Thorns and Crowns

Лекса смотрела на Арабеллу, и в какой-то момент поняла, что не может больше дышать нормально, пока Арабелла находится в этом же пространстве. Воздух будто стал густым, липким; в горле — привкус железа, как от крови, в ушах — сухой треск, когда сердце пытается проломить грудную клетку изнутри. Они стояли слишком близко. И всё было слишком тихо. Как перед бурей, той, что не кричит, а давит, надвигается, разрывает воздух. Тишина прилипала к коже, как холодный пот. — Ты думаешь, я боюсь тебя? — наконец спросила Арабелла. Голос её стал ниже, тише, почти интимным. — Или того, что ты узнаешь? — Я не думаю. Я знаю, — Лекса сделала полшага назад, но не ослабила взгляда. — Ты боишься только одного: потерять контроль. Потому что без него ты никто. Арабелла усмехнулась. Но усмешка вышла неуверенной. Или ей это показалось? На долю секунды у Арабеллы дрогнули ресницы — как у человека, которому в глаз попала пыль. — Забавно слышать это от той, кто сам всю жизнь пытается контролировать всё вокруг. Родителей. Имя. Её. — Последнее слово она выделила особенно. — Тебя трясёт от самой идеи, что Кларк может выбирать что-то без тебя. Быть без тебя. Лекса молчала. Не потому, что не было что сказать, потому что иначе сказала бы слишком много. Слова комом встали в горле; любой звук сейчас был бы криком. — Скажи честно, — продолжила Арабелла, чуть склонив голову, — ты же так и не поняла, когда именно она перестала быть твоей? Не тогда. Когда ты её оставила. Лекса не моргнула. — Она никогда не была моей. И уж точно никогда не была твоей. Она — сама. — О, прошу, пощади. — Арабелла закатила глаза. — Эта сентиментальность тебе не идёт. Лекса сделала шаг ближе, и в этот раз медленно, не с яростью, а с той собранностью, которая всегда шла перед действием. Перед прыжком. Пальцы распрямились и снова сжались; суставы побелели. — Если ты действительно веришь, что она слабость, — прошептала она, — то ты хуже, чем я думала. Потому что ты слепа. — Нет, Лекса. — Голос Арабеллы стал вдруг слишком тихим, почти прозрачным. — Я просто не строю храм на развалинах. Они замерли. На несколько секунд даже музыка из зала не казалась реальной. Только взгляды. Только боль, которую каждая из них прятала по-своему. Только бессилие, завуалированное под гордость. Между ними прошло что-то ледяное, как сквозняк из морозильной. И вдруг Лекса усмехнулась. Холодно. Сухо. — Удивительно, — произнесла она, — как много ты знаешь о боли. И при этом не чувствуешь ни капли. Арабелла чуть качнула головой, будто соглашаясь. — Это делает меня опасной, Лекса. А тебя предсказуемой. — Нет, — выдохнула Лекса, — это делает тебя пустой. Она больше не хотела слов. Не хотела играть. Всё внутри сжалось в единственный импульс — найти Кларк. Мысль стала острым гвоздём: «Где она». Всё остальное — шум. Лекса развернулась. Быстро. И пошла прочь. Сквозь свет, сквозь колонны, сквозь зеркала и позолоченные отражения чужой жизни, где каждое лицо было маской, а каждое прикосновение — манипуляцией. В отражениях мелькали её собственные глаза — узкие, как прорези в маске, и без света. Сзади Арабелла осталась стоять и не сделала ни одного шага вслед. Пиджак Лексы ловил воздух, шаги были быстрыми, плечи напряжены. Она вжималась в темп, не замечая ни взглядов, ни шёпотов. Только цель — взглядом выцепить её среди сотен. Кларк. Где она? Сердце колотилось в груди, но теперь не от злости. От страха. Тёплая волна тошноты подступила к горлу. Что, если поздно? Где ты, Гриффин? Её взгляд метался по залу: бар, сцена, танцпол, лестница… Все не те. На столике — разбитый бокал; на краю — след ладони, будто кто-то хватался, чтобы не упасть. Она свернула за колонну, минуя группу молодых людей с бокалами в руках. Улыбки. Смеющиеся рты. Никто не чувствовал, как рядом рушится реальность. Чей-то смех полоснул по нервам, как нож по стеклу. «Она могла выйти… могла упасть… могла быть наверху…» Лекса свернула в коридор. За дверью налево ванная. Пусто. Вторая дверь — чулан, техническое помещение. Заперто. Шаги. Тишина. Пыль на плинтусах взвилась от её движения, и в этом маленьком смерче было больше жизни, чем во всём доме. И вдруг какой-то звук. Мягкий, но различимый. Будто кто-то выронил стекло. Или поскользнулся. Или закрывал рот ладонью, чтобы звук не вышел. Лекса замерла и услышала шорох. Тихий. Слишком тихий, чтобы быть нормой. Слишком живой, чтобы быть призраком. Запах — сладкий, химический, вперемешку с мужским одеколоном и пролитым вином. Она пошла на звук. Но в тот момент, когда подошла к повороту коридора, увидела её. Фигура в полумраке. Чёрное платье, волосы собраны, шаг лёгкий, как у той, кто не боится быть замеченной. Но именно эта лёгкость и была тревожной. Эвелин. Лекса узнала её мгновенно. Даже несмотря на то, что никогда не встречала лично. Только фотографии. Только имя. Только подпись в отчёте. Но теперь вот она. Настоящая. Выходила из одного, из боковых коридоров, взгляд неуловим, профиль резкий, губы изогнуты в еле заметной улыбке. На запястье — тонкая цепочка: звякнула и исчезла в складке тени. Лекса сделала шаг. Потом второй. Почти побежала. Но Эвелин уже скользнула в зал и растворилась в толпе, как тень, которую не удержать. Лекса выскочила вслед, взглядом выискивая её между лицами, но всё напрасно. Слишком много людей. Слишком много масок. Снова гул, свет, музыка. Сердце билось так громко, будто пыталось пробить ей грудную клетку изнутри. «Она здесь. Она действительно здесь». Рядом. Снова. Коридор был глухим, будто за этой дверью заканчивался весь звук. Ни шагов. Ни голосов. Ни музыки. Только гул в ушах. Под каблуком что-то хрустнуло — крошка стекла или сломанная серёжка. Света почти не было. Только тусклая подсветка снизу — архитектурный каприз, который создавал эффект аквариума. Лекса двигалась на ощупь. По коже — мурашки. Плечи напряжены так, что болели. Ладонь нащупала стену — мрамор был тёплый, как кожа. Она здесь. Она где-то здесь. В конце коридора дверь. Приоткрыта. Щель узкая, но оттуда тянуло. Нечем было дышать. Лекса сделала шаг. Потом ещё. У сердца не было ритма, оно билось об грудную клетку, как птица в стеклянной банке. И тогда она услышала звук. Тихий. Как будто кто-то пытался сказать «нет» без слов. Через тело. Через дыхание. Потом хрип. Приглушённый. Рваный. Скрежет ткани об обивку. Чужое тяжёлое дыхание, неправильное. Лекса замерла. Пальцы сжались в кулак, и в эту секунду она знала. Это оно. Ровно то, что она боялась услышать. Что не должно было случиться. Но случилось. Пока она говорила с Арабеллой. Пока смотрела в глаза лжи, которая притворялась человеческой. «Моё промедление — их оружие», — мелькнуло. Дверь распахнулась с такой силой, что петли заскрипели. Комната маленькая. Визуально роскошная. Но воздух тягучий, вязкий, грязный. На столике — маленький зелёный флакончик, скорее мятные капли или одеколон, рядом — пустая рюмка, на ковре — тёмное пятно пролитого вина. И в этом воздухе два тела. Он стоял нависая. Брюки расстёгнуты. Пальцы впились в руки Кларк как клещи. Она лежала, прижатая к дивану, платье сползло с плеч. Ноги зацеплены за край. Рука отталкивала слабо, почти бессмысленно. Глаза открыты, но пустые, как у человека, которого уже нет здесь. На его пальце — массивное кольцо; край кольца уже оставил кровавую борозду на её коже. На её шее — пятна, которые проступали на глазах. — Эй! — голос Лексы сорвался на крик. Парень отпрянул. Но не ушёл. Попытался навалиться снова, закрывая собой её поле зрения, как будто его тело — стена. Рука Лексы потянулась к нему раньше, чем она успела осознать, что делает. Она ухватила его за ворот и за ремень, рванула назад всем весом — рывок был не красивым, а правильным. Его пальцы сорвались с рук Кларк, оставив на коже вспухшие полосы. Он зарычал оборачиваясь. Кольцо полоснуло по её запястью — тонкая горячая линия, и ладонь стала скользкой. Лекса ударила предплечьем в горло — коротко, глухо — и впечатала его в дверной косяк. Он попытался что-то сказать, лепет, крик, оправдание, неважно. Попытался схватить её за запястье — получил коленом в рёбра. Воздух вышел из него со свистом. Она ударила. Один раз. Резко в челюсть. Тот повалился назад, задел столик, упал на пол, заскользил к стене. Попытался подняться, она двинулась к нему снова, но он вскочил, шатаясь, и побежал. Через дверь, вон, сквозь темноту. На ковре осталась его запонка — блеснула, как крошечный зуб. Рядом — сбившаяся с булавки «петля» от бейджа; на металле — буква R. Лекса носком перевернула петлю: на ребре логотип — “Ravel Events”. Кейтеринг и техперсонал вечера. Чужая фирма, не дом. Значит, его можно найти по спискам. Она не преследовала. Повернулась. Кларк осталась там, где лежала. Не шевелилась. Только грудь вздымалась судорожно. Платье на ней теперь казалось чужим. Мокрое пятно на подоле. Колени сбиты. Кожа на предплечьях красная. Следы от рук. От него. От его присутствия, которого здесь быть не должно было никогда. На губе — тонкая трещина. На зубах — еле заметная кромка крови. На полу — её сломанный ноготь. Лекса присела рядом. Медленно. Очень медленно. Прикоснулась к её щеке. Кожа обожгла ладонь — горячая и холодная одновременно. — Кларк, — голос дрожал. — Ты меня слышишь? Кларк не ответила. Губы чуть дрогнули. Взгляд скользнул мимо, как будто не узнал. Зрачки широкие, как у испуганного зверя. — Это я, — Лекса осторожно обняла её, словно боялась, что от любого движения Кларк разобьётся. — Всё, всё уже закончилось. Ты… Кларк вдруг вздрогнула. Всё тело. И выдохнула с хрипом, который был ближе к стону, чем к дыханию. Руки дёрнулись — не к объятию, а к защите. Пальцы искали воздух, словно вспоминая форму «нет». Лекса притянула её к себе. Тихо. Осторожно. Как затихающий пожар. Положила ладонь ей на затылок, закрывая тыл, как делают с теми, кто только что выпал из мира. Кларк не сопротивлялась. Но и не отвечала. Просто лежала как сломанный маятник, у которого больше нет движения. И тогда Лекса заплакала. Беззвучно. Сдержанно. Просто позволила слезам течь на волосы Кларк, на свои руки, на швы чужого преступления. Слёзы солили кожу; во рту стало ещё больше железа. Лекса прижала Кларк крепче. Пульс под её пальцами был слишком быстрым, словно у запертой в теле души, пытающейся выбраться. Тело Кларк дрожало. Но не как от холода. Как от перегрузки. От нервной бури, которая не вырывается наружу, потому что не осталось ни голоса, ни сил. Каждая мышца у Кларк звенела, как натянутая струна; стоило отпустить — и она бы распалась на ноты. — Всё хорошо. Всё хорошо. — Лекса повторяла эти слова, не веря в них сама. — Я здесь. Я с тобой. Кларк не отвечала. Только дыхание: рваное, в груди, будто застряло между вдохом и криком. Лекса на секунду закрыла глаза. Это первый раз, когда она видела человека после… после такого. И первый раз, когда это она. Кларк. Та, чьи пальцы всегда дрожали, но чья спина оставалась прямой. Та, кого мир ломал с упорством, а она всё ещё держалась. До сегодняшнего вечера. «Я должна была найти тебя раньше», — ударила мысль, и от неё стало темнее. Лекса вытащила телефон. Тряслись руки. Была мысль позвонить в скорую, первая правильная. Но потом… «Кларк захочет, чтобы это было в прессе?» «Чтобы это утекло? Чтобы начался ад, и он больше никогда не кончился?» Нет. Она не имеет права решить за неё. И всё же она должна что-то сделать. Сейчас — тишина, тепло, вода, свет поглуше. Не сирены. Сквозь панический туман пробилось имя. Имоджен. Лекса нажала вызов. Гудки. — Имоджен, возьми трубку… — прошептала она. Кларк зашевелилась. Очень медленно. Как будто возвращалась в тело. Голова склонилась на плечо Лексы, пальцы дрогнули и почти вцепились в подол её пиджака. Без звука. Ногти всё ещё дрожали. И в этот момент Имоджен ответила. — Лекса? Где ты? Где она?! Что случилось?! — Я нашла её. — голос был сухой, как пыль. — Это… не по телефону. Она… — Лекса сжала челюсть. — Пожалуйста, жди нас. Выключи верхний свет, включи чуть тёплую воду. Плед — под рукой. — Что с ней?! — Пожалуйста. Жди нас. Она отключилась. Потом посмотрела на Кларк. Её глаза были открыты, но не сфокусированы. Лицо испачкано тушью. Пальцы сжаты в кулаки, ногти впились в ладони. Она не говорила. И, возможно, не скажет ещё долго. На виске пульсировала тонкая жилка; каждый удар отдавался в пальцах Лексы. — Прости меня, — прошептала Лекса. — За всё, чего не увидела. За всё, что не успела. Она встала, засунула телефон в карман. Сняла свой пиджак, набросила на Кларк, подоткнула рукава, укрыла плечи. Потом медленно подняла её сначала на руки, аккуратно, как хрупкую статуэтку, у которой трещина не видна, но уже идёт вглубь. Под коленями у Кларк содрогнулась мышца — тело вспоминало падение. Кровь с её запястья тонкой дугой стекала по ладони; петля от бейджа, зажатая в кулаке, намокла и оставила ржаво-красный след на манжете. Кларк не сопротивлялась. Голова прижалась к её груди. И тогда, впервые, она прошептала: — Не оставляй… Эти два слова ударили сильнее пощёчины. Они как будто расплавили кость и добрались до самого центра. Лекса выдохнула. Глухо. Почти всхлипом. — Никогда, — сказала она. — Ни за что. Они шли по коридору, и вечер внутри продолжался. Музыка, свет, смех, все эти звуки вдруг стали оскорблением. Мир продолжал вращаться, будто бы ничего не случилось. Как будто трагедии можно было не замечать, если их вынести за пределы светлых залов. В дверном проёме им навстречу выглянул официант — встретился взглядом с Лексой и отпрянул, как от огня. Лекса шла быстро. Через боковой вход. Охрана бросила один взгляд на неё, и никто не посмел сказать ни слова. Кто-то обернулся, но не приблизился. Кто-то попытался спросить «вам помочь?», но звук умер у него на губах. Porsche стоял на месте, как пуля в обойме. Лекса открыла пассажирскую дверь, уложила Кларк на сиденье, подоткнула куртку, застегнула ремень, провела рукой по её щеке, проверила — дышит. Тепло. Живо. Сердце всё ещё бегало галопом, но стало ровнее, когда ладонь Лексы легла ей на грудь. Ремень лёг на свежую синеву — Лекса сместила ленту на полсантиметра ниже. Тело Кларк будто выгорело. Не сопротивлялось. Но и не отпускало. Даже во сне — хватка за её пиджак не слабела. Она закрыла дверь, обошла, села за руль. Повернула ключ. Фары осветили темноту улицы. — Я с тобой, — повторила Лекса, уже не слыша себя. И машина сорвалась с места. Прочь. Из этого проклятого дома. Прочь от зеркал, от Арабеллы, от всего, что забирало Кларк снова и снова. Теперь она вернёт её. Во что бы то ни стало.

***

Входная дверь захлопнулась за спиной Лексы с глухим звуком, будто отсекла всё, что было «до». На руках Кларк. Лекса поднималась по лестнице шаг за шагом, медленно, осторожно, как будто любое неверное движение могло расплавить хрупкое тело у неё на руках. Воздух в подъезде пах пылью и старым теплом батарей; здесь можно было дышать — и всё равно казалось, что воздух режет горло. Кларк не спала, но глаза были полуприкрыты. Лицо бледное, губы обветренные, тёплые, но безжизненные, будто она дышала только потому, что тело ещё не успело сдаться. Руки прижаты к груди, как у человека, который боится даже того, что может проснуться. На шее — редкие красные полоски, то ли от ткани, то ли от чужих пальцев; на ключице — тусклое пятно, которое завтра станет синяком. Запах на коже — винный, сладкий, чужой. Имоджен открыла дверь на первом стуке. На ней был халат и старый свитер, волосы заплетены кое-как. Глаза, опухшие от слёз, паники, ожидания. В руке телефон, в другой кружка, которую она сразу уронила, и та разбилась где-то у порога. Осколки разлетелись, как тонкий лёд; один сверкнул, зацепив свет из коридора. — Боже… — прошептала она, и её голос затрясся. — Кларк… Она отступила, Лекса прошла вглубь, направляясь сразу в спальню. Свет не включала. Только ночник, мягкий, тёплый, будто детская лампа у кровати, которая должна охранять от кошмаров. Жёлтое пятно света дрожало на стене, как пульс. Опустила Кларк на постель. Накрыла пледом. Рядом присела Имоджен, дотронулась до её щеки. Кожа была слишком холодной для тёплой комнаты. — Она говорит? — шёпотом спросила она. Лекса качнула головой. Челюсть сжата, глаза блестят, но не от слёз, от усилия всё держать внутри. Она считала вдохи Кларк: раз-два-три-четыре — пауза. Сбивалась. Начинала снова. — Её… — Имоджен сглотнула. — С ней…? Лекса кивнула. Только один раз. Этого было достаточно. Имоджен отвернулась. Руки сжались в кулаки. Слёзы пошли потоком, без рыданий, просто слёзы как побочный эффект боли, которая не вмещается. Она смахнула их костяшками пальцев так, будто боялась коснуться себя сильнее. — Я была рядом. — Голос сорвался. — Я должна была… Я… я видела, как она уходила, и… — она недоговорила. Уткнулась лбом в ладони. — Прости. Прости, что не остановила её. — Это не ты, — тихо сказала Лекса. — Это… всё не ты. Никто не обязан предугадывать тени. Тишина повисла, как пыль в воздухе. Медленная, вязкая, глухая. Кларк лежала неподвижно, но дышала. Это был единственный ориентир. Её дыхание. Его можно было слышать: короткий вдох, короткий выдох — будто в груди застряла верёвка. Имоджен склонилась, прошептала: — Кларк, ты дома. Всё хорошо. Мы здесь. Всё… всё уже позади… Слово «позади» зазвучало слишком ложно, слишком глупо. Имоджен замолчала. Ночник потрескивал. Где-то в трубе зашумела вода, и этот бытовой звук казался неприлично нормальным. Лекса поднялась. Пошла в ванную. Смочила полотенце. Вернулась. Протёрла лицо Кларк, лоб, виски, губы. Очень мягко. Нежно. Почти как тогда в гостинице. Только теперь не было отстранённости. Теперь в каждом её касании была тишина и гнев, и боль, и мольба. С полотенца пахнуло чистым мылом, и этот запах выбил из памяти сладкое, липкое — как если бы можно было стереть одно другим. Потом стакан воды. Поднесла. — Пей, — прошептала. Кларк не среагировала. Лекса опустилась на колени рядом. Касание к плечу, к щеке. Наконец, её голос: — Кларк. Это я. Посмотри на меня. И через минуту она медленно повернула голову. Глаза Кларк встретились с её взглядом. И в них было пусто. Беззащитная, огромная, звенящая пустота. Но под этим нечто ещё. Тонкое, рвущиеся. Виноватое. Как будто кто-то оставил внутри надпись «сама виновата» и ушёл. Кларк открыла рот. Ненадолго. Словно хотела что-то сказать. Закрыла. Потом снова. Только шёпот: — Мне… было не больно. Фраза повисла в воздухе, как петля. Она ударила не смыслом, а тем, как легко была произнесена — автоматикой выживания. Имоджен закрыла рот ладонью. Лекса почувствовала, как сердце упало, как будто её ударили. Не потому, что это была правда. А потому что это сказала она. — Не надо, — прошептала Лекса. — Не говори так. Пожалуйста. Боль — не мерило вины, а согласие — не молчание. Кларк не смотрела больше на них. Снова отвернулась к стене. Одна слеза скатилась по щеке. Беззвучная. Одинокая. Она оставила тонкую мокрую дорожку, исчезнувшую в волосах. Имоджен встала. Её голос был хриплым, но твёрдым: — Я сделаю чай. Нам нужно тепло. Она ушла на кухню. Лекса осталась. Прижала пальцы к виску. Ей хотелось кричать. Или убить. Или исчезнуть. Но она сидела рядом. Всё ещё рядом. И это было всё, что она могла дать сейчас. Присутствие — как единственное лекарство, которое не обжигает. Улица за окном будто исчезла, осталась только серая рябь фонарного света на стекле и отдалённый шорох дождя, слабый, как будто мир тоже говорил шёпотом. Часы на стене тикали слишком громко. Каждая секунда звучала, как упрёк. Лекса сидела в кухне. Спина прямая, лицо затенено. Стакан с виски стоял перед ней, недопитый, бутылка рядом. Она не пила много. Не хотела отключаться. Но хотелось… приглушить. Хоть что-то. Горло жгло не алкоголь — отсутствие крика. Имоджен мельком глянула на её кисть. — Ты тоже порезана. — Лекса отдёрнула руку. — Потом. — Но Имоджен уже разворачивала бинт. Белая марля легла туго, запах хлоргексидина отрезвил лучше виски. Тишина тянулась, как пауза после выстрела. Всё уже случилось, а в теле ещё звенит отдача. Пальцы Лексы были чуть дрожащими не от алкоголя, от злости, которую она не выпустила. Она видела лицо того парня. Запах в той комнате. Кровь на подоле платья Кларк, чуть выше колена. Сломанный ремешок. Молния, сбившаяся на спине. Смятая салфетка со следом губной помады — чужой. На столике — вмятина от удара его спиной. И выражение лица Кларк, когда она упала в её руки, как раненая птица, слишком лёгкая, слишком тихая. Словно из неё вынули звук. Лекса опрокинула виски залпом. Сжала зубы. Звук стекла о стол глухой, как гробовой звон. Она поставила стакан точно по следу от конденсата, будто точность могла вернуть контроль. На плитке пустая кружка. Имоджен оставила её с запаренным чаем. Несколько ломтиков имбиря плавали, но Лекса не дотронулась. Слишком поздно для мягкости. Слишком поздно для всего. И слишком рано для мести. Она встала. Тихо прошла по коридору, не включая свет. Только тусклый ночник в конце зала освещал дверной проём. Спальня. Тень. Кларк не спала. Лежала на боку, в том же положении, что и пару часов назад. Плед соскользнул с плеча, и Лекса, не раздумывая, поправила его. Осторожно. Пальцы коснулись ключицы. Кларк вздрогнула. — Это я, — прошептала Лекса. Кларк не ответила, но глаза были открыты. И в них всё ещё жила та тишина, которая бывает после кораблекрушения. В ней можно выжить только, если держаться за доску. Лекса стала этой доской — молча. Лекса присела на край кровати. Несколько секунд просто смотрела. Потом снова, осторожно: — Тебе нужно выпить воды. Или чаю. Пожалуйста. Пауза. Долгая. Но затем почти неразборчиво: — Не хочу. Лекса сглотнула. — Тогда просто… можно я побуду здесь? Кларк моргнула. Раз. Потом другой. Но не отвернулась. И это уже было достаточно. Лекса откинулась назад, достала подушку с кресла и устроилась у подножья кровати, на полу. Спина опиралась о бортик. Было неудобно, но тело уже не чувствовало усталости. Только сгоревшие нервы и инерцию движения, которое теперь остановилось. Она засунула ладонь под край матраса — почувствовала вибрацию дыхания Кларк через пружины. Так легче было верить, что она рядом. — Ты в безопасности, — произнесла она почти беззвучно. — Правда. Никто больше не тронет тебя. Я… обещаю. Если захочешь — полиция, врачи, имена. Если нет — тишина. Я рядом в любом варианте. Слово «обещаю» прозвучало, как присяга. Тишина снова накрыла их. Слишком долго, чтобы не ощущать, как она становится частью ткани комнаты. И вдруг голос. Хриплый, тусклый, откуда-то из глубины: — Я не помню всё. Лекса подняла голову. Сердце сжалось. — Это нормально, — тихо сказала она. — После такого… это нормально. — Я… — Кларк сглотнула. — Я не знаю, что я сделала. Может, я… хотела… сначала… А потом… — она сбилась. Губы задрожали. — А потом мне стало страшно. Но уже… Лекса резко поднялась с пола. Села на край кровати. Взяла Кларк за руку. — Стоп. Не продолжай. Ты ни в чём не виновата. Слышишь? Кларк смотрела на неё, как будто пыталась увидеть сквозь. — Но я позволила себя увести. Я знала, кто она. Знала… что может быть. Но всё равно пошла. — Это не даёт разрешения, — сказала Лекса резко. — Никогда. Никто не имеет права. Ни при каких обстоятельствах. Даже если ты не сказала «нет». Даже если ты не кричала. Это не имеет значения. Он… он напал на тебя. И точка. Согласие — это слово и ясность, — сказала она тише. — Всё остальное — насилие. Кларк отвела взгляд. Слеза побежала по виску, исчезая в волосах. — Я думала, что справлюсь, — прошептала она. — Что у меня получится… быть сильной. Не бояться. Вернуться. Забыть. Лекса вздохнула и коснулась её лица большим пальцем, смахнула слезу. — Вернуться можно. Но не в прошлое. А в себя. Мы пойдём туда медленно. Маленькими шагами. Тишина. — Я не знаю, где я, — прошептала Кларк. — Внутри. Лекса закрыла глаза. — Я найду тебя. Где бы ты ни была. Хочешь — по голосу. Хочешь — по дыханию. Кларк дрогнула. Она не заплакала. Просто осталась рядом. Дышала. Вода была ледяной. Такой, что кожа горела. Такой, что мир, наконец, переставал существовать. Холод сделал границы тела ощутимыми, как если бы их рисовали заново. Кларк сидела на кафельном полу душа, спина опёрта о стену, подбородок на коленях. Волосы мокрые, спутанные, прилипли к лицу. Она не моргала. Не реагировала. Только дышала. Редко, поверхностно. Губы побелели. С ней будто случилось что-то большее, чем боль. Она стала… неподвижной. Как если бы всё внутри замёрзло, и теперь тело просто ждало, когда растрескается лёд. Лекса сидела рядом. Прямо на полу, в одежде, в воде. Руки покраснели от холода. Колени затекли. Но она не двигалась. Только держала Кларк за руку. Не сжимая. Не тянула. Просто… была. Шум воды превращал квартиру в аквариум; звуки мира глохли за стеклом. Влажные стены, запотевшее стекло. Свет падал сверху, тусклый, словно отдалённый от настоящей жизни. Всё было размыто. И в этом размытии они обе неотчётливые силуэты. Иногда струя попадала в рукав Лексы, и холод простреливал до плеча — напоминал, что тело ещё здесь. Иногда заходила Имоджен. С полотенцем, с новым стаканом воды, с сухими вещами. Она говорила шёпотом, не приближалась. Лекса кивала. Кларк не реагировала. Прошло два часа. Или три. Или больше. Лекса не смотрела на часы. Она просто… считала дыхание Кларк. Каждое, как спасательный круг. Когда счёт сбивался, она начинала заново, добавляя к числам имена: «раз — Кларк, два — Имоджен, три — я». Стрелка на кухонных часах позже подтвердит — почти три. Здесь времени не было. Потом заметила: под ногтями у неё грязь. Тёмная. Влажная. Как пепел или земля. Или оба. Лекса аккуратно наклонилась, взяла её ладонь в свои. Пальцы Кларк не сопротивлялись, но и не отзывались. Как у куклы. Как у спящей. Лекса взяла салфетку. Ту, что принесла Имоджен. Тёплую, влажную. И начала осторожно отчищать грязь. Медленно. Подушечка за подушечкой. Как будто от этого зависело что-то важное. Как будто это не просто грязь. А что-то большее. Как будто можно было вернуть себе тело с кончиков пальцев. — Это не ты, — прошептала Лекса, почти себе. — Это просто… слой. Она склонилась ниже, провела пальцами по её ладони. Руки у Кларк были холодные. Сухие. Потрескавшиеся в местах. Линии на ладонях казались глубже, чем раньше. — Ты не грязь, — сказала Лекса тише. — Ты живая. Понимаешь? Слышишь? Ответа не было. Только очередной плеск воды, поток сменился, холоднее, чем раньше. Лекса дрожала от холода, но не отходила. Она захотела включить тёплую — не смогла отпустить руку. Имоджен молча повернула кран — вода стала терпимой. Лекса не отпустила руку. Она взяла вторую руку. Повторила всё так же. Медленно. По касательной. По-человечески. В какой-то момент Кларк чуть дёрнулась. Почти незаметно. Её плечи содрогнулись от чего-то, похожего на возвращение. Лекса посмотрела на неё. Глаза Кларк были всё ещё пустыми. Но в них что-то мелькнуло. Не эмоция. Отражение. Свет от лампы за стеклом дрогнул — и дрогнула зрачком. И тогда Лекса вытерла ей лицо. Осторожно. Подушечками пальцев. Как в детстве вытирают от страха. Не больно. Не требовательно. — Мы с тобой, — прошептала она. — Я здесь. Ты не одна. Кларк не ответила, но её подбородок чуть качнулся, будто хотела что-то сказать, но не могла. Как будто горло не пускало слова. Грудь вздрогнула — без звука. Имоджен снова открыла дверь. Заглянула. Взгляд в глаза Лексы. Та чуть кивнула. Не сейчас. Ещё нет. Душ всё ещё лился. Холодный, как зима. И всё же Лекса не ушла. Она села ближе. Обняла Кларк за плечи, осторожно, чтобы не спугнуть. И тогда, впервые за все эти часы, Кларк позволила. Не ответила. Не прижалась. Но не отвернулась. Не вывернулась. И это было уже… что-то. Лекса держала её. Долго. Не думая, что будет дальше. Не пытаясь исцелить. Просто была рядом. Достаточно. А потом, вдруг, в этой тишине, среди гудящей воды и затёкших рук, она услышала шёпот. Тихий. Еле различимый. — В этот раз я должна была умереть… Лекса замерла. — …но ты пришла. Лекса не сразу поняла, что услышала это вслух. Слова Кларк впитались в шум воды, как будто растворились в нём, не дойдя до ушей, а сразу в сердце. Лёгкие сжались. Её рука, всё ещё лежавшая на плече Кларк, чуть дрогнула. Она кивнула — так, чтобы Кларк почувствовала движение, даже если не увидит. — Я здесь, — снова сказала она. — Я пришла. Кларк не пошевелилась, только глаза закрылись. Как будто ей больше не нужно было видеть, чтобы знать, кто рядом. Лекса провела ладонью по её спине. Медленно между лопатками. Почувствовала, как под кожей дрожит что-то большее, чем холод. Как будто страх начал отступать. Тихо. Осторожно. Не навсегда. — Я не ушла тогда, Кларк, — прошептала она. — Меня увезли. Тело под её рукой было напряжено, но уже не в защите. В выживании. В том, как держатся за стену, когда обрушилось всё. — Ты не должна была быть одна, — Лекса наклонилась ближе. — Прости, что не была рядом. В Виндзоре. В Валенсии. Везде, где ты падала, а я этого не видела. Я вижу сейчас. Пальцы Кларк медленно сжались. Сначала на кафеле, потом чуть ближе к коленям. Она не говорила, но будто вслушивалась. Не только в Лексу, в себя. Лекса продолжала. Её голос стал ниже, мягче: — Ты не сломана. И не потеряна. Всё, что ты чувствуешь сейчас — это не ты. Это они. Их руки. Их слова. Их тени. Но ты — это не они. Ты та, кто дышит, даже когда воздух закончился. Вода текла по их ногам, уже почти тёплая. Или просто тело привыкло к холоду. И тогда Лекса встала, потянулась за полотенцем. Раскрыла и осторожно протянула Кларк. — Пойдём. Ты замёрзла. Кларк не ответила, но кивнула, как будто эта мысль дошла до неё издалека. Она поднялась на ноги. Сначала с опорой о стену, потом за Лексу. Та поддержала её под локоть. Тело было мокрым, дрожащим, уязвимым. Но живым. Они вышли в тишину спальни. Там было тепло. На кресле лежала мягкая домашняя одежда, Имоджен оставила. Всё до боли простое. Без блеска. Без сцен. Кларк села на край кровати, всё ещё не говорила, смотрела в одну точку. Лекса присела перед ней на корточки, взяла полотенце и начала вытирать её волосы. Прядь за прядью. Пальцы её дрожали от усталости, от напряжения, от близости, которой не было столько лет. Но она не остановилась. Каждая прядь как травинка, которую поднимаешь после бури, чтобы убедиться: не сломалась. — Когда мне было семь, — вдруг сказала она, и сама удивилась, как тихо это прозвучало, — я спряталась под лестницей, потому что папа накричал на маму. Мне казалось, он её ударит. Но он не ударил. Он просто молча вышел. Пауза. Слабый вдох. — Я просидела там до утра. Одна. Испуганная. С одеялом. И всё время думала: почему, если всё хорошо, внутри так пусто? Кларк повернула голову. Взгляд её был всё ещё неуверенным. — Я не знала, — Лекса выдохнула, — что страх может быть не только крик. Иногда это… тишина. Такая, как у тебя внутри. Её можно прожить. Не в одиночку. И тогда, впервые с начала этой ночи, Кларк подняла руку. Осторожно коснулась щёки Лексы. Пальцами. Легко, как касаются света. — Спасибо, — прошептала она. — Что не боишься меня такой. Лекса не ответила. Только прикрыла глаза. И всё внутри неё, всё, что было напряжено, наконец, позволило себе дрожать. Дрожь была мелкой и упрямой — как жизнь. Дверь едва слышно щёлкнула. Имоджен вошла на цыпочках, будто боялась потревожить дыхание. В руках чашка с горячим чаем, из которого поднимался пар. Она остановилась у двери, не сразу решаясь приблизиться. От чая пахло мёдом и имбирём, этот запах заполнил комнату мягче любых слов. Кларк сидела на кровати. Закутанная в плед. Мокрые волосы собраны в небрежный узел, щёки бледные, губы пересохли. Глаза были раскрыты, но не сосредоточены. Она не смотрела ни на кого. Ни на что. Только вглубь себя. Лекса сидела рядом. Близко. Пальцы её медленно двигались по одеялу, как будто вычерчивали незримые линии на ткани. Дышала она уже ровно. Почти. Но взгляд был напряжён, собран, как у той, кто держит мост руками, чтобы он не обрушился. Имоджен поставила чашку на прикроватный столик. И только потом, почти неслышно, сказала: — Ей нужен врач. Тишина зазвенела сильнее. Лекса чуть наклонила голову, но не повернулась сразу. — Я знаю. — Не... просто психолог. — Голос Имоджен сорвался. — Кто-то, кто знает, что делать. Кто не запаникует, не задаст лишних вопросов. Кто сможет… — она запнулась. — Кто сможет вытащить её, если мы вдруг не справимся. Лекса кивнула. — Я найду. Завтра. Сегодня ещё не… — она посмотрела на Кларк. Та всё так же не двигалась. — Сегодня ей нужно просто… Имоджен подошла ближе. Села на пол у подножия кровати рядом с Лексой. Протянула руку к Лексе. Касание лёгкое, но твёрдое. — Ты не одна. И Лекса, как будто только сейчас вспомнила, каково это — не быть одной. Всё это время она действовала как система: шаг за шагом, инстинкт за инстинктом, не позволяя себе остановиться. — Спасибо, — тихо сказала она. — За то, что не бросила её. — Я никогда не брошу, — отрезала Имоджен. — Она моя семья. Даже если она сама это забудет. Семью не отпускают в темноту одну. Лекса чуть опустила голову. — Я позвоню Колфилду. У него есть контакты. В Лондоне, в Цюрихе. Люди, которые умеют работать… с тем, что не выносится наружу. Без протоколов, без утечек. Имоджен кивнула. — Только... чтобы она могла выбрать. Чтобы это не было ещё одним принуждением. — Я знаю, — повторила Лекса. — Только если она захочет. Молчание было слишком громким. Кларк вдруг вздрогнула еле заметно. Как будто что-то отразилось в её теле, не коснувшись сознания. Лекса тут же накрыла её ладонь своей. Осторожно, без усилия. — Кларк, — тихо сказала она. — Ты не одна. И впервые за долгое время Кларк шевельнулась сама. Повернулась чуть в сторону, не глядя в глаза, но ближе. Позволяя. Признавая. Доверяя. Имоджен смотрела на них и чувствовала, как в ней поднимается что-то, не слёзы, не паника, а… решимость. Это не было концом. Это было началом. Только теперь по-настоящему. До рассвета оставалось несколько часов. Этого хватит, чтобы держать её за руку. На всё остальное — будет день. — Я останусь здесь на ночь, — сказала она. — Если тебе нужно выспаться хотя бы пару часов, Лекса. Или… если ты просто захочешь выдохнуть. — Мне не нужно спать, — ответила Лекса. — Пока она дышит — я рядом. А когда уснёт — я посчитаю её вдохи.

***

В комнате было темно, глухо и глубоко, как на дне колодца, где каждый звук становится эхом, а каждый вдох — усилием. Темнота здесь не скрывала — она берегла. Луна скользила по стене, будто извинялась за то, что вторгается. В окне отражался тусклый свет уличного фонаря. Часы на прикроватной тумбе отсчитывали секунды с равнодушием машины. Каждая секунда как капля по металлу. Кларк проснулась не сразу. Сначала пришло чувство тяжести, потом осознание тепла. Одеяло сбилось, плечо оголено. Пахло лекарствами, влажным полотенцем, мятой и… Лексой. Её запах узнавался кожей раньше мысли. Она не открыла глаза. Её тело всё ещё казалось не своим. Как будто каждый мускул был в аренде. Как будто сама она призрак. Но что-то было иначе. Глубоко под кожей кто-то поставил тёплую ладонь — и тишина перестала быть пустотой. Тишина не давила. Где-то в соседней комнате шорох — Имоджен перелистывает страницы, или делает записи. Осторожно. С любовью. С тревогой. А вот в кресле у стены дыхание. Ровное. Глубокое. Выдержанное. На этом дыхании можно было держаться, как на поручне в темноте. Кларк с трудом пошевелила пальцами. Боль под кожей была тупой, нестерпимо внутренней. Как будто всё ещё вибрировал тот момент. Тот крик, который она не смогла издать. Горло заныло памятью звука, которого не было. И всё же она села медленно, осторожно. Пальцы сжались, зарывшись в одеяло. Ноги коснулись пола. Холод пола подтвердил: она здесь. Лекса сидела на краю кресла, наклонившись вперёд, локти на коленях. Смотрела в пол. Усталая. Тихая. Без напряжения, но всё ещё настороженная, как хищник в полусне. Под глазами — тонкие тени; на запястье след от резинки, будто она весь вечер стискивала руку, чтобы не дрожать. — Лекса, — прошептала Кларк. Голос её был шершавым, как после долгого бега. Словно горло выжгло собственным молчанием. Имя вышло из неё, как глоток воды. Лекса повернула голову почти сразу. Поднялась. И встала медленно, будто боялась спугнуть. — Я здесь, — сказала она. Тише шёпота. Как факт, а не обещание. Кларк не смотрела в лицо. Только вытянула руки и шагнула ближе. Уткнулась лбом в спину Лексы. Мягко. Несмело. Как ребёнок, который не уверен, примут ли его обратно. Ткань футболки была тёплой и пахла мятой. Лекса не двигалась. Сердце забилось чаще. Пальцы дрожали. Она дала Кларк время — и только потом развернулась. Она медленно обернулась, словно это был обряд, и обняла. Не быстро. Не резко. Просто обняла, обеими руками, крепко. Так, чтобы её тело стало стеной и теплом. Кларк всхлипнула один раз. Потом другой. И потом всё сорвалось. Слёзы хлынули без звука. Горячие. Жгучие. Настоящие. Они стекали по шее, смешиваясь с ароматом мяты и чистого полотенца. Она не просила прощения. Не пыталась объяснить. Не говорила ни слова. Только вжималась, глубже, сильнее. И Лекса держала её. Не отпускала. Не шевелилась. Только гладила по спине вверх-вниз, вверх-вниз, пока плечи Кларк не перестали трястись. Считала про себя: «раз — вдох, два — выдох» — и мир снова обретал ритм. Лекса закрыла глаза. Мир стал маленьким. Сузился до этого тела в её руках. До дыхания, которое сбивалось. До слёз, которые были возвращением. До слов, которых она боялась больше, чем любых обвинений. Их можно было бы не произносить — и они всё равно существовали. — Я здесь, — повторила она. — Сколько потребуется. Я рядом. А тех, кто к этому причастен, я найду поимённо. И поимённо уничтожу.