Thorns and Crowns

Имоджен знала по дням. Сначала — неделя тревожной тишины, когда телефон Кларк всё ещё принимал сообщения, но не отвечал. Потом — вторая, когда он замолк совсем. Дальше — сообщения друзьям, проверка общих мест, молчаливые походы на факультет. Спустя месяц, когда лекции начали обесцвечиваться, как старая фотография, она перестала считать. Но внутри — всё равно знала: сегодня было ровно сорок пять дней с того утра, когда Кларк не вернулась. В квартире стояла тишина. Такая, которую ни один звук уже не нарушит. Ни чайник, ни хлопанье окон, ни даже старая музыка, которую Кларк включала перед душем. Имоджен сидела за письменным столом, облокотившись на локти. Перед ней — раскрытая тетрадь. Чернила засохли на полуслове. За окном падал дождь — серый, плотный. Такой, какой бывает только в декабре: когда зима вроде наступила, но нигде не чувствуется по-настоящему. Сначала она пыталась делать вид, что ничего не случилось. Привычно вставала в семь, завязывала волосы, шла на лекции. Иногда даже носила ту помаду, которую Кларк ей подарила в сентябре — в знак начала «первого семестра, новой эры». Имоджен запомнила, как Кларк это сказала: с усмешкой, полусерьёзно, но с тем характерным блеском в глазах, где всегда угадывалось - а вдруг на этот раз правда. Теперь её не было. Ни помады. Ни блеска. Ни даже тени Кларк в зеркале. Имоджен просыпалась в пустой комнате, напротив которой всё ещё была дверь в спальню Кларк. Закрытая. Иногда — приоткрытая. Но всегда пустая. В шкафу всё ещё висели её куртки. Стопка книг на письменном столе — та, к которой Имоджен не прикасалась. «Введение в когнитивные науки». «Границы личности». «Теория привязанности». Почерк Кларк на полях — остался. Как тень. Как улики. В ванной — расчёска с застрявшими светлыми волосами. Имоджен не трогала ничего. Не потому, что не хотела. А потому что боялась: если наведёт порядок — признает, это конец. Университет молчал. Никто не сказал ничего о пропаже. Ни одного официального письма. Ни даже слухов. Имоджен не знала, то ли семья Гриффин замяла ситуацию, то ли просто в этом здании предпочитали игнорировать личное. Всё шло, как будто ничего не случилось. Только профессор социологии однажды осёкся, проверяя списки: «Мисс Гриффин…» — и замолк. Больше не упоминал. В университете всё было словно в режиме пониженной яркости. Лекции шли. Зачёты приближались. Преподаватели называли имена, студенты смеялись в буфете, обсуждали конференции, ассесменты, кого-то уже приглашали на зимние стипендии. Имоджен присутствовала. Физически — да. Морально — нет. Она ловила себя на том, что, подходя к нужному корпусу, поднимает взгляд к стеклянному входу — вдруг Кларк там. На ступеньках. С кофе в бумажном стакане. Или сидит, закинув ногу на ногу, как раньше, немного уставшая, но непобеждённая. Иногда даже казалось, что увидела — тень, силуэт, волосы, двигающиеся с той же манерой. Каждый раз сердце подскакивало. Каждый раз — ложная тревога. Но Кларк не было. И каждый день, когда Имоджен возвращалась в их квартиру, а за дверью всё так же звенела тишина, — она чувствовала, как что-то внутри неё проваливается глубже. Она почти не спала. Или спала — тревожно, с холодом под кожей, как будто вот-вот кто-то позвонит в дверь. Каждый звук как тревога. Каждая тень как след. Она перестала смотреть в окна вечером. Перестала надевать наушники на улицах. Сейчас — сидя за столом — она держала в руках ручку. Линии дрожали. На листе было написано только одно: Кларк, если ты читаешь это… Дальше — тишина. Имоджен попробовала ещё раз. Глубоко вздохнула. Закрыла глаза. Потом — прочитала вслух. Голос дрожал. Где-то в конце сломался. Но она продолжила. Письмо — ещё не закончилось. Имоджен просыпалась слишком рано. Обычно — ещё до того, как здание начинало жить: до хлопков дверей, до шагов в коридоре, до прерывистого гула водопровода в соседней комнате. Первое, что она делала — тянулась к телефону. Проверяла: пришло ли что-то. Сообщение. Звонок. Хоть какая-то весточка. Ничего. Потом — заставляла себя встать. Умывалась в полной тишине. Не включая свет, чтобы не видеть себя в зеркале — не сейчас, не в этом сером утре, не с запавшими глазами, не с иссохшими губами. Варила кофе. Наливала в две кружки по привычке. Одну убирала обратно. Пила медленно. Всматривалась в окно. Иногда — ждала, что увидит её силуэт среди прохожих. Или просто — примет, как знак. Она оставила все вещи Кларк нетронутыми. Книги, одежда, бокалы с остатками вина — всё было там же, где и в тот день, когда та исчезла. Как будто это придавало пространству устойчивость. Словно было важно не нарушать линию: вот здесь сидела, вот здесь бросила куртку, вот здесь царапала ногтями край кровати, когда думала. Имоджен не трогала даже спинку кресла, на которую Кларк всегда закидывала ногу, не снимая ботинок. Поначалу она не верила. Потом — злилась. Потом — устала. Университет стал чем-то размытым. Она ходила на занятия — как в трансе. Отмечала своё присутствие — но не присутствовала. Лекции сливались в один поток. Она не запоминала имена преподавателей, путала аудитории, забывала записывать. Раз или два садилась на место Кларк — и только потом замечала, что делает это машинально. Иногда ловила себя на том, что оборачивается в коридоре — вдруг? — услышит тот смешок, тот голос. Ни разу не услышала. На факультете говорили: "Гриффин отчислена". Кто-то шептал: "снова наркотики, кто-то — девочка из богатой семьи, ей всё сойдёт". Имоджен не отвечала. Никому. Даже на фразы, сказанные вслух, в её присутствии. Лишь один раз она резко встала и вышла, забыв сумку. Вернулась через пять минут — и увидела, что никто даже не заметил. Однажды она просто поехала в Слоун-стрит. Медленно проезжала вдоль фасадов, стараясь не встретиться взглядом ни с одним прохожим, будто бы сама была вне закона. Она не знала, в каком точно подъезде Кларк. Не знала, какой этаж, какие окна. Просто — Слоун-стрит. Просто — дом, где Кларк была в последний раз. Имоджен останавливалась на углу, выключала двигатель, сидела в машине. Иногда — полчаса. Иногда — час. Вглядывалась в подъезды, в окна, в силуэты. Никто не выходил. Никто не появлялся. Так было один раз. Она больше не возвращалась. Она больше не спала нормально. Ложилась — под утро. Просыпалась — в тревоге. Во снах её накрывали волны. Не воды — страха. Мокрые, липкие, густые. Там была Кларк. Без лица. Без глаз. Иногда — в крови. Иногда — с чужими руками на шее. Иногда — в тени, за стеклом, как будто наблюдала за ней из другой реальности. Имоджен просыпалась с комом в горле. С ощущением, что опоздала. Что что-то пропустила. Что Кларк звала — но никто не услышал. Однажды она проснулась в слезах. Без причины. Просто — проснулась, а лицо уже было мокрым. Тогда она впервые взяла ручку и лист. И написала: «Я не знаю, прочтёшь ли ты это когда-нибудь. Я даже не уверена, жива ли ты. Но если ты жива — и ты читаешь это — знай: я не злюсь. Я не понимаю. Я не оправдываю. Но я не злюсь. Ты исчезла, и с тобой исчезла часть меня. Я всё ещё оставляю для тебя кофе. Всё ещё жду. Всё ещё думаю, что ты придёшь. Сядешь рядом. Сделаешь то самое лицо — помнишь, когда ты пыталась скрыть, что устала? — и скажешь: "Скучали по мне?" Я скучала. Каждый день. Даже в те дни, когда ненавидела тебя. Я скучаю так, что это стало привычкой» Голос дрогнул. Она перечитывала вслух. Сидела на полу, у стены. Сжала листок в ладони. Разжала. Положила на подоконник. Отправлять было некуда. Как будто письмо написано в пустоту. Всё, что она знала: Кларк всё ещё не было. И, возможно, уже не будет. Её дни стали одинаковыми: проснуться — одеться — на пары — не есть — кофе — попытка читать — попытка заснуть. И снова. И снова. И снова. Иногда она открывала телефон. Переписку с Кларк. Последние сообщения. Первые. Искала в голосе, в словах что-то… настоящее. Не находила. Потом — письмо. Она написала его в третий четверг декабря. Уже поздно вечером. Пальцы дрожали. Писала медленно, ручкой, на обычной белой бумаге. Как будто это был экзамен. Или исповедь. «Кларк, Я не знаю, читаешь ли ты это. Или найдёшь ли когда-нибудь. Я просто больше не могу говорить в тишину. Ты исчезла. И я не знаю, осталась ли ты вообще. Помнишь, как в октябре ты смотрела на дождь и сказала, что у каждого есть лимит — точка, после которой ты либо ломаешься, либо перестаёшь чувствовать? Я всё думаю — где ты была тогда. До. И где ты — теперь. Я не злюсь. Я… наверное, просто устала бояться. Устала ждать, когда дверь хлопнет. Когда ты снова будешь на кухне. Когда я услышу твой смех, вот этот — острый, короткий, как лезвие. Но ничего не происходит. Я не знаю, нужна ли я тебе. Но ты — всё ещё нужна мне. Имоджен» Она не плакала. Только читала про себя. А потом — вслух. Один раз. До конца. И только на последней строчке голос сорвался. Почти шёпотом. Почти как из-под воды. После — аккуратно сложила письмо. Положила на край подоконника. Где обычно лежали вещи Кларк. Где раньше ставилась ваза с её нелепыми цветами. Где всегда был свет.

***

Имоджен собиралась без спешки, но в каждом её движении чувствовалось напряжение, как в пружине. Чемодан — серый, с вмятиной сбоку. Заполнялся медленно: пара тёплых свитеров, книги, зарядка для ноутбука, термос, плед, который Кларк как-то набросила ей на плечи в общей комнате, когда у той поднялась температура. Плед лежал в шкафу с тех пор. Сейчас — казался чужим. Пальцы дрожали не от холода. Она поставила чемодан у входной двери и вернулась в комнату. Окинула взглядом пространство: аккуратно заправленная постель, свеча на подоконнике, записка от отца на полке: "Если будет скучно — прочитай Хаксли, он хуже скуки". За окном — серое небо, то ли утро, то ли вечность. Было ощущение, что всё застряло. Даже облака не двигались. Имоджен выключила свет, заперла дверь, прошла по коридору кампуса, всё ещё надеясь — как идиотка — что вот сейчас, из-за поворота выйдет Кларк. В капюшоне. И как ни в чём не бывало скажет: "Ты не поверишь, где я была." Но поворот был пуст. Как и всегда. Она вышла на парковку. Машина стояла там, где всегда. Аккуратная, новая. Как будто не возила её туда, где всё пошло к чёрту. Не слышала её криков, не чувствовала, как она сжимала руль, пока пальцы не немели. Дорога до Лондона — как через вату. Радио играло тихо. Глаза щипало. Сигнал поворотника — монотонный, как пульс. Имоджен не торопилась. Она специально выбрала день посреди недели: мать будет дома, но не в настроении. Чем меньше людей, тем меньше сил тратить на лицо. По пути она думала не о матери. Она вспоминала, как Кларк когда-то говорила: "Мне кажется, Лондон — это просто витрина. За ней всё гниёт." Сейчас Имоджен смотрела на город так, будто это было правдой. Фасады — ровные, светлые, стеклянные. Но за каждым окном — кто-то лгал. Кто-то пил. Кто-то умирал. И Кларк… Она могла быть в любой из этих квартир. В чьей-то постели. В чьих-то объятиях. В чьем-то телефоне. Имоджен прижала руль до боли в ладонях. Она не имела права её искать. Но и не могла не искать. Внутри — всё горело. Когда въехала в Челси, город стал другим. Улицы — вычищенные, вылизанные. Дома — будто на подбор. Всё — слишком правильное, как на открытках. Она вспомнила, как в детстве Кларк приезжала сюда на праздники — как они спорили из-за леденцов, как мать говорила: "Имоджен, не сиди так, у тебя сутулая спина". Как казалось, что всё это — чужая жизнь, которую ей просто разрешили смотреть из окна. Она припарковалась у здания с зелёной оградой. Вышла. Подошла к подъезду. Остановилась на секунду — и всё же нажала кнопку. Ответа не последовало. Потом — щелчок замка. Она поднялась. Шаги гулко отдавались по лестнице. Пахло дорогим деревом и чем-то лекарственным. Мать открыла дверь так, будто ждала курьера. На ней было белое кимоно. Волосы — собраны. Очки — на носу. В руках — планшет. — Ты не позвонила, — сказала она. — Так лучше, — ответила Имоджен и прошла внутрь. Они не обнялись. Мать вернулась в гостиную не оборачиваясь. Имоджен последовала за ней, чувствуя, как воздух в квартире будто гуще, чем на улице. Здесь всё было стерильно: диван, как с витрины, журналы на столике разложены под линейку, шторы — тёмные, тяжёлые, закрытые наполовину. Комната как декорация, как выставка того, чего никогда не было. — Ты давно не приезжала, — сказала мать, не поднимая глаз от планшета. — Мы обе знаем почему. Та кивнула, будто соглашаясь с погодой. — Ты поужинала? — Нет. Я не голодна. Молчание. — Я могу что-то заказать. Сейчас всё доставляют. — Я не за этим приехала, — сухо. Мать посмотрела на неё. Долго. Пристально. Как будто сканировала. — Значит, всё-таки из-за неё. Имоджен ничего не сказала. Только села в кресло, скрестив ноги. Руки дрожали, поэтому спрятала их под плед. Лицо старалась держать спокойным. — Я слышала, что о ней пишут. Сплетни, намёки, всё в одном духе. Говорят, она в каком-то упадке. Или уже на дне. — Не продолжай, — перебила Имоджен. Голос — глухой, но в нём дрожала сталь. — Просто не продолжай. — Я ничего не говорю. Твоя жизнь. Твои решения. — Она моя подруга. Мать усмехнулась. Коротко. Безрадостно. — Имоджен, пожалуйста. Давай не будем играть в слова. Подруга? Имоджен напряглась. — Ты не знаешь, что с ней. И не имеешь права судить. — А ты знаешь? — Ты хоть представляешь, что она сейчас делает? Где она бывает? Что принимает? — Хватит, — прошипела Имоджен. — Я знаю больше, чем ты. И я — рядом. — Где ты рядом? — мать прищурилась. — Она исчезла уже больше месяца назад. Ты не знаешь, где она. Ты даже не знаешь, жива ли она. Имоджен замерла. — Это не повод её предавать. — А ты не подумала, что, может, она уже предала тебя? Или себя? Наступила тишина. Длинная, натянутая, как струна. Имоджен отвернулась к окну. За стеклом — тусклый свет, мокрый асфальт, редкие машины. — Она тебе не подруга, — сказала мать. — И никогда не была. Слова прозвучали буднично. Как будто речь шла о старой знакомой, которую перестали звать на ужин. Имоджен встала. — Я не собиралась ночевать. Спасибо за радушие. — Это не радушие. Это реальность. Ты умная, Имоджен. Ты всегда была умной. Не трать себя. Имоджен остановилась в дверях. Спина прямая. Лицо как мрамор. — А ты всегда думала, что быть умной — значит быть холодной. Но ты ошибалась. Она вышла, не хлопнув дверью. Застегнула пальто до самого горла. Воздух был плотный, влажный — тот самый лондонский холод, который не кусает, но вползает под кожу. С парковки на неё мигнула фарами BMW. Отец всегда настаивал на сигнализации, как будто одна только тревожная лампочка могла защитить от всего. Имоджен открыла дверь, села в салон, опустила руки на руль. Не включала двигатель. Просто сидела, слушая, как капли стекают по крыше. Слёзы — если бы они были — звучали бы так же. Монотонно. Без истерики. Без надежды. Свет от уличного фонаря падал на капот, будто подчёркивая границу между «до» и «после». Имоджен знала, что может поехать обратно в Оксфорд. Сейчас. Сразу. За два часа будет дома. В своей комнате, где всё на месте, где учебники сложены по цвету, где ещё хранятся коробки с письмами, которые она никогда не отправляла. Но рука повернула руль влево. Не направо. И это уже было выбором. Она ехала без цели, не включая музыку. Радио молчало. Навигатор — отключён. Улицы Лондона были ярко освещены, как будто весь декабрьский мрак вытолкнули в окна. Машины проносились мимо, огни витрин отражались на лобовом стекле. Сохо. Пикадилли. Где-то там. Импульсивно — слишком резко — она припарковалась у тротуара. Поставила машину на ручник. Дышала, считая до шести. Просто выйти. Просто пройтись. Просто проверить, дышит ли ещё этот город, если Кларк в нём исчезла. Она закрыла машину. Застегнула ремешок на сумке. Каблуки глухо стукнули по мокрой плитке. Дождь только что закончился, и асфальт блестел, будто город решил сменить кожу. Прошла мимо нескольких бутиков, кофейни, цветочного ларька, который почему-то ещё работал. За углом — журнальная лавка. Стекло было запотевшим, но внутри — горел свет. Стойка у входа — с глянцем. Она не искала ничего. Просто взгляд зацепился. Чёрно-белое фото. Высокий контраст. Кларк. Имоджен остановилась. Она подошла ближе. Не веря — но уже зная. Лицо Кларк смотрело на неё со страницы, как из другого мира. Фотография была нечёткой, с зернистостью, снятая на телефон или дешёвый объектив. Миг в клубе: она в пол оборота, волосы растрёпаны, глаза — чёрные от расширенных зрачков. Платье — короткое, сползающее с плеча. На заднем плане — силуэт. Почти не видно, но для Имоджен было достаточно. Заголовок: «Скандальная наследница: Конец эпохи Кларк Гриффин?» Подзаголовок, меньше: «Наследница клана Гриффин замечена на четвёртой вечеринке за неделю. Скандальные фото, недвусмысленные связи и отсутствие комментариев со стороны семьи.» Имоджен медленно потянулась к журналу. Дрожащими пальцами. Не из гнева. Из холода. Внутри — как будто что-то сдвинулось. Как кость, треснувшая при падении. Она взяла один номер. Перелистнула — быстро, как будто отрывая пластырь. Там была ещё одна фотография. Чуть позже в той же ночи: Кларк сидит на чьих-то коленях. Голова откинута. Губы приоткрыты. На шее — след. Подпись: «Гриффин: потерянная или свободная?» Имоджен хотела положить журнал обратно — но руки не слушались. Хотела отвернуться — но взгляд вцепился. Она даже не замечала, что дышит через нос — ровно, медленно. Как будто пытается сохранить лицо. Если дышать правильно, можно не сломаться. «Ты ей не подруга». — эхом прозвучало в голове. Слова матери. Без интонации. Без права на возражение. Имоджен опустила журнал. Сделала шаг назад. Потом ещё один. Плечи поднялись. Грудь сжалась. Глаза — остались сухими. Слёзы не вышли. Не здесь. Не сейчас. Она развернулась. Пошла прочь. Мимо кофейни. Мимо витрин. Мимо всего. Но звук — остался. Тот шорох журнальных страниц, как похоронная лента, шуршащая на ветру. Она шла до машины, не чувствуя ног. Асфальт как вата. Витрины как слепки чужой жизни. Всё, что было в ней до этого — страх, ожидание, остаточная надежда — теперь стало чем-то другим. Глухим. Плотным. Почти вязким. Открыв дверь, она села за руль. Захлопнула её — не резко, но будто отрезая себя от мира. Руки легли на руль. Сжались. Затем — медленно отпустили. Она вытянула ключ из кармана, воткнула его в замок зажигания. Повернула. Машина загудела. Но не тронулась. Имоджен сидела так долго. Смотрела в лобовое стекло, где отражались огни светофора и силуэт прохожего в капюшоне. На соседнем сиденье — письмо. Сложенное вчетверо. Аккуратно. Почти бережно. Она взяла его в руки. Развернула. Медленно, как будто боялась смять. Читала строки одну за другой, хотя знала их наизусть. Знала — и всё равно надеялась, что, может быть, сегодня, прочитав заново, она найдёт в них другой смысл. Другой финал. Но смысл не менялся. — Глупо, да? — прошептала она. Слова в письме звенели, как в пустой комнате. Без ответа. Без адресата. Она даже не знала, где бы могла оставить его. На Слоун-Стрит? В клубах? В университетской аудитории, которую Кларк, возможно, уже вычеркнула навсегда? Имоджен сложила лист обратно. Засунула в бардачок. Захлопнула. Не на замок — просто чтобы он исчез с глаз. Но не исчез из неё. Она включила фары. Машина тронулась. Лондон остался позади, как киноплёнка, перемотанная слишком быстро. Блики фар, размытые силуэты, вывески магазинов. Всё плывёт. Всё — не по-настоящему. «Ты не знаешь, где она, кем она теперь стала.» Мысль резанула. Прямая. Ровная. Холодная. И всё же — сердце ёкнуло. Потому что где-то внутри всё ещё теплилось: может, она прочитает. Может, каким-то чудом — узнает, что это письмо было. Что она всё ещё нужна.

***

Особняк Гриффинов был беззвучен. Даже скандалы здесь звучали в приглушённой тональности — через мраморные стены, через шелест шёлковых штор, через выученную сдержанность. Журнал лежал на полу, лицевой стороной вверх. Чёрно-белая обложка, фотография. Тонкие ноги. Пятно от бокала у подола. Полуулыбка, которая не была улыбкой. На титуле: «Падшая принцесса-наездница». Подпись: «Кларк Гриффин в клубе для избранных — без седла, но с эффектом». — Что это?! — сорвался голос Эбигейл. Она не закричала — повысила тон. Как на совете попечителей. Как в лаборатории, когда ассистент уронил пробирку. — Как они посмели… Как она посмела? — Эбби… — начал Томас. Томас стоял у камина. Рядом телефон, газета, чашка, оставшаяся нетронутой. Он не ответил сразу. Только посмотрел. Молча. С болью — так глубоко спрятанной, что казалось, её нет. Эбигейл подняла глаза. В них не было слёз. Только шок. Тонкий, как от удара током. — Это не она. Это не… моя дочь. — Это она, — сказал Томас спокойно. — Она больше не с нами, — тихо сказал он. — Уже давно. Именно потому, что иначе голос бы сорвался. — Ты хочешь сказать…что её больше нет? — Я сказал: не с нами. И это не одно и то же. — Ты знал? Он не ответил. Только прошёл к столику, налил себе виски. Не выпил. — Ты знал, Томас?! — Я видел отчёты. Но я надеялся, что она… — Надеялся? — Эбигейл резко рассмеялась. — Надеялся, что это всё — фаза? Что она вылезет из клубов и пойдёт, как ты хотел, в психиатрическую ординатуру? Он ничего не ответил. Она смотрела в окно. Дождь. Снег. Смешанный декабрь. — Я больше не знаю, кто она, — сказала Эбигейл тихо. — Я даже не знаю, хочу ли знать. Томас опустил глаза, на секунду сжал губы. Поставил стакан с виски на стол. Подошёл к окну. Потом — достал из внутреннего кармана телефон. Нажал номер. Один из тех, что не хранят в телефоне под именем. Ждал. Пауза. — Это Гриффин, — сказал он. — Мне нужны последние отчёты. Ситуация вышла из-под контроля. Голос ровный. Плечи — напряжены. Пальцы — почти белые от давления. — Да. Всё, что есть. Немедленно. И... найдите её.