Thorns and Crowns

Ла-Мальва-Роса, Валенсия. Полтора года назад.

Слепящее испанское солнце било в глаза даже через тонированное стекло. Чёрный Mercedes-Maybach мягко катил по широкому проспекту вдоль берега, где пальмы, обвитые гирляндами, выстраивались в одинаково надменные колонны, как будто тоже принадлежали к высшему сословию. Кларк сидела на заднем сидении с полузакрытыми глазами, запястье висело из открытого окна, тонкое, упрямо костлявое. В другой руке — стакан с кофе, холодным и давно горьким, как её жизнь последнего года. Она молчала, отстранённо наблюдая за тем, как проносятся мимо витрины с платьями за пять тысяч евро, рестораны с золотыми дверями, где шефы с мишленовскими звёздами наверняка кормили таких же, как она — красивых, богатых и тихо умирающих внутри. — Ну, хоть не дождь, — усмехнулась Теа, сидящая рядом, потирая шею. Её короткие волосы были спутаны после перелёта, челюсть — как будто выточена из гранита, а взгляд — всегда чуть подозревающий. — Испанское солнце. Как мило, что ты теперь лечишь не только мои суставы, но и мою меланхолию, — Кларк бросила взгляд в сторону, не поворачивая головы. — Я бы посоветовала тебе начать с йоги и перестать курить на пустой желудок. — Это было бы слишком здорово, — протянула она с натянутой улыбкой. — А я всё же предпочитаю умирать медленно и эффектно. — Ты не умираешь, Гриффин. Ты… отдыхаешь. На вилле с видом на море. — В ссылке. Давай называть вещи своими именами, Теа. Это изгнание с мягкой обивкой. — Если это ссылка — то самая грёбаная роскошная ссылка, которую я когда-либо видела, — фыркнула Теа и кивнула вперёд, — вон твой дворец. Кларк повернула голову и увидела, как ворота из кованого металла с золотыми узорами медленно распахиваются. Дом утопал в зелени. Совершенная геометрия линий, безупречно ухоженные газоны, мозаичная плитка на веранде в бело-голубых тонах, балкон с видом на бесконечную бирюзу Средиземного моря. Архитектура — смесь современного минимализма и средиземноморской классики: белые стены, панорамные окна, стеклянные балюстрады, тишина, в которой слышно даже дыхание ветра. — Добро пожаловать в Ла-Мальва-Роса, — Теа поддела тон, словно рекламный голос в дорогом агентстве элитной недвижимости. — Соседи — яхт-клуб, два банкира, одна кинозвезда и, как я слышала, вон там живёт вдова какого-то бывшего премьера. — Очаровательно. Надеюсь, она пригласит меня на чай и поделится своими антидепрессантами. — Ты реально не собираешься хотя бы сделать вид, что тебе это нравится? — Я делаю, — Кларк поднесла кофе к губам. — Вид. Водитель вышел, открыл им двери. Теа потянулась, с хрустом выпрямляя спину, а Кларк осталась сидеть на секунду дольше, будто внутренне оттягивала момент столкновения с белоснежной реальностью. В её голове всё ещё вертелся назойливый ритм самолётного сна, где лошади ломали ноги, а люди уходили, даже не обернувшись. Когда она вышла из машины, влажный воздух морского побережья ударил в лицо. В нём было что-то слишком живое, слишком насыщенное — словно всё это солнце и соль пытались растопить ту скорлупу, в которой она научилась прятаться последние два года. Слишком ярко. Слишком громко. Даже птицы казались вызывающими. — Море, — проговорила Кларк, глядя вдаль, — оно, конечно, красиво. Но в нём невозможно утонуть незаметно. — Как хорошо, что я здесь, чтобы тебя вытаскивать. Снова и снова, — сухо отозвалась Теа. — Я думала, ты сдалась после прошлого раза. — Я мазохистка. И, к твоему сожалению, у меня железный контракт. Внутри виллы пахло холодным камнем, жасмином и бесконечными деньгами. Дом будто ждал кого-то куда более живого. Белые стены, светлый мрамор, стеклянные лестницы, зеркала в золотых рамах. И пустота. Пронзительная, почти хрустальная тишина. Кларк бросила сумку на кожаный диван, открыла одну из французских дверей на террасу и вышла. Снизу, за изгородью, рассыпался пляж, гладкий и нетронутый, как будто специально созданный для того, чтобы на нём оставались следы от босых ног. Море было ослепительно голубым, нелепо мирным. Безмятежность, которая казалась оскорбительной. — Думаешь, мне поможет это место? — Не знаю. Оно хотя бы даст тебе паузу. — От чего? — От всего, — Теа посмотрела на неё долгим взглядом. — От памяти. От Лексы. От лошади. От необходимости быть Гриффин. — Проблема в том, Теа, — Кларк усмехнулась, опершись локтями о перила, — что я и есть всё это. И солнце на её лице вдруг сделало её похожей не на девушку, а на голограмму: идеально собранную, гладкую, неприкасаемую. Пока внутри всё не разлеталось на осколки.

***

Солнце будто не заходило вовсе. Оно выжигало даже сны. На рассвете Кларк вышла из дома босиком, в чёрной футболке с и пижамных шортах. Волосы спутаны, глаза безжизненны, как пустой бассейн, забытый на зиму. Она прошла по мозаичной дорожке, спустилась вниз — туда, где за живой изгородью начиналась полоса песка и солёного воздуха. Всё было стерильно красиво. Отвратительно живописно. Пальмы, как декорации. Море — как в рекламе для идиотов. Тишина липла к коже. Каждая волна — как пощёчина. Ритмичная. Навязчивая. Она шла прямо в воду, не разуваясь. Песок проваливался под пятками, волны плескались у колен, а где-то внутри уже нарастало что-то — знакомое, зубастое. Подкрадывающееся с лаской. Ветер ударил по щекам, и вдруг — всё стало громче. Шорохи, капли, дыхание. Звук собственного сердца в ушах, как удары по стеклу. Сердце. Грудная клетка. Грудная клетка не открывается. Кларк остановилась. Её ноги дрожали. Руки — нет. Руки она не чувствовала вовсе. Мир качнулся. Линия горизонта словно соскользнула. Воздуха стало меньше. Намного. «Ты снова здесь. Ты снова одна. Ты всё сломала.» Она попыталась вдохнуть — и не смогла. Не вдох. Не глоток. Ноги подкосились. Острые камни на коленях. Песок в зубах. Море тёплое, как кровь. Или воспоминания. Валькирия. Шаг. Ещё один. Хруст. Крик. Пустота. Лекса в проходе, спина. Не обернулась. Ни разу. Мать. Письмо. Лондон. Конец. Слёзы не шли. Паника — да. Глухая, отвратительная, захлёбывающая. Её пальцы царапали песок, как будто можно было выкопать себе воздух. — Эй. Голос. Женский. Чужой. — Эй! — громче, ближе. Чьи-то руки на плечах. Сильные. Солёные. Живые. — Слушай меня. Смотри на меня. Вот. Её лицо. Расфокусированное, как у призрака. Рыжеватые пряди. Веснушки. Голые колени. Глаза — зелёные, как разбавленный абсент. — Дыши. Смотри на мою руку. Видишь? Вот. Раз — вдох. Два — выдох. Вместе. Смотри. Да, так. Кларк трясёт. Её рвёт сухим воздухом. Но она смотрит. Смотрит на чужие пальцы, движущиеся в ритме. Раз. Два. Раз. Два. — Ты дышишь. Молодец. Ты дышишь. Это пройдёт. Паника — как волна. Видишь море? Она придёт и уйдёт. Всё. Это всего лишь волна. — …всё…сломалось, — выдавила Кларк, почти беззвучно. — Починим. Или сожжём к чёртовой матери. А потом построим заново, — девушка усмехнулась, и на её лице не было ни жалости, ни страха. Только ясность. И азарт. Как будто она уже видела такие эпизоды — и знала, как их приручить. — Меня зовут Софи, кстати. А ты? Или хочешь пока быть просто морской ведьмой, вышедшей из глубин? Кларк изогнула губы в гримасе, которая выражала что-то между смехом и рыданием. — Ведьмой пойдёт. — Отлично. Ведьмы тоже бывают потерянными. Софи уселась рядом. Босые ноги в песке, руки назад, в опоре. — Хочешь сигарету? — Это... крайне нездорово. — Ага. Как и ты, как и я, как и весь этот ёбаный мир, — протянула ей одну, зажгла. — Давай подружимся на этом. Они курили молча. Волны лизали пятки. Солнце вставало, как будто ничего не происходило. Софи сидела так, как будто море было её старым другом, а боль — старой подругой. — Ты откуда? — спросила она позже. — Из ада. — Конкретнее? — Лондон. — А, так ты просто избалованная англичанка на грани нервного срыва? Кларк хмыкнула. — А ты кто? — Художница. Девиант. Спасительница утопающих. Список можно продолжать. — Ты живёшь тут? — Я прячусь тут. Это немного другое. Кларк кивнула. Её дыхание выровнялось. Пальцы перестали дрожать. Она впервые за много месяцев не была одна. А волна действительно ушла. Оставив после себя двух девочек — босых, сломанных, чуть-чуть опасных — на краю чужого мира.

***

Кларк не знала, зачем вышла. Или зачем оказалась именно здесь — в переулке с граффити на жалюзи, где бельё свисает с балконов, как флаги после революции. Она всё утро провалялась в доме, избегая Теа, избегая зеркала. Голова гудела — не от вина, нет. От пустоты, что легла внутри, как камень. Когда она заметила Софи, та сидела в кафе у стены, нога на ногу, сигарета в пальцах, будто родилась в этой позе. Кофе перед ней уже остыл, но она не спешила. Кларк не собиралась останавливаться. Но, когда Софи подняла на неё глаза — зелёные, бесстыдные, абсолютно живые — что-то зацепило. Как игла, которая вдруг нащупала нерв. — Ты опять в поисках конца света? — лениво спросила Софи, не отрываясь от неё. — А ты опять в поисках эпизода для мемуаров? — парировала Кларк. — Всегда. Чем больше тебя слушаю, тем жирнее главы. Софи указала на стул. — Садись. Если не боишься меня. Кларк села. Почти машинально. Официантка появилась через мгновение — худая, в чересчур яркой помаде. Софи заказала что-то по-испански. Кларк не расслышала. — Ты давно здесь? — В Валенсии? — Софи затянулась. — Года два. — Почему именно здесь? — Потому что это город, где можно исчезнуть и всё ещё дышать. Кларк отвела взгляд. Знакомо. — А ты? Ты всегда так близка к обрыву? Или я застала удачный момент? — Я... — Кларк запнулась. — Не отвечай. Не надо. Софи качнула головой, будто действительно не хотела знать. — Иногда лучше не распаковывать посылки с прошлого. Всё равно там только обломки. Кофе был горький. Испанский. Без примесей. Как Софи. Молча они пили, наблюдая за прохожими. Кларк чувствовала себя странно. Словно её тело уже вернулось в реальность, но разум всё ещё был на берегу, с разбитыми руками и солью на губах. Софи закинула ногу на колено. — Я сегодня работаю. Приходи, если будешь скучать по бессмысленности. — Куда? — Мастерская. Я рядом. Улица Пинтурес, дом 12, железная дверь. Там пахнет краской, вином и правдой. Тебе понравится. Кларк ничего не ответила. Просто кивнула. Едва заметно. Как будто уже знала, что пойдёт.

***

Железная дверь была облупленной. Красная, как рана. Без звонка. Без вывески. Только следы краски и два кривых крестика, нарисованных маркером в левом нижнем углу. Кларк стояла перед ней, засунув одну руку в карман худи, другую — сжимая вокруг зажигалки. Пальцы дрожали от лёгкого ветра, от чего-то ещё — непризнанного. Она достала сигарету, подожгла. Глубокая затяжка. Дым обжёг горло, как будто говорил: «вернись». Ты не должна быть здесь. Теа наверняка уже поняла, что её нет. Наверняка выругалась про себя. Или молчит. Теа всегда умела молчать громко. Кларк посмотрела на дверь. Сделала шаг вперёд. Потом назад. — Дерьмо, — выдохнула она, прикрывая глаза. Под ногами — разбитая плитка. Где-то внутри здания зазвучала музыка — будто кто-то на втором этаже решил, что Radiohead подходит для живописи. Или для одиночества. Она затянулась снова, смахнула пепел. Почти развернулась. Уходи. Софи, эта чертова незнакомка в чьих глазах было слишком много понимания — что она знает? Что ей надо? Кларк не хотела быть ничьей драмой. Больше. Но... Пальцы постучали три раза — быстро, как будто она пыталась обмануть саму себя. Один, два, три. — Ты вернулась, — прозвучало из глубины комнаты

Софи жила в здании, которое раньше было то ли гаражом, то ли ангаром, а теперь стало чем-то средним между святилищем и сценой преступления. Огромные арочные окна, обнажённый бетон, облупленная охра на стенах, а внутри — как будто врезалась буря, но художественная. Картины были повсюду. Крупные полотна на полу, на стенах, облокоченные на мебель, стоящие в проходах. На одних — беспощадные мазки алого, на других — чёрно-белые силуэты, голые спины, крики, замерзшие на губах. Софи стояла спиной. В мужской рубашке, заляпанной белой и охристой краской. Она держала кисть в вытянутой руке, как сигарету. Волосы — небрежный узел на макушке. У ног пепельница и бутылка воды. На полу — что-то похожее на разбитую статуэтку. Или зеркало. — Я не обещала, — отозвалась Кларк, облокачиваясь на дверной косяк, словно оставляя себе возможность уйти. — Тем лучше. Я люблю тех, кто возвращается без обещаний. — Голос мягкий, будто пропущен сквозь фильтр сигаретного дыма. Софи не обернулась. Просто продолжила водить кистью по холсту. Каждый мазок — как вызов. Кларк сделала шаг внутрь. Дым от сигареты всё ещё струился вверх, к потолку, как будто и он хотел уйти. — Или ты просто любишь тех, кто ломается, — хмыкнула она. Софи улыбнулась краем губ, но не посмотрела. — А ты поломалась? — Нет. Я всегда была такой. Просто кто-то всё время пытался меня склеить. Софи обернулась. На её щеке — след от руки, в которой недавно была кисть. Бледный мазок титановой белила пересекал скулу, как случайный шрам. — Пей, — она протянула ей стакан. — Ты выдохлась до дна. Кларк взяла. Сделала глоток. Рука дрогнула, но не выронила. Её глаза скользнули по полотнам — хаос, боль, сны без нарратива. — Это ты? — Всё я, — кивнула Софи. — Даже если не я на них. Особенно тогда. Кларк подошла ближе. Один из холстов — женская фигура в воде, будто через искажение. Черты лица смазаны, как будто художник боялся их дорисовать. — Ты... не боишься выставлять это? — Я боюсь не рисовать. Всё остальное — постыдно, конечно. Но терпимо. Софи смотрела на неё, как на нечто странное и потенциально опасное. С изучающим удовольствием. — Ты вообще часто так сдыхаешь на пляже? Или это было только ради меня? Кларк усмехнулась, но с привкусом. — Я практикуюсь. Скоро открою шоу. — Назови его «Анатомия краха». — Или «Отъебись, я тону». — Блестяще. Видишь? У нас уже синергия. Софи прошла мимо неё, легко, как ветер, и села на низкий деревянный подиум, заляпанный акрилом. — Расскажи мне что-нибудь некрасивое. — Зачем? — Красивого в тебе и так достаточно. А вот грязь — вот это интересно. — Люди обычно прячут грязь. — Я копаюсь в ней. И вытаскиваю наружу. Кларк села напротив. Медленно. Почти демонстративно. — Я хотела умереть, когда усыпили мою лошадь. — Вот это уже ближе. Софи подалась вперёд, как хищница, что услышала хруст в кустах. — Что дальше? — Потом... я перестала хотеть что-либо. Даже умирать. Пауза. Софи смотрела на неё неотрывно. Словно прикасалась глазами. — Хочешь порисовать? — внезапно спросила она. Кларк подняла бровь. — Я не художница. — Тем лучше. Никто не родился способным выговориться словами. Она протянула ей холст. Небольшой, с заготовленным фоном. — Вот. Не надо думать. Только чувства. Дай им вылезти. Кларк взяла кисть. Покрутила в пальцах, как оружие. Она не знала, зачем согласилась. Но не могла уйти. Не сейчас. И мазок за мазком, она позволяла себе не быть правильной. Не быть девочкой Гриффин. Только дыхание, только боль, только этот чужой ангар, и она — сидящая на полу, с пятнами охры на запястьях. — Знаешь, ты мне нравишься, — вдруг сказала Софи. — Ты выглядишь как катастрофа. Но настоящая. — Как и ты. — Разумеется. Я всегда была честна в разрушении. Стук кистей. Лёгкий хрип от виниловой пластинки, играющей где-то в углу. Мир вновь стал терпимым. Прошло около часа, в комнате висела тишина, которая, на удивление, совершенно не напрягала. Наоборот, она казалась даже уютной и… успокаивающей. Кларк сидела на подоконнике, курила, пытаясь впитать в себя всё, что находится вокруг. Краски. Атмосферу. Софи стояла у холста, ни разу не обернувшись, продолжая свою работу, от которой она её отвлекла. Кларк затушила сигарету в ближайшей пепельнице. Там уже было штук восемь, все чуть надломлены. Словно их курили до боли в пальцах. Она обошла Софи, наконец — чтобы посмотреть на её лицо. Щека в краске, губы сухие. Ресницы тени от лампы делают длинными, будто нарисованными. — И что ты рисуешь? Софи отступила на шаг. На холсте — что-то расплывчатое, почти абстрактное: женская спина, обведённая неуверенной чёрной линией. В ней было что-то тревожное. Будто та фигура собиралась исчезнуть. — Пока ничего. Но ты уже мешаешь, — сказала Софи. — Значит, всё как обычно. — Кларк села на подоконник. — Ты всегда так драматична? — Разочарована? Софи пожала плечами. — Скорее... предвкушаю катастрофу. — А ты романтик. — Я честна. Это редкость. Особенно здесь, — она кивнула в сторону улицы, за грязное окно. Кларк посмотрела в ту же сторону. Ночь обволакивала город, как чёрное масло. Где-то вдалеке играла музыка. Она слышалась будто из подвала. Или изнутри. — И что, ты просто живёшь здесь? Одна? — Иногда с кем-то. Иногда одна. От этого вкус зависит. — А со мной? Софи, наконец, посмотрела на неё. Медленно. Глубоко. — С тобой, думаю, будет горько. Но очень чисто. Как крепкий ром на пустой желудок. Кларк усмехнулась. Пальцы сжались на коленях. — Я пришла, потому что не знала, куда ещё. Это не означает, что я твоя. Или вообще чья-то. — Ещё один плюс, — спокойно ответила Софи. — Меня интересуют только те, кто принадлежит себе. И могут отдать что-то добровольно. Тишина. В мастерской снова пахнет краской, потом дыханием. Потом ничем. — Я не умею быть «добровольно», — прошептала Кларк. — Я умею только «в отчаянии». Софи поставила кисть на край стола. Подошла ближе. Пальцы пахли скипидаром. — Тогда начнём с этого. Отчаяние — неплохая основа. В нём много истины. Они стояли близко. Почти касаясь. Кларк смотрела на неё, как на врага, которому всё же готова открыть ворота. Хоть на час. Хоть на ночь. — Я останусь, — сказала она. — Но, если ты ещё раз начнёшь говорить загадками, я выйду в окно. — Тогда я буду говорить телом, — тихо. Стук сердца. Один. Второй. И ночь медленно забирала их обеих.