Thorns and Crowns

Кларк вошла в магазин, будто на автопилоте. Тонкий кашемировый шарф обвивал шею, волосы лежали идеально, будто она и не спала на полу всю прошлую неделю. Продавцы — безупречно вычищенные, сладкоголосые — говорили с ней так, как говорят только с очень богатыми и очень пустыми. Она отвечала вежливо. Без улыбки. Без смысла. В руках — два пакета. Чёрные, плотные, с серебряными логотипами. Сумка Celine. Парфюм Byredo. Новая помада — холодный нюд. Всё — маска. Всё — защита. Она вышла на улицу, поймала такси. Клуб назвали просто — Verre. Стекло. Внутри он выглядел как интерьер загробного отделения Vogue. Хром. Лёд. Свет рассеивался через зеркальные панели, отражая худощавых силуэтов, закованные в дизайнерские доспехи. Это не было местом, куда ходят — это было местом, где теряются. — Имя? — спросила хостес, не глядя. Кларк назвала чужое. Голос не дрогнул. С неё сняли пальто. Плечи блестели тонким атласом. Под ногами — пол, как полированный мрамор. У неё не было цели. Не было желания. Она просто шла. Мимо столов, мимо тел, мимо музыки, которая звучала, как сердце на морфине: низкий ритм, пульс без жизни. Свет мигал — как в операционной. Алкоголь лился — как вода в раковине. Кларк прошла к бару, заказала воду с лимоном, но бармен понял иначе — дал водку с льдом. Она не возразила. Тело двигалось плавно. Пальцы касались стакана — как чужого предмета. Губы тронули край — и вкус был обжигающий. Слишком реальный. Она не сморщилась. Не заметила. Не почувствовала. Кто-то прошёл рядом. Кто-то обнял за талию. Кто-то рассмеялся. Она стояла — как точка в эллипсе. Слишком собрана, слишком красива, чтобы подходить, и слишком разрушена, чтобы не заметить. Где-то за спиной — резкий звук: смех, как разрез по тишине. Кларк обернулась. Она. Незнакомка. Чёрные волосы. Помада цвета ржавчины. Платье, которое будто шили на игле. В её лице — ничего не изменилось. Только глаза стали медленнее. Опаснее. Как будто она знала, что Кларк придёт. — Удивлена? — сказала она, подходя. Голос — тёплый, как яд в бокале. Кларк хотела ответить. Не смогла. Лишь кивнула, и будто отдала что-то важное. Она снова здесь. Значит, ничего не закончилось. Незнакомка протянула ей руку. Пальцы — с кольцом на среднем. Глаза — как ножницы. И Кларк, не думая, взяла её за руку. Словно не была неделей назад на краю. Словно не просила исчезнуть. Словно не умирала. — Потанцуем? Кларк кивнула. Они пошли к танцполу — в самую гущу людей, в самый центр пульса, где всё было движением. Музыка ударила по телу — не как звук, как давление. Бит бил в живот. Свет мерцал, как молнии под кожей. Незнакомка прижалась к ней. Плотно. Бёдрами. Грудью. Ртом к шее. Кларк не отстранилась. Наоборот — скользнула ладонью по спине. Замедленно. Как будто двигалась сквозь воду. Она не чувствовала себя собой. Но и боль исчезла. Было только это: чья-то рука под её топом. Язык у уха. Алкоголь на губах. И — голос. — У тебя вкус мертвецов, — сказала Незнакомка, касаясь её виска. — Пойдём отсюда. Кларк не ответила. Просто пошла за ней. В коридор. В лифт. В ночь. В пустоту. Дверь захлопнулась с глухим щелчком. Комната — холодная, с панорамным стеклом, в котором отражался весь Лондон: глянцевый, удалённый, фальшивый. На полу — шелковый ковёр. На столе — бокалы, какие-то кристаллы, изогнутые фигуры из стекла. Интерьер — как галерея, не предназначенная для жизни. Кларк даже не осмотрелась. Незнакомка толкнула её к стене. Губы впились резко, без предупреждения. Рука — в волосы. Резкий рывок. Боль — как импульс, как команда к подчинению. — Ты скучала по этому? — выдохнула она, сжимая подбородок Кларк пальцами. — Скажи мне. Кларк не сказала. Только втянула воздух. Глаза полуприкрыты. Спина выгнута. Всё тело — как арка, готовая рухнуть. — Вот и правильно, — усмехнулась та. — Я тоже не хочу слов. Движение было быстрым, как удар. Кларк ударилась спиной о стекло, грудь — поднимается резко. Незнакомка царапает ей плечи через тонкую ткань. Царапает — не нежно. Глубоко. Кларк не сопротивляется. Ни звука. Только дыхание. Только дрожь. Она не здесь. Она — в теле, но не внутри. Юбка поднимается легко, как в рекламе. Колени Кларк раздвинуты. Её прижимают бедром к стене. Пальцы Незнакомки скользят вниз, жёстко, с нажимом. Без ритма. Без прелюдий. — Ты же хотела этого, — шепчет та. — В тот раз ты меня чуть не разорвала. А теперь — молчишь? Кларк стонет — не как женщина. Как раненая. Как отпущенная. Она прижала бедро Кларк коленом, вдавив её ещё глубже в холод стекла. Воздух между их телами — как вакуум: липкий, разреженный. По спине Кларк скатился пот. Боль под лопаткой — тупая, как будто кость натёрлась о бетон. Кларк цепляется за стекло, ногти скребут по прохладной поверхности. Голова откинута назад. Она чувствует, как её тело вибрирует, как будто к ней подключили электрический ток. И ей всё равно. Только бы не чувствовать ничего другого. Незнакомка опустилась, сдёргивая с Кларк трусы резким движением, как будто рвала. Шёлк с хрустом — и в сторону, на пол. Холод обжёг. Кларк дёрнулась, но та схватила её за запястья, прижала к стеклу — намертво. — Так лучше, — сказала она и опустила голову. Язык — горячий, точечный, не ласковый. Как скальпель по внутренней стороне бедра. Она не исследовала — она отмеряла, как ювелир на грани вскрытия. Губы — впивались, резали воздух. Движения — сухие, грубые. Не ради наслаждения. Ради подчинения. Кларк издала рваный звук. Это был не стон — скорее сдавленный всхлип. Тело выгибалось механически. Внутри — пустота, обмотанная током. Она не просила. Не умоляла. Только — дышала. Жадно. С коротким всхлипыванием на выдохе. Оргазм приходит — как судорога. Внезапно. Некрасиво. Жестко. Её трясёт. Ноги подкашиваются. Она соскальзывает вниз, по стеклу, на пол. Незнакомка шагнула к ней, уже полностью раздевшись. Тело — белое, как фарфор. В глазах — сталь. Зрачки — сужены. Всё лицо — как маска Венеции: блестящее, чужое. Она опустилась на край низкого дивана, раскинув колени, как будто позировала. — На колени, — сказала она тихо, не повышая голос. Кларк повиновалась. Медленно. Пальцы дрожали. Колени коснулись шелка — мягко, почти роскошно. Рядом — раздавленный бокал, не помнила, когда он упал. — Покажи, что ты помнишь, — прошептала она. — Или ты теперь ничего не стоишь? Кларк взяла её в рот. Без перехода. Без подготовки. Почти с вызовом — как будто только в этом могла победить. Ритм был жёстким. Кларк задыхалась, но не останавливалась. Незнакомка держала её за волосы, направляла, не давала отстраниться. Щёки горели. Воздух — пропитан её вкусом. Голова Кларк моталась в такт её толчкам. Она хлестала языком, ловила клитор губами, вызывала у той рывки и мат, хриплое «ещё» и стон, от которого стекло могло треснуть. Слёзы выступили в уголках глаз. Губы стали мокрыми. Слюна стекала по подбородку. И всё это — на фоне панорамы Лондона. Город отражался в стекле, как в витрине. Они были как манекены в шоуруме. Немые. Совершенные. Ненастоящие. Когда Незнакомка отпустила, Кларк откинулась назад. Грудь ходила вверх-вниз. Под ногтями — кровь. Откуда — не знала. Может, из царапин на себе. Может, из пальцев. — Ты такая красивая, когда пустая, — прошептала Незнакомка. — Как антикварная ваза. Хрупкая. Бесполезная. Дорогая. Кларк засмеялась. Глухо. Почти беззвучно. Воздух хрипел в горле. Она поднялась, шатаясь. Обняла Незнакомку. Не от чувства. От инерции. — Покажи мне, что у тебя есть, — выдохнула она в ключицу. — Быстро. Незнакомка улыбнулась. Подошла к столику. Открыла кожаную сумку. Внутри — всё: героин, кокс, микродозы. Выбрала белый пакет. — Подарок за старание, — кивнула. — С дорогими друзьями — только лучшее. Белая дорожка на стекле — тонкая, как порез. Незнакомка ловко расчертит её чёрной картой American Express. Пластик скользит — шипяще, с точностью хирурга. — Твой тост, — говорит она. — За потерянных девочек. Кларк молчит. Сгибается. Вдох — быстрый, как щелчок кнута. Ноздри режет. Голову откидывает. И на секунду — всё замирает. Пульс — вверх. Пространство — расширяется. Звук — как под водой. Сердце — будто скачет по белому полю. Лондон за стеклом переливается, как ртуть. Всё — сверкает. Слишком чётко. Слишком ярко. Падение — это тоже полёт, если не смотреть вниз. Кларк выпрямляется. Губы дрожат. Зрачки — чернее угля. Кожа — чувствует каждую молекулу воздуха. На вкус — озон, шампанское, кровь. Незнакомка гладит её по щеке. Сухо. Почти любовно. Почти. — Ну вот. Теперь ты — почти настоящая. Кларк кидается первой. Неосознанно. Как зверь. Они падают на пол, на шелк. На стеклянный кофейный стол, который едва не опрокидывается. Незнакомка смеётся. Громко. Почти безумно. Кларк целует её. Не губы — лицо. Скулу. Шею. Плечо. Зубами. Без расчёта. Она всасывает кожу, будто хотела стереть запах. Слизывает пот, духи. Незнакомка стонет, изгибаясь. Сжимает бедра Кларк ногами. — Ещё, — выдыхает она. — Сделай мне больно, если умеешь. Кларк умеет. Она вдавливает пальцы в грудь, оставляя вмятины. Проводит ногтями по животу. Затем — входит в неё, без мягкости, без ритма. Незнакомка дергается, цепляется ногтями за спину Кларк, оставляя дорожки. — Да, да, вот так, сучка, — сквозь зубы. — Сломай меня. И Кларк ломает. Толчки — как удары. Слёзы — в уголках глаз. Лица — близко, потом далеко. Мир дрожит. Комната — как фото, на которое наложили эффект дрожащей линзы. Они крутятся, как в воронке. Где-то рядом — стекло. Где-то — зеркала. Всё отражается: грудь, руки, бёдра, тени.

Мозг отключается. Всё — механика. Пот. Судороги. Воздух — как кристаллы. Кларк задыхается, но не останавливается. Незнакомка кончает второй раз — с криком, с рывком. Её колени сводит. Кларк обвисает над ней. Как выжатая. Обе — в синяках, в поту, в отблеске панорамного Лондона. Красивые. Уставшие. Никому не нужные.

***

Они возвращались молча. Машина — с тонированными стёклами, запахом кожи и «Tom Ford» в подголовниках. Незнакомка смотрела в окно, будто Кларк была не рядом, а на экране. Шофёр — не говорил ни слова. Кларк сидела прямо, руки на коленях. Щёки пылали. Губы были припухшими. В пальто — она будто упакована в дорогой мешок для утилизации. На ней не было белья. Только пальто — расстёгнутое чуть выше бёдер. Голые бёдра касались холодной кожи сиденья. В руках — бутылка Cristal. Кто-то протянул в клубе. Или Незнакомка купила. Или сама Кларк — не помнила. Приложилась к горлышку. Игристое хлестнуло в горло — горькое, ледяное. Руки дрожали. Челюсть — болела. Когда машина остановилась у дома на Слоун-стрит, она вышла первой. Незнакомка не позвала. Не задержала. Лифт — холодный, зеркальный. Подъём — вечность. Уровень PH 0. Квартира встретила тишиной. Никакой музыки. Только гул города за панорамой. Лондон жил, дышал, шумел под ней — как реанимационный аппарат. Всё это не имело значения. Кларк прошла в спальню. Не включая свет. В полумраке — кровать, чужое постельное. Белый сатин, выглаженный. Всё идеально, как на выставочном экспонате в магазине. Она сбросила пальто на пол. Обувь — не сняла. Легла прямо так. Горло царапало пузырьками шампанского. Под затылком — шёлковая наволочка. Хруст хребта. Вены пульсировали. Ноги гудели. Кларк провела ладонью по простыне — и снова приложилась к бутылке. Алкоголь щипал губы, покрытые трещинами. Внутри — пусто. Ни мыслей. Ни образов. Только ощущение: всё было, и всё уже прошло. И она лежала. С распущенными волосами. В размазанной туши. В туфлях, на шёлке. Как чужая. Как забытая.

***

Валенсия. Утро. Свет — как молоко, разлитое по полу. В окна с открытыми жалюзи — солнце, ленивое, средиземноморское, тёплое. Комната пахнет солью, лавандой и секcом. Кларк лежит на боку, простыня — ниже бёдер, грудь открыта. Спина чуть выгнута. Волосы спутаны, как мазки кисти. На запястье — слабый след от кольца Софи. На внутренней стороне бедра — засос. Софи сидит напротив, облокотившись на подушку. В руках — бокал с соком, оранжевым, как пламя. Она не пьёт. Только смотрит. Глаза её медленно скользят по телу Кларк, как кисть по холсту. — Ты не человек, — говорит Софи тихо, с лёгкой улыбкой. — Ты живопись. Кларк не двигается. Смотрит в потолок. Жарко. Липко. Хочется пить. — Я хочу тебя повесить на стену, Кларк, — продолжает Софи. — Чтобы ты была всегда. Чтобы не ушла. Чтобы не испортилась. Кларк смеётся. Глухо. Сухо. Без воздуха. Софи тянется, целует её в плечо. Но Кларк уже тогда знает: её любят как вещь. Как эстетику. Как кадр. Любят, пока она красива. Пока молчит. Пока остаётся «живописью». А не человеком, который может уйти, сломаться, просить, злиться, нуждаться. И тогда, впервые, где-то в груди, у неё появляется трещина. Микроскопическая. Но навсегда.

***

Света в комнате не было. Только редкие отблески неона с улицы — холодные, нечеловеческие, словно падали сквозь толщу воды. Они резали стены диагоналями, как следы чужих присутствий. Кларк лежала на кровати — одна нога согнута, на другой всё ещё туфля. Под головой — чужая подушка. Под телом — чужое бельё, пахнущее парфюмом. Тело гудело. Сводило мышцы. Под пальцами — шов простыни. Всё — не её. Рядом — дыхание Незнакомки. Ритмичное, медленное, будто нарочно выровненное. Она, кажется, уснула. Или притворялась. Бутылка игристого валялась у изголовья, уже наполовину пустая. Воздух в комнате — сладкий, тяжёлый, с металлической ноткой. То ли кровь, то ли шампанское. Кларк не двигалась. Даже не моргала. Казалось, веки — из ваты. Мысли — в киселе. В голове всплыла обрывочная фраза, как строчка из чужого письма: "Если тело занято — сознание молчит." Она попыталась рассмеяться — не смогла. В горле пересохло. Пульс сбивался. Всё расплывалось, дрожало, как под водой. Даже лицо Незнакомки — неразборчиво. Кларк прикрыла глаза. Свет за окном чуть качнулся, превратился в линию. Затем — в точку. Затем — исчез. И в этой тишине, в этом пустом между, в ощущении, будто сама она — только оболочка, только контур, только пустое пятно на чьей-то стене — вдруг пришло: «Ты — не живопись. Ты — растекаешься.» Мысль — не как озарение. Как диагноз. Ни метафоры. Ни эпиграфа. Ни стилизации под страдание. Просто факт. Рядом кто-то перевернулся. Незнакомка шевельнулась, выдохнула, положила руку на живот Кларк — не для ласки. Просто по инерции. Пальцы тёплые. Кольцо — острое. Серебряное. Кожа к коже — как клей. Кларк не убрала руку. Не дернулась. Всё равно. Пульс под пальцами — чуть дрогнул. Где-то глубоко внутри. Еле ощутимо. Почти случайно. И на этом — всё. Пауза. Стекло.