Thorns and Crowns

«Я же сказала, что не вернусь. Но пальцы помнят, что делают, когда я больше не чувствую ничего.» Дом молчал. Так громко, что у Кларк закладывало уши. Теа ушла три часа назад, оставив за собой аккуратный след из порядка: чистая миска на кухонной стойке, вытянутый плед на спинке дивана. Всё выглядело как жизнь. Как будто кто-то здесь живёт по-настоящему. Кларк сидела на полу, прислонившись к стене, обхватив себя за плечи. Куртка на ней была чужая — то ли Теа, то ли Софи когда-то оставила. Она пахла табаком, солью, женским телом и временем. Она пахла возвращением. Телефон лежал рядом, в пределах досягаемости. Как капкан. Кларк смотрела на него уже минут сорок. В голове гудело. Не от усталости. От нехватки. Нехватки той самой пустоты, в которую можно провалиться — глубоко, без остатка. Пустоты, где всё становится просто: тело, прикосновения, взгляд, откат. Где можно спрятаться от собственного "я", которое слишком громко и противно требует ответственности. Палец дрогнул. Экран вспыхнул. Контакты — S. Имя стерто. Фото — тоже. Только первая буква. Как будто Софи — просто абстракция, идея. Идея падения. Кларк нажала на диалог. Палец замер над клавиатурой. 19:47 «Ты дома?» Удалено. 19:49 «Я не спала. Всё ещё чувствую твои руки.» Удалено. 19:51 «Ты знала, что делаешь. Знала, что я приду, даже если пообещаю себе не приходить.» Удалено. Кларк бросила телефон на кровать. Встала. Прошла по комнате. Вернулась. Села. Дыхание сбилось. Грудная клетка — как клетка, в которую кто-то запихнул слишком много страха. В голове — кадры. Рваные, но чёткие. Софи, в майке, босиком по кафельному полу. Софи, целующая её так, будто хочет забрать последнюю мысль. Софи, хрипящая от смеха, когда Кларк дрожала на плече и просила: «не отпускай». Она же отпустила. Всегда отпускает. 19:57 «Я тебя чувствую. Даже сейчас. Под кожей.» Кларк нажала «отправить». Замерла. Сообщение ушло. Мгновение — и всё. Словно сломалась плотина. Она открыла альбом. Пролистала фотографии. Пляж. Краски на стекле. Кларк, смеющаяся, без макияжа. Софи держит её за талию. На фоне — вечер, закат и бутылка вина. Следующая — обнажённые плечи. Спина в краске. Софи рисует пальцами на теле. Софи смотрит на неё, будто видит в ней что-то, чего нет. Грудь сдавило. Кларк не дышала. Она закрыла альбом. Стерла. Потом достала сигарету. Закурила, стоя у открытого окна. Пальцы дрожали. В животе — пустота, как от голода, но хуже. Голод по кому-то, кто её разрушал. Но делал это красиво. Она тянулась не к Софи. Она тянулась — к бездне. Софи просто была её формой. На телефоне — вибрация. Ответа не было. Но это было неважно. Кларк уже переодевалась. Натягивала джинсы. Руки действовали сами. Собрать волосы. Надеть куртку. Схватить ключи. Ни слова. Ни мысли. Только движение. Она вышла в ночь. Улица встретила её, как старая подруга: с грязью, шумом, запахом чужого дыма. Она шла быстро, будто боялась, что в ней снова проснётся что-то человеческое. Телефон в кармане. Пульс в горле. Холод — где-то внутри, не снаружи. Софи жила не так уж далеко. Кларк знала дорогу наизусть — сквозь закоулки, где окна были забиты фанерой, а стены исписаны граффити. Она шла мимо закрытого тату-салона, мимо лавки с антиквариатом, на которой всегда висела табличка CERRADO. Потом — арка. Заржавевшие ворота. След из выбитой плитки, ведущий вглубь. И наконец — здание. Бывший гараж или ангар. Теперь — студия. Или алтарь. Или ловушка. Сквозь арочные окна лился свет. Тёплый, расплывчатый, неравномерный. Как будто внутри всё ещё кипит жизнь, не подчиняющаяся логике. Кларк остановилась. Сделала вдох. И нажала на звонок. Свет вытекает из окна — жёлтый, расплавленный, будто мёд на лезвии. Кларк не помнит, как Софи открыла дверь. В одно мгновение она стояла под ночным небом, в следующее — уже внутри, в этом сумасшедшем бетонном капкане, где всё пульсировало чужой жизнью. — Ты промокла, — сказала Софи. Смех её был тихим, но не тёплым. Не забота — издёвка. Волосы Кларк прилипли к лицу. Джинсы тяжелели от дождя. Сердце било не в груди, а в висках. — А ты опять пьёшь без меня, — отозвалась Кларк, проходя внутрь. Она сбросила кеды. Разделась до футболки. Софи протянула ей бокал — тот же, из-под вина, прошлогоднего, незабытого, запоминающегося, как ожог на языке. — Я думала, ты не придёшь, — сказала Софи, и в глазах её что-то хищно заискрилось. — Я тоже, — ответила Кларк, выпивая всё одним глотком. Комната — как раскрошенная галлюцинация. Картины — везде. Масло, акрил, кровь — фигуры, вспышки, рты без глаз, глаза без лиц. Матрасы на полу. Подушки, будто брошенные после драки. Скатерти вместо занавесок. Аромат — вина, лака, кожи, дешёвых сигарет, чего-то жгучего. Музыка — где-то с колонок, глухо, но качает. Sofi Tukker? Massive Attack? Что-то между. Софи села на пол. Подтянула бутылку к себе. Налила им обеим. — Снимай всё, — сказала она. — Слишком очевидно, — бросила Кларк и села рядом. Колени касаются. Воздух — как густой сироп. — Тебя всё ещё бесит, когда я тобой любуюсь? — спросила Софи, опрокидывая голову, позволяя себе разглядывать. Кларк сделала глоток, не отвечая. Её кожа пульсировала. Не от желания — от алкоголя, от чего-то ядовитого в крови, от бесконечной борьбы внутри себя. Софи потянулась. Пальцы — холодные — коснулись ключицы Кларк. Они не гладили. Не исследовали. Они ставили метку. Как кисть по холсту. Кларк не отстранилась. Не позволила себе — ни страха, ни отвращения, ни желания. Только пустоту, сжимающуюся в животе. Софи поцеловала её в плечо. Потом — ниже. Её волосы щекотали грудь Кларк, как трава в детстве. Только теперь — никто не смеётся. — Ты дрожишь, — прошептала она. — Это не ты, — сказала Кларк. — Это всё. Они целовались не как влюблённые. Не как те, кто ищет утешения. Они целовались, как двое, кто уже за гранью и просто хватается за то, что ближе. Язык Софи — терпкий. Губы — настойчивые. Пальцы — не просят разрешения. Кларк позволяет. Не из влечения. Из усталости. Из желания исчезнуть. Они упали на матрас. Он пах пеплом и кожей. Софи сняла с неё футболку. Провела ногтями по рёбрам. Слишком медленно, чтобы не быть жестокостью. Кларк прикусила губу. Не от боли. От того, что не знала — где начинается она и где заканчивается всё это. — Всё ещё не можешь сказать «нет»? — прошептала Софи у неё в ухе. — А ты всё ещё проверяешь? Ответа не последовало. Только движения. Рваные, нечёткие, как старое кино на разбитом проекторе. Тела сплетаются. Не в ритме. В диссонансе. Кларк чувствует чужие руки, чужую кожу, чужой вес, но не чувствует себя. Где-то между поцелуем и выдохом она думает: «Я же сказала, что не вернусь.» Но пальцы помнят, что делают, когда я больше не чувствую ничего.

***

Свет приходит не по-настоящему. Сначала — как плёнка. Серо-жёлтая. Пыльная. Он просачивается сквозь треснутые стёкла наверху, как вода сквозь гнилой потолок. Кларк открывает глаза — и не узнаёт потолок. Бетон. Оголённые балки. Нити паутины, свисающие с лампы. Она лежит на боку. Одеяло — нет, покрывало, скорее всего, старое пальто — сбилось на пол. Рядом — Софи. На спине. Обнажённая. С сигаретой в зубах и сломанной запальчивой ухмылкой, даже во сне. Кларк не двигается. Не дышит. В теле — туман. Во рту — сухо, как будто пила песок. Мышцы гудят. Кожа — как чужая. Каждое движение — как медленно разлетающийся стакан. Она садится. Спина ноет. Голова пульсирует. Из динамиков на полу доносится обрывок трека. То ли Lo-Fang, то ли всё та же Софи, написавшая свой ад под чужой ритм. Рядом — бокал с засохшими следами вина. Пачка сигарет, наполовину раздавленная. Зажигалка в её ботинке. Кларк проводит пальцами по шее — там засос. Где-то ниже — следы ногтей. Она не помнит, когда это случилось. Софи ворочается. Хрипло выдыхает. Кларк смотрит на неё — как на фреску, которую давно надо закрасить, но почему-то оставили. Из жалости. Или из страха. Ноги дрожат. Пол — холодный. Облачившись в растянутую майку и свои джинсы с чужим запахом, Кларк идёт в ванную. Свет в коридоре — слишком жёсткий. Как операционная. Зеркало треснуто. Свет мигает. Из крана — ржавая вода. Она моет руки. Потом — лицо. Потом — снова руки. Долго. До покраснения. Но всё равно пахнет ночью. Вода течёт. Зеркало отражает не её. Кларк смотрит себе в глаза — и не может удержать взгляд. Опускает голову. Оперлась руками о раковину. Шёпотом — почти беззвучно: — Господи. Никто не отвечает. Она выходит в кухню. Там нет кухни. Только бардак. Кисти, пепельницы с остатками вчерашнего. На стене — портрет. Неясный. Резкий, как мазок гнева. Глаза на нём — очень похожи на её. Кларк смотрит на дверь, но не идёт. Она садится на подоконник, натягивает колени к груди. Пальцы холодные. В глазах — сухо. Ни слёз, ни злости. Просто пусто. Софи просыпается. Потягивается, как кошка. Смотрит на неё — с ленивой полуулыбкой. — Ты куришь утром? — спрашивает она. Кларк не отвечает. Сжимает ладони между колен. — У тебя всегда такие глаза наутро? Или это только после меня? Смех Софи — ломкий, как льдинка в вине. Кларк поворачивает голову и просто смотрит. — Я уйду, — говорит она. Софи кивает, не вставая. — Уходи. Никакой драмы. Никакого удерживания. Просто день. Просто тело, которое перестало принадлежать самой себе. Кларк встаёт. Босиком. Воздух в студии Софи был густой, как краска — и такой же ядовитый. Кларк прошла мимо разбросанных кистей, пустых бокалов, череды засохших бутонов в банке из-под оливок. Мимо простыней на полу, мимо чужой кожи, на которой всё ещё блестели следы ночи. Берёт куртку. Ничего не забывает. Нечего забывать. Она выходит в улицу. Свет режет глаза. Пахнет морем и канализацией. Город живёт. Кларк — нет. Когда выскальзывает из пространства, бывшего когда-то гаражом, а теперь — чем-то средним между святилищем и сценой преступления. Огромные арочные окна позади тускло отражают солнце. Облупленная охра. Запах растворителя и дешёвого вина на коже. Ветер подхватывает полу куртки, не застёгнутой. Она идёт автоматически, ноги липнут к мостовой. Слепящее утро. Валенсия — пустая, как похмелье. Мир медленно возвращается, как пульс после передозировки. Она идёт сквозь улицы, где мусорные баки уже забиты пластиковыми стаканами и черешневыми косточками. Мимо граффити, которые светятся кислотными тенями на стенах. Сквозь пронзительный крик чайки. Сквозь запах кофе и бензина. Она поднимается на мост. И тут — как удар. Теа. В спортивной куртке, затянутой на талии. Волосы собраны. На плече — холдер с рентгенами, пластиковая бутылка воды. Лицо — неумолимое. Не чужое. Не враждебное. Просто — реальность. Они замечают друг друга одновременно. Кларк замирает. Теа останавливается и смотрит. — Очаровательно, — говорит она. Без выражения. Будто диагноз. — Тебя не было в клинике утром. Кларк делает шаг. Один. Второй. Но не в сторону — просто куда-то. Ветер бросает в лицо волосы. — Я… Голос глухой. — Я не могла. — Нет. Ты просто не захотела. Жёстко. Без обвинений. Так, как умеет только она. Как будто в лицо швырнули зеркало. — Где ты была? — Не твоё дело, — шепчет Кларк. — Конечно. — Просто я должна зафиксировать, как ты медленно и уверенно падаешь в бездну. Можешь не останавливаться — я подам в журнал. Кларк почти смеётся. Почти. Но выходит что-то хриплое, сорванное. — Может, минус поставишь? Теа подходит ближе. Становится совсем рядом. Смотрит на лицо — будто на порез. На губы, искусанные до крови. На пятна краски на шее. На рубашку, пуговицы которой застёгнуты неправильно. — Ты думаешь, если будет больно — станет хоть немного живо. Или наоборот — ничего не будет. Всё равно. Кларк сглатывает. — Заткнись, — почти неслышно. — Я молчу. Но ты всё равно слышишь. Она не отводит взгляда. — Ты выбрала ночь вместо тела. Забвение вместо восстановления. Громкую смерть вместо медленного исцеления. Это тоже выбор, Гриффин. — А ты выбрала быть тюремщиком, — выплёвывает Кларк. — Протоколы, отчёты. Проблемная девочка — и галочка рядом. Удобно. — Удобно? — Теа усмехается. Но без веселья. — Думаешь, я не знаю, каково это? Она достаёт бутылку воды. Протягивает. Кларк не берёт. Смотрит — снизу вверх, как будто из бездны. — Зачем ты вообще за мной следишь? — Потому что я вижу, куда ты летишь. И я знаю эту траекторию. Ветер приносит запах соли, асфальта и жжёной бумаги. Кларк поворачивается, чтобы уйти, но Теа вытаскивает телефон и включает камеру. — Посмотри на себя. Просто на секунду. Экран — стеклянная плёнка. На ней: опухшее лицо. Слепой взгляд. Мятая одежда. Как будто её только что выплюнул город. Кларк бьёт по телефону. Не сильно. — Удали это, — сквозь зубы. — Уже. — Но ты всё равно не забудешь, как выглядела. Кларк разворачивается. Шаг. Второй. — Ты не знаешь, каково это. — Я знаю. Она говорила очень тихо, с ноткой горечи, и того, что Кларк так и не смогла понять. — Поверь, знаю. И Кларк идёт. Не потому что хочет — потому что не может стоять. Потому что, если остановится — распадётся на части. А Теа остаётся. Как контрольная точка. Как выход, в который Кларк не зашла. Она шла по улице, не чувствуя пальцев. Асфальт был влажным, холодным. Валенсийский воздух, обманчиво тёплый днём, теперь пах солью и гарью. Ветер тянул с моря, как будто пытался сорвать с неё всё: остатки самообладания, маску цинизма, эту чужую рубашку, в которой она вылетела из квартиры. Кларк остановилась у тёмной витрины. Своё отражение — не в телефоне, не под пристальным взглядом Теа, а вот так, между неоном и темнотой — она не узнала. «Ты не знаешь, каково это». Я знаю. Она знала. Каково — когда не можешь проснуться и не чувствовать в груди крошево. Когда каждый новый день — это лотерея: сгорит ли сегодня внутри всё дотла, или получится снова сделать вид, что тебе весело. Когда тишина становится громче любых слов. Она смеялась, чтобы не сорваться. Пила, чтобы не вспоминать. Уходила с головой в вечеринки, потому что, если остановиться — рухнешь. Кто-то говорил, что она разрушает себя. Но это не разрушение. Это — выживание. В той форме, в какой она ещё была доступна. В какой-то момент — ты просто не знаешь другого способа. Она села на скамейку, не обращая внимания, мокрая она или нет. Запрокинула голову вверх — и долго смотрела в чёрное небо. И не плакала. Потому что уже не умела.

Лондон, Слоун-Стрит. Наши дни.

Четыре дня. Или пять. Кларк уже не считала. Где-то в промежутке между возвращением и полной потерей ощущения времени она снова оказалась в квартире — той самой, где всё было слишком белым, слишком правильным, слишком дорогим, чтобы позволить себе окончательно раствориться. Даже собственная грязь здесь смотрелась как дерзость. Даже рвота, когда случалась, будто извинялась за неудобство. Внутри было глухо и тепло, как в чреве. Все шторы — раскрыты. Все двери — распахнуты. Пальто — брошено в прихожей, как будто она сбросила его в спешке и с отвращением. На кухонной столешнице остались пустые бокалы и недопитая бутылка чего-то красного, испорченного. Только ноющая тупая боль в солнечном сплетении напоминала, что тело всё ещё здесь. Что оно, в отличие от всего остального, не ушло. Не исчезло. Не спаслось. Кларк сидела на подоконнике. Той же ночью, когда Имоджен приехала. Та же поза — нога поджата, спина скрючена, лоб прижат к стеклу. Влажная испарина на висках, следы чего-то тёплого и тяжёлого внутри — то ли вино, то ли жалость. Она даже не знала, чего больше. С третьего этажа открывался почти театральный вид: неоновые пятна на фасадах, чёткая симметрия городского покоя, редкие прохожие, хруст асфальта под машинами. Кларк вглядывалась в них, как в немое кино. Иногда — моргала. Иногда — нет. Она заметила фары сразу. Тихо подкрались, будто сомнение. Имоджен. Даже отсюда Кларк поняла, что это она. Она вышла из машины, стояла немного на тротуаре, оглядываясь. Смотрела вверх. Слишком долго, чтобы это был просто взгляд. Слишком пристально, чтобы не увидеть в ответ. И она увидела. Конечно, увидела. Кларк не двинулась. И всё же — в груди что-то дрогнуло. Глухо, почти на рефлекторном уровне. Как когда видишь человека, который умеет тебя спасать — но ты не готов к спасению. Не хочешь. Не можешь. Имоджен говорила что-то той неприятной старушке, которая ругалась, когда она пришла после бара — но стекло не пропускало звуков. Только свет. И тень. Тень её тела, вытянутой шеи, рук, сжавших ремень сумки. Кларк подумала, как странно: как глупо, безобразно честно — надеяться, что тебя простят за то, что ты не откроешь дверь. Она видела, как Имоджен отступила. Как ещё раз посмотрела на окна. Вышагивала назад, почти не мигая. Повернулась. Ушла. Когда хлопнула дверца машины, Кларк впервые за весь день закрыла глаза. Фары вспыхнули. Пронзили фасад, стекло, внутренности этой стерильной квартиры. Пару секунд Кларк была в центре света, как под рентгеном. Голая, разобранная, выжженная. А потом темнота вернулась. И стало даже легче. Она медленно соскользнула с подоконника. Ноги подогнулись — не от алкоголя, а от пустоты. И всё же она не упала. Просто села на пол. Спиной к батарее. Лбом к коленям. Имя Имоджен жгло в горле. Но не вырвалось. Тишина гудела, как внутренняя рана. И Кларк вдруг поняла: если бы она вышла — не знала бы, что сказать. Поэтому осталась. Внутри. Своей немоты. Своего выбора. Своей невозможности.