Thorns and Crowns

Отель молчал. Тишина была такая, словно в суде перед вынесением смертного приговора. Ночь была не чёрной, а синей, тяжёлой, как смятый бархат, на котором свет не ложится, а тонет. Лекса сидела на краю кровати не двигаясь. Волосы ещё влажные после душа. Окно распахнуто, но воздух не холодный. Лондонский декабрь больше щиплет, чем кусает. Но ей было всё равно. Флешка лежала на тумбочке. Она уже всё просмотрела. И всё равно не отпускало. Снимки. Отчёты. Маршруты. Камеры. Размытые силуэты. Лица, которых нет. Ритм, по которому кто-то ведёт Кларк медленно, но неуклонно вниз. Её учили думать стратегически. Не реагировать. Не кидаться. Сохранять дистанцию. Но сейчас внутри было так же, как когда Август испугался вспышки фотоаппарата и пошёл на дыбы, инстинкт выше воли, мышцы сильнее разума. Паника не в голосе, во всём теле. В суставах. В сухожилиях. Styx. Частный клуб. Без вывески. Без упоминаний в новостях. Только элитные списки, закрытые чаты, кодовые имена. Поисковая система даёт два результата: древнегреческая река, через которую души переправляют в подземный мир, и андерграундный бар на границе Слоун-Стрит и Челси. Ни одного открытого фото. Только слухи. Лекса знала это название. Когда-то давно, мельком. Кто-то из подруг Эванджелины шепнул, что там «развязывают то, что связывает». Тогда она отмахнулась. Сейчас нет. Она встала. Плавно. Как в день, когда садится в седло перед заездом. Без лишних слов. Без мыслей. Только движение. Только задача. На ней был костюм. Чёрный. Тонкая шерсть, атласный ворот. Никаких украшений. Волосы гладко зачёсаны назад, собраны. Ни макияжа. Ни эмоций. Только лицо словно выточенное. Только глаза как клинки. На запястье часы. Не для красоты, для времени. Для расчёта. Она подошла к зеркалу. Остановилась. Смотрела. Секунду. Две. Три. — Если ты там, — сказала она вслух, — я вытащу тебя. Даже если ты сама не хочешь. Тишина в ответ. Отражение не дрогнуло. Такси остановилось на тихой улице, где асфальт будто мыли вручную. Здания по бокам дорого молчаливые, тёмные окна, камеры, щелчки замков. Ни одного прохожего. Только редкий блеск шин и отражение вывесок в каплях на стекле. Клуб не был обозначен. Лекса вышла у нужного адреса, тяжёлый вход под кованой аркой, охрана в чёрных костюмах. Один из них её узнал. Не как Лексу Ашборн. Как нужного гостя. Кивок. Тонкая полоска света прошлась по лицу. Пластиковая карта, цифровой допуск, сработала. Дверь открылась. Её пропустили внутрь. Там пахло сигарами и густыми духами. Пространство не шумело, оно звучало как виолончель под кожей. Музыка была не клубной, а подземной. Синтетика, растянутая в замедлении, перемешанная с мужским вокалом на французском. Свет то низкий, то вырывающий кадры, как в ломанных клипах 90-х. Люди не танцевали, они текли. Как в полусне. Она шла по залу, мимо столиков. Кожа кресел натёрта до блеска. Подносы с шампанским. Женщины в платьях из прозрачной ткани. Мужчины в масках. Крики не были громкими. Их никто не слышал. Где-то пар, где-то дым, где-то зеркала. И она видела себя. Всю. На мгновение. Как будто под ней зеркало. Как будто она не гость, а отражение кого-то, кто давно уже живёт здесь. В дальнем конце зала балкон. Полутень. Резерв для «своих». Там она её увидела. Арабелла Синклер. Прислонившись к барной стойке. В платье, бликующем от стробоскопов, с бокалом. Волосы убраны. Поза как у той, кто пришла раньше всех. И знала, что Лекса появится. Лекса остановилась. Рядом прошла пара. Женщина с маской из перьев. Мужчина с тростью. Кто-то закурил сигарету и улыбнулся. Двое охранников на подходе отступили. Им не пришлось объяснять. Арабелла повернулась. Медленно. Как будто чувствовала взгляд. Их глаза встретились. Не было приветствия. Не было ни одного движения. Только взгляд как лезвие. И Лекса пошла к ней. Без спешки. Без театра. Шаг. Ещё шаг. И воздух стал тоньше. Она подходила к ней, как охотник к животному, которое может рвануть в любую секунду. Не ускоряясь. Не глядя по сторонам. Арабелла уже отвернулась к бару, как будто не заметила. Как будто ничего не произошло. — Бокал шампанского для мисс Ашборн, — мягко сказал бармен, не глядя. Голос нейтральный, тренированный. Как у слуги в дорогом доме, где за эмоции снимают с зарплаты. — Без льда, — сказала Лекса, не садясь. Арабелла хмыкнула. — Всё та же. Сухая. Ледяная. Как тоска по Родине. Она повернулась. Бокал у губ, взгляд сквозь него — тонкий, почти ленивый. — Я думала, ты ещё во Франции. Или уже в Женеве. Разве не там сейчас главный контингент твоей паствы? Лекса не ответила. Только поставила ладонь на барную стойку, пальцы разомкнуты. В этом жесте не было угрозы. Только граница. — Ты пришла в этот город слишком поздно, — сказала Арабелла, глядя вбок, будто рассматривает кого-то за плечом Лексы. — Здесь уже всё началось. И закончилось. — Закончилось для кого? — Для той, кого ты ищешь, — отрезала она. — Или ты думала, что время здесь остановилось, как в музеях твоей семьи? Лекса чуть прищурилась. — Я здесь не ради истории. — Ах, ну разумеется. Только ради одного призрака. Которого, кстати, никто не держит. Но он почему-то не уходит. Лекса молчала. Внутри вспышка. Не эмоция. Оценка уровня яда, силы эмоции. — Кларк теперь там, где ей комфортно, — продолжила Арабелла. — И тебя там нет. Голос ровный, почти нежный. Как у женщины, которая рассказывает подруге, что переспала с её мужем не из мести, а ради искусства. Лекса всё ещё стояла. Не двигалась. Только взгляд стал жёстче. — Ты это устроила? Арабелла рассмеялась, тихо, безголосо. Как будто эта реплика была слишком банальной, чтобы её обсуждать. — Я? — переспросила. — Нет. Я просто отдыхаю, Лекса. Не более. Пью шампанское. Наслаждаюсь декабрем. И просто наблюдаю, кто упадёт первым. Она сделала глоток, медленно, потом поставила бокал обратно. Грациозно, почти театрально. — Хочешь, садись. Не хочешь, уходи. Но давай не будем притворяться, что ты тут по делу. Ты здесь, потому что чувствуешь, что теряешь. Теряешь то, что уже давно не твоё. Лекса чуть наклонила голову. Её голос сухой. Как удар ветра по выжженной траве. — Знаешь, что самое интересное? Арабелла молчала. Лекса приблизилась ближе. Настолько, чтобы её тень легла на бокал соперницы. — Ты боишься не потерять её. Ты боишься, что она больше выберет не тебя. Губы Арабеллы дрогнули почти незаметно. — Осторожно, Лекса, — прошептала она. — Этот город съедает тех, кто приходит в него с пафосом. А ты… пахнешь пафосом. И старой кровью. Лекса не дрогнула. Но пальцы на барной стойке сжались сильнее. Тонкие, идеально отполированные стены клуба будто впитывали напряжение. Вокруг как будто никто не смотрел. Но все чувствовали. И в этот момент Арабелла сделала ещё один глоток. — Ты знаешь, что самое печальное в твоей миссии? Ухмылка на её лице приняла хищный оскал. — Она тебя не ждёт. Арабелла встала. Плавно, как будто танец. Как будто это было не движение, а решение. Бокал она не взяла, оставила на стойке, капля стекала по стеклу медленно, как след от пули на щеке. — Ты всегда стоишь, как будто весь мир тебе что-то должен, — сказала она, проходя мимо Лексы, медленно, в сантиметре от плеча. — А потом удивляешься, что мир не склоняется. Лекса обернулась за ней, шаг не резкий, но взгляд как удар лошадиным копытом. Арабелла свернула вбок, в сторону полутемного коридора, ведущего к нишам с диванами. Уходила не быстро, но достаточно решительно, чтобы это выглядело как вызов. Лекса медлила секунду. Только секунду. А потом пошла следом. Пространство сужалось. Музыка оставалась позади клубный бит глушился мягким ковром, выносился приглушённым эхом. Люди уже не толпились. Здесь было почти. Здесь было тихо. Здесь было опасно. Арабелла остановилась в нише у колонны, спиной к полке с подсвеченными бутылками. Свет падал сверху искажённо, делая тени на её ключицах резче, чем следует. — Вряд ли мы с тобой захотим привлекать к себе внимание, — сказала она, скрестив руки. Платье бордовое, почти чёрное, как венозная кровь, в пайетках, едва прикрывающее плечи. Волосы убраны назад, уши блестят в полутьме, как лезвия. Лекса подошла ближе. Настолько, что между ними остался воздух, напряжённый, тяжёлый, без примесей кислорода. — Я не пришла играть, — отрезала она. — Скажи, где Кларк. Арабелла склонила голову набок. Выдохнула сквозь нос. На губах лёгкая усмешка, как будто Лекса только что процитировала плохой детектив. — И это твой вопрос? Где Кларк? Она шагнула ближе. Почти в упор. И теперь Лекса чувствовала запах духов — терпкий, винный, с привкусом табака и чего-то синтетического. Почти как в клубе. Почти как на ней. — Ты ведь всегда думала, что лучше всех её знаешь, — прошептала Арабелла, — что ты её якорь. А она… она была твоей штормовой тенью. Всегда. Даже когда тонула. Лекса сделала полшага вперёд. Вглубь. Вовнутрь. Ближе. Арабелла не отступила. Только чуть вскинула подбородок. — Скажи мне, — медленно произнесла Лекса, — куда ты её завела. Арабелла замерла. Губы дрогнули. Потом выдох. Почти тёплый, почти нежный. — Я никуда её не заводила. Я просто была рядом, когда ты исчезла. Лекса резко вскинула руку, не удар. Но ладонь легла рядом с лицом Арабеллы, на колонну, с глухим щелчком, почти касаясь её волос. Арабелла не моргнула. Но дыхание участилось. Не испуг. Возбуждение. Сила. Привычка к риску. — Ты… прижмёшь меня к стене, Лекса? — прошептала она, губами едва шевеля. — Вот так просто? Без доказательств, без разрешения? Лекса медленно приблизилась вплотную. Сталь в глазах, не дрожь. Только ярость, не кричащая, а выученная. Воспитанная. Пережжённая в тренировках и сдержанных скандалах. — Я прижму тебя, если ты ещё раз скажешь, что она выбрала тебя. Арабелла чуть рассмеялась. Один раз. Холодно. — Я этого не говорила. — Но хочешь, чтобы я поверила. — Хочу, — кивнула та. — Но она не со мной… она нигде. А тебе это невыносимо. Лекса медлила. Сердце било, кажется, уже в позвоночнике. И всё же она оставалась неподвижна, как ледник перед срывом. — Ты не понимаешь, Арабелла, — прошептала она. — Ты играешь в разрушение, а я жила в нём. Я знаю, что она не в порядке. Я знаю, как она исчезает. Не по статьям. Не по фото. По глазам. По паузам в дыхании. Я знаю. Арабелла улыбнулась. Почти ласково. — Но ты не знаешь, где она. Молчание. — А я, возможно, да. Пауза. Воздух замер. А потом Лекса шагнула вперёд окончательно. Рука уже на другой стороне головы Арабеллы. Тело напротив. И теперь они стояли вплотную. Настолько, что платье коснулось брюк. Их дыхание смешалось. Время почти остановилось. — Значит, скажи. Где она? Арабелла чуть склонила голову. Как будто оценивает. — А если я скажу: она не хочет, чтобы ты знала? Лекса прошептала: — Тогда ты врёшь. Потому что она знает. Лекса не отстранилась. Воздух между ними был напряжённым, тяжёлым, насыщенным смесью духов, гнева, и воспоминаний. Рука по-прежнему упиралась в колонну у головы Арабеллы, вторая висела вдоль бедра, но пальцы сжимались, как будто удерживали хлыст. Глаза Арабеллы потемнели. Зрачки расширились. Она не отводила взгляда. А потом, на долю секунды, он скользнул по губам Лексы. Настолько быстро, что кто-то другой не заметил бы. Но Лекса заметила. Она видела подобное слишком много раз. И слишком хорошо знала, что означает такой взгляд в устах женщины, которая не умеет терять. Но она ничего не сказала. Не отшатнулась. Не ответила. Потому что сейчас, здесь, это не имело значения. — Ты знаешь, где она, — проговорила Лекса, тише, чем раньше. Голос гневный, отточенный. Жёсткий, как натянутая тетива. — Я знаю, — ответила Арабелла. Наклонила голову чуть ближе. Губы прошептали это почти в угол рта Лексы, но не дотронулись. — Это было не вопросом, — отрезала та. Арабелла усмехнулась. Тонко, как будто ей щекотно. Как будто то, что происходит, было не сценой допроса, а чем-то между опасной игрой и медленным соблазнением. — Сколько раз ты себя спрашивала, что бы было, если бы ты выбрала меня? — прошептала она. Лекса не изменилась в лице. — Ни разу. — Лжёшь, — прошипела Арабелла, чуть двигаясь ближе, грудь почти коснулась Лексы. — Потому что ты всегда хотела контроля. А со мной он был бы. Чёткий. Обоюдный. Мы были бы непобедимы, Лекса. — Я не пришла говорить о нас. Если ты вообще смеешь так говорить. — А ты всё ещё думаешь, что вы — «вы»? — Арабелла выдохнула. — Ты и Кларк? Это больше не так. Ты всё пропустила. Ты уехала, а она сломалась. И ты вернулась не к ней, а к призраку. Лекса медленно наклонилась вперёд. Голова почти на одном уровне. Дыхание обжигало. — Скажи мне, что ты сделала. Не намеками. Не ядом. Прямо. Арабелла не двинулась. Только медленно провела пальцем по своему собственному бедру как будто касание Лексы передалось ей током. — Я не делала ничего, — проговорила она, глядя ей прямо в глаза. — Я просто наблюдала. Сидела на высоком стуле, пила своё вино и смотрела, как ваша сказка превращается в пепел. И поверь, Лекса, этот пепел был прекрасен. Лекса чуть дрогнула подбородком. Щека напряглась. Но она не дала себе дёрнуться. Ни на миллиметр. Потому что Арабелла этого хотела. Искала. Толкала. — Ты знала, где она, и не сказала. Ты видела, что с ней, и не остановила. Ты говоришь, что не вмешивалась, но твои отпечатки везде. Арабелла чуть качнула головой. Движение почти театральное. — Отпечатки бывают у тех, кто прикасается. Я? Я касалась только контуров. Я не виновата, что контуры стали трещинами. Тишина. Внутри неё гул, как от скачущего жеребца, которого никто не держит. Арабелла чуть оттолкнулась от колонны, сделала шаг в сторону, но не вышла из близости. Просто изменила угол. Теперь она была сбоку, напротив, как в танце, смена позиции. Платье зашуршало, запах духов усилился. — Ты ведь не знаешь, — произнесла она, медленно, глядя Лексе в глаза, — как далеко она зашла. Правда? Лекса не ответила. — И что, если я скажу, — продолжила Арабелла, — что она не просто исчезла? Что она стала частью... другого мира? — Это не ответ, — прошептала Лекса. — Это намёк. — Я не хочу намёков. — А я не даю разрешений. Лекса сделала полшага к ней. Не как к угрозе. Как к финальному вызову. — Где она? Арабелла не отступила. Только прошептала: — Слишком поздно, Лекса. Пауза. Звон бокала в другом зале. Легкий смех. Где-то далеко. Здесь — ничего. — Кларк теперь там, где ей комфортно, — сказала Арабелла. — И тебя там нет.

***

В этом клубе не было часов. Здесь не существовало времени. Только звук. Свет. Ткани, которые ничего не прикрывают. Блеск, который не маскирует, а подчёркивает разложение. Где-то в глубине зала, за стеклянной перегородкой, подсвеченной изнутри как витрина, Кларк сидела у зеркала. Ноги разъехались, как у куклы, поза расслабленная до безобразия. Локти опирались на консоль. Кожа на них чуть стёрта то ли от предыдущих ночей, то ли от того, как она пыталась удержаться на грани. Зеркало было грязным. Или казалось таким. То ли отпечатки пальцев. То ли пыль. То ли просто глаза отказывались фокусироваться. На стеклянной поверхности — порошок. Рассыпан неровно. Кто-то дорисовал в нём линию. Возможно, даже не она. Незнакомка если её вообще можно было ещё называть так, стояла рядом. Платье чёрное, как тень в кадре, облегающее, будто налитое по телу. Она склонилась, как хозяйка бала, как змея в притворной ласке. Пальцы аккуратно держали карту. Слишком уверенно. Слишком ловко для того, кто просто участвует. Она не смотрела на Кларк, смотрела в зеркало. На то, как лицо Кларк меняется. Или не меняется. — Расслабься, — произнесла она, и голос её был без тела. Только вибрация. — Всё уже произошло. Кларк не ответила. Губы чуть приоткрыты, язык влажный. В горле пересохло. Кожа казалась чужой. Она знала, что не умрёт. Пока. Но знала и то, что, если бы умерла не заметила бы. Ни в этот момент. Ни через час. В зеркале мерцал свет. Цвета, фиолетовый, алый, синий. Линии, тени и глянцевые блики. Всё напоминало подводную сьемку. Или сон. Или петлю, в которой уже нет разницы между телом и его муляжом. Плечо Незнакомки скользнуло по её шее. Пальцы сжали затылок. Мягко, почти ласково, но с нажимом. Слишком долгое касание, чтобы быть утешением. — Ты невероятно красива, — прошептала она. Кларк смотрела в своё отражение. Зрачки расширены. Щёки блестят. Под глазами ровные тени от светильника. Не синяки. Не усталость. Просто отпечаток формы, в которой она больше не была. Она хотела сказать: «Я не красивая». Хотела сказать: «Я исчезаю». Но язык не повернулся. Во рту был только привкус спирта и старого пластика, как будто её пытались сохранить в формалине. Рядом хлопнула дверь. Или стенка. Или чья-то ладонь по стеклу. Она не вздрогнула. Только качнулась вперёд, к ладони Незнакомки. Та всё ещё держала её голову, как чашу. Как сосуд, в который налито слишком много, чтобы он не пролился. — Я хочу забыть, — сказала Кларк. Или подумала. Или уже вслух. Губы чуть дрогнули. — Всё. — Забвение — это дорого, — ответила Незнакомка, и коснулась губами её щеки. Это не был поцелуй. Это было как печать. Или обещание. Или метка. Свет за стеклом мигал. Где-то за перегородкой танцпол. Люди двигались, как в полусне. Как тени. Как животные на выставке. И там, в другой зоне, в параллельной плоскости этого же клуба была Лекса. Ещё не знающая, насколько близко. Ещё не понимающая, как легко можно пройти мимо, не заметив. А Кларк в это время сидела в зеркальной клетке. В своём отдельном аду. Не умоляя о спасении.

***

Лекса не моргнула. Не шелохнулась. Но воздух между ними сгустился до такой степени, что казался жидкостью, липкой, вязкой, пропитанной потом, злобой, духами и ненавистью. Её ладонь на мгновение дёрнулась, но всё ещё висела в воздухе, на грани. Как разряд, что не может определиться быть молнией или нет. Арабелла видела это. Видела всё. — Ты ведь знала, — сказала Лекса. Голос стал глубже, обволакивающим, как подземный ток. — С самого начала. Где она. Что с ней. Кто рядом. Ты знала и позволяла. Ради чего? Ради мести? Ради того, чтобы смотреть, как я разрушаюсь? Арабелла откинула голову, чуть запрокинув её к колонне, и медленно выдохнула, как будто пар от бокала вина соскользнул по её языку. — Ради справедливости, — сказала она. — Ты всегда думала, что Кларк принадлежит только тебе. Как лошадь. Как титул. Как пьедестал. Она на мгновение замолчала. — Но она не принадлежит никому. Особенно не тебе. Тонкое, ядовитое. Почти бархатное. У Лексы дрогнул подбородок. Она всё ещё молчала. Но пальцы на её второй руке начали двигаться напряжённо, медленно, будто разминая воздух, в котором хотели бы сомкнуться на чьём-то горле. — Где. Она, — снова проговорила она. Сквозь зубы. Почти беззвучно. — Ты действительно думаешь, что можешь выдержать, если увидишь, кем она стала? — прошептала Арабелла. — Там, наверху, ты её не узнаешь. Или… — она наклонилась ближе. — Ты узнаешь слишком хорошо. И тогда, всё. Словно лопнула перемычка. Последний шов. Лекса дернулась вперёд как выстрел. Одна рука сомкнулась на шее Арабеллы, вторая вжалась в колонну рядом, так, что ногти врезались в камень. Тела снова соприкоснулись. Не в соблазне. В ярости. В судороге. В том, что копилось годами. Арабелла не сопротивлялась. Более того, она выдохнула с лёгкой дрожью, звук, похожий на сдавленный смех, перемешанный с чем-то… почти наслаждённым. Глаза её распахнулись, зрачки расширены. Она смотрела в лицо Лексы близко, слишком близко, и в уголках её рта дрогнула усмешка. — Вот теперь, — выдохнула она, сипло, — вот теперь ты настоящая. Такая ты и была в Виндзоре, помнишь? Когда срывалась. Когда трещала по швам. Пальцы Лексы крепче сомкнулись на коже. Не до боли, до напряжения. Как повод, натянутый до предела, прежде чем лошадь встанет на дыбы. — Не смей говорить о Виндзоре, — сказала она. — А что, боишься? Что вспомнишь, как она на тебя тогда кричала? Как ты её бросила? Как ты стояла и не двигалась, пока её лошадь умирала? Лекса резко шагнула ближе, хотя ближе было уже некуда, прижав Арабеллу к колонне. Их тела почти слились. Голова Арабеллы запрокинута, шея напряжена, дыхание сбито. Но всё, что она делала – смотрела ей в глаза и улыбалась. — Убей меня, — прошептала она. — Давай. Сделай это. Докажи, что ты не безупречная. — Скажи, где она, — прошипела Лекса. — Немедленно. Секунда. Другая. Кто-то засмеялся вдалеке. Мимо прошла официантка с подносом шампанского. А внутри этой капсулы, этой клетки были только они. Арабелла наконец сказала: — Вип-зона. Третий этаж. Ложа под самым куполом. Лекса медленно ослабила хватку. Но не убрала руку сразу. Она чувствовала, как под пальцами пульсирует шея Арабеллы. Как будто жизнь под её рукой не её, не Лексы, а чужая. Арабелла глубоко вдохнула. Провела рукой по своему горлу. Оставила там лёгкий след. Посмотрела на пальцы. — Ещё чуть-чуть, — сказала она с усмешкой, — и ты бы почувствовала, как я сдаюсь. Или нет. Лекса молчала. Весь её корпус дрожал. Ненависть не вытеснила страх, они существовали вместе. Потому что теперь, когда она знала, где искать… страх стал сильнее. — Ты пришла в этот город слишком поздно, — прошептала Арабелла. — И слишком трезвая. Чтобы понять, как глубоко она упала. Лекса отступила на шаг. Медленно. Как будто выныривала из воды. Слова Арабеллы падали за ней, как осколки зеркала, бьющегося в слоумо: — Посмотри на неё. Если осмелишься. И в этот момент Лекса действительно осознала: страх был не в том, что Кларк пропала. А в том, что она рядом. И может оказаться уже не той.

***

Пальцы Незнакомки опустились на щёку Кларк. Вторую руку протянула к лицу, ладонь раскрытая, на ней что-то крошечное, белое. Обещание тишины. Обещание, что всё растворится. Кларк не отдёрнула руку. Кларк приняла. Как собака лакомство с рук хозяина. Как солдат, приказ, который не требует возражения. Как марионетка, у которой давно отрезали нитки, но она всё ещё сидит по привычке. Она аккуратно коснулась языком. Таблетка белая, крохотная, невесомая. Но тяжесть её была не в массе. В обещании. В том, что она означала. Отпускание. Исчезновение. Молчание. Таблетка легла на язык, как исповедь. Без вкуса. Без формы. Без имени. — Проглоти, — прошептала Незнакомка. Голос тёплый, гладкий, как масло. Как у женщины, которая знает: за ней идут, не спрашивая куда. Кларк не смотрела на неё. Только на собственную руку. На кольцо, поблёскивающее на безымянном пальце. На линии на коже, будто тонкие трещины, в которых застряла её жизнь. — Детка, — снова голос, ближе к уху, как дыхание. — Просто… будь хорошей девочкой. На одну ночь. Потом снова можешь быть собой. Собой? Кем? Кларк не знала. Не чувствовала. Не пыталась. Губы приоткрылись. Язык — сухой, как пепел. Глоток шампанского, тёплого, плоского, сладкого до отвращения, и всё. Конец. Или начало. Что-то точно изменилось. Или просто сделало вид, что изменилось. Зеркало напротив её лица слегка дрожало. Не от земли, от неё самой. От пульса. От того, что в голове плыли слова, чужие, липкие, как жвачка в волосах. «Ты такая красивая, когда пустая». Слова как пятно на платье. Не отстирываются. Не выцветают. Легли на кожу, впитались в поры. Незнакомка сидела рядом. Близко. Слишком близко. Нога прижата к её ноге. Ладонь по-прежнему на руке. Кольца холодные, ногти острые. Прикосновение мягкое, ласковое, почти родное. Почти. — Хорошая девочка, — прошептала она. — Ты моя. Кларк не ответила. Не дёрнулась. Только взгляд скользнул по стеклу вверх, в отражение потолка, где мерцали огни. И оттуда, будто с другой планеты, доносился звук: музыка. Ровная, пульсирующая, как сердцебиение клуба. Или пульс умирающего города. Она смотрела на своё отражение. Не узнавала его. Макияж безупречный, скулы подчеркнуты, глаза подведены. Платье соскользнуло с плеча, будто случайно. Волосы гладкие, как на показе мод. Лицо чуть приоткрытое. Губы влажные. Сексуальность без души. Кукла. Она выглядела именно так, как должна была выглядеть, чтобы остаться здесь. Чтобы не быть замеченной. Чтобы раствориться в этом аквариуме. — Я чувствую, как ты падаешь, — прошептала Незнакомка, снова ближе к шее. — И это так красиво. Кларк моргнула. Впервые за несколько минут. — Я ничего не чувствую, — сказала она. Едва слышно. Сухо. Без голоса. — Именно, — прошептала та. — В этом и прелесть. Музыка изменилась. Бас стал ниже. Вибрация прошла по полу, как электрический ток. Незнакомка встала. Медленно. Как в замедленном кино. Сигарета в руке, пиджак расстёгнут, на губах помада, слишком алого оттенка, будто кровь на снегу. Она наклонилась к Кларк. Провела пальцем по её щеке. Медленно, как будто вытирает воображаемую слезу. — Я скоро вернусь, — сказала она. — А ты пока подумай. Что ты хочешь забыть в следующий раз. И ушла. Кларк осталась. Сидела. В полумраке. В клетке из зеркал. Пульс замедлился. Мысли исчезли. Глаза смотрели вперёд в отражение, в зал, в себя. Но ничего не видели. Она была… между. Между химией и телом. Между страхом и безразличием. Между Лондоном и подземельем. Между правдой и тем, что от неё осталось. Свет за стеклом мигал. И Кларк больше не могла сказать, мигает ли он снаружи или внутри неё самой.

***

Ступени были усталыми, обитыми бархатом, но скрипели — будто предупреждали. Будто знали, кто поднимается. Лекса шла быстро, почти бегом. Плечи напряжены, подбородок приподнят, в глазах больше, чем гнев. Больше, чем страх. Цепная реакция. Взрыв после долгого сдерживания. Третий этаж. Самый верх. Ложа под куполом. Вход обозначен сдержанной латунной табличкой. PRIVATE. Слишком громко для этой тишины. Слишком явно, чтобы быть правдой. Она толкнула дверь. Открытая. Не запертая. Тканевый занавес отступил в сторону. И…пустота. Вернее, нет. Не совсем. Кожаный диван, стол с двумя бокалами. Один из них всё ещё отпотевший, в нём остаётся жидкость, чуть мутная, будто разбавленная льдом и помадой. Пепельница с сигаретой, не докуренной до фильтра. На спинке кресла чужой пиджак. Из динамиков на стенах всё ещё играет музыка, но глуше, как будто в вакууме. И в углу парень. Молодой. В костюме, но неформальном. Прическа растрёпанная, глаза мутные, может пьяный, может уже на отходе. Он обернулся, когда Лекса зашла. Она стояла на пороге. Высокая. Тень от неё падала вдоль стены. Она не двигалась. Только голос, ровный, как всегда. Но внутри ток. — Здесь была девушка. Блондинка. Скорее всего, очень пьяная… или не только. С женщиной. Куда они пошли? Парень моргнул. Раз. Два. Потом, будто что-то прояснилось. — А, да… была. Сильный макияж. Глаза… пустые. Даже страшно стало. Её вела другая. Высокая, вся в чёрном. С акцентом. Крутая, но… Он замялся. Лекса подошла ближе. — Но? — Что-то не то с ней. Слишком уверенная. Лекса сжала челюсть. Указательный палец на руке чуть дёрнулся. — Куда они пошли? Парень повернулся, прищурился, указывая. — Сбоку от лестницы, в конце коридора, напротив туалетов. Там есть маленькая дверь, почти незаметная. Я думал, это подсобка, но они вошли туда. Вроде ложа для особо важных. Лекса уже не слушала. Внутри вспышка. Узнавание. Электрический импульс по позвоночнику. Именно туда Арабелла подошла, когда разговор только начинался. Именно там она стояла, когда бросила: «Ты пришла в этот город слишком поздно.» Лекса почти сорвалась с места. Она спускалась обратно не по лестнице, по грани. Её шаги были резкими, дыхание сбилось. Шум крови заглушил музыку, заглушил голоса, заглушил всё. Дверь. Узкая. Почти незаметная. Слева от барной стойки. Слегка приоткрытая. Она толкнула её, прошла внутрь... И опоздала. Комната была пуста. Только свет от лампы, рассеянный, слишком мягкий. Только кожаное кресло, чуть сдвинутое. Стол стеклянный, на нём бокалы. Один разбит. Второй полный на треть. Белое вино. Или вода. И белые следы. Не пыль. Не косметика. Линии, чёткие, будто кто-то провёл их спешно, дрожащей рукой. Кокс. Порошок вперемешку с зеркальной пудрой. И отпечатки. Ладонь. Пальцы. Слишком тонкие, слишком хрупкие, чтобы быть мужскими. Кларк. Стол хрустнул, когда Лекса опёрлась о край. Внутри было ощущение, как если бы она снова вышла на старт, но арена пустая. Пустые трибуны. Нет судей. Нет лошади. Только она. И пустота. Где-то внутри колыхнулся страх. Ты опять опоздала. Она повернулась порывисто, резко взглядом прочёсывая каждый угол. Шторы. Углы. Тень под диваном. Дверь в санузел. Всё пусто. Ни платьев. Ни тел. Ни следов. Только тишина, которая бьёт громче, чем клубный бас. Лекса не закричала. Но если бы кто-то стоял рядом он бы услышал, как у неё под рёбрами треснул воздух.