко. Смех сразу очистил воздух. — Я не исчезну, — сказала она. — Я слишком громкая для исчезновения. — Да, — сухо согласилась Лекса. — И это твоё счастье. И моё. Они помолчали. Из-за ивняка выпорхнула синица, села на ветку и, не стесняясь, стала смотреть, как будто это она принесла сюда самую важную новость. Вода под их пальцами текла туда же, куда и все разговоры в их жизни: вперёд, дальше, в место, которое пока нельзя назвать. — Помнишь нашу первую фотографию? — спросила Кларк. — Где мы в пыли, как комки теста? — Да, — Лекса улыбнулась тем неожиданным мягким движением, которое появлялось у неё, когда речь шла о вещах, где нет протоколов. — Аня сказала: «Пусть знают, что у королев бывают колени». — Лёгкая пауза. — Ты тогда держалась. И не жалела себя. — Потому что ты сказала, что жалость — липкая, — напомнила Кларк. — И ещё, что я была нечестна с лошадью. — Она подцепила палочкой крошечный мокрый лист и пустила его по струе. — Знаешь, это… странно. Иногда ты говоришь самые колючие вещи, а я после них становлюсь мягче. Как будто весь лишний лёд уходит. — Потому что лёд тоже жёсткость, — сказала Лекса. — А тебе нужна гибкость. — Она повернула к ней лицо. — Не становись камнем. Камни красиво лежат. Но не ездят. — А ты не становись статуей, — отозвалась Кларк. — Статуи не дышат. — Договорились, — кивнула Лекса. — Правила леса: здесь можно ошибаться. Здесь можно хотеть. Здесь нельзя быть камнем или статуей. — И ещё: здесь, правда. — Кларк с усилием протянула руку к волосам Лексы, к упругому, слишком правильному узлу, и осторожно вытянула одну выбившуюся прядь. Хотя бы одну. Лекса не отпрянула. Позволила. Прядь упала на висок непослушно. Они обе смотрели на неё, как на общий секрет. — Это преступление, — сказала Лекса, не удержавшись, — уровень «непростительно» в нашем доме. — Я соучастница, — сказала Кларк. — Вешайте розетку. Они засмеялись снова так, как смеются только подростки, которые придумали себе крошечный, но настоящий бунт. Смех оборвался не сразу, а так, как замирает рысь перед остановкой: на выдохе, с нервной радостью в пальцах. — Я думаю, — Кларк, не глядя, нашла руку Лексы. Теперь уже ладонь к ладони. — Что мы… — она запнулась, — не просто друзья. Я не умею подбирать слово, которое не испортят взрослые. — Команда, — помогла Лекса. — Двое и их лошади. И лес. — И лес, — согласилась Кларк. — И вода, и прядь, и лента. — Она подтолкнула собой плечо Лексы так, чтобы они коснулись плотнее. — Это похоже на… — она не закончила. Лекса повернулась чуть ближе. Их лбы встретились, не по-взрослому, не как в кино, а как бывает у детей, которые проверяют, держится ли чердак у шалашика: аккуратно. Тепло проступило сквозь кожу. В этом касании было так мало от страсти и так много от «я здесь», что мир на секунду перестал требовать формулировок. — Я не знаю чего хочу, — тихо повторила Лекса, почти касаясь губами слов Кларк. — Но я знаю, чего не хочу: чтобы с тобой обращались как с декорацией к чьей-то карьере. Ни с тобой, ни с Валькирией. — А я не хочу, — ответила Кларк, — чтобы ты жила только из «надо». И чтобы тебя можно было увезти как чемодан. — Придётся бороться, — сказала Лекса. — Ты любишь бороться, Кларк? — Я люблю выигрывать, — честно ответила та. — А бороться — учусь. — Хорошо, — Лекса отстранилась на полшага, сохраняя связь через пальцы. — Значит, у нас план: выигрывать своё, а не чужое. И — оставлять следы. — И раз в неделю — лес, — добавила Кларк. — Даже если будут тренировки, даже если будут злые матери, даже если будет дождь. — Особенно если будет дождь, — сказала Лекса. — Дождь скрывает следы. — И делает воду громче, — кивнула Кларк. Они сидели ещё долго, пока корни не выстудили сквозь ткани курток спины, пока мурашки не побежали от локтей к запястьям. Говорили сетью коротких фраз, между которыми было больше смысла, чем в речи на награждении: про то, как Валькирия в последнее время стала быстрее понимать вторую дугу; про то, что у Августа есть смешная привычка — перед сном подталкивать дверцу; про Аню, которая умеет исчезать из разговора, не обижая говорящего; про то, что однажды они уйдут на другую тропу — не из леса, из календаря. — Нам пора, — сказала Лекса, когда небо стало густеть до цвета синего бархата и первые комары принялись тоже высказывать свои «хочу». — Если нас не найдут в конюшне через десять минут, нас найдут у входа и зададут вопросы, на которые я не хочу отвечать. — Какой у нас пароль, если… — Кларк помолчала, — если «следы» потеряются? — «Не жалей себя», — сказала Лекса, вскинув взгляд. — Ты всё равно это ненавидишь. — И люблю, — призналась Кларк. — Потому что работает. — Тогда — «не жалей себя», — кивнула Лекса. — И — «оставляй следы». Они встали. Лекса завязала выбившуюся прядь в маленький узелок, оставив всё равно заметной — новое правило: «немножко нельзя». Кларк подтянула на плечо лямку куртки, проверила, не упала ли в воду заветная красная лента — нет, висит, как флажок их маленькой страны.

***

На обратном пути они шли ближе. Руки не прятали, лес — это территория, где камер нет. На краю поля отпустили, как коней на корде: не резко, тихо, чтобы никто не заметил перехода. Дальше — привычные роли: у входа — «мы опоздали, потому что Аня просила помочь с бинтами», у манежа — «мы обсуждали занятие», у зеркала — «причёска не ломается». Всё это — как новый вальс: вежливо, красиво, без права на ошибку. У денников Кларк, прежде чем уйти к Валькирии, оглянулась. Лекса как раз прятала ключ от седельной — их тайник под третьей доской. Взгляд встретился — коротко, как кивок на старте: «раз-и-два». Кларк показала пальцами «три»: три слова, три правила, три шага до их места. Лекса — только едва заметно качнула головой. «Да». Ночью Кларк лежала, уткнувшись носом в подушку, и слышала, как в темноте шуршит красная лента, как вода под корнем течёт равномерно, как Валькирия жуёт сено в родном темпе, от которого успокаивается сердце. Она думала, что, может быть, счастье в их возрасте — это не медали и не фамилии на табличках. А вот эти три вещи: лес, лошади и тот человек, чья ладонь выровняет тебе дыхание, если ты вдруг начнёшь путать такт. А в другой части города Лекса сидела под торшером на ковре, на коленях. Волос на виске торчал неположенным вихром. Она смотрела на тень своей руки на стене и думала, что не знает, чего хочет, но в списке «не хочу» уже появилась первая строчка, написанная не матерью и не тренером, — её собственной рукой. Она вздохнула и, нарушая домашний порядок, погасила лампу раньше положенного. В темноте, где всегда слышнее себя, она прошептала в пустоту их пароль: — Не жалей себя. И тихо, чтобы не услышали стены: — Оставляй следы.