Thorns and Crowns

Три месяца спустя.

Снег ложился на мир тонким, почти невесомым покрывалом — не бурей, не вьюгой, а мягко, будто кто-то невидимый на цыпочках проходился по лугам, манежам и крышам конюшен. Запах сосны и глинтвейна вплетался в воздух ещё в начале декабря, но теперь, за неделю до Рождества, даже стены казармы дышали праздничной усталостью. Лекса стояла на табуретке в углу гостиной, натягивая гирлянду на крюк под потолком, и уже в третий раз за десять минут царапалась об проволоку. Она прикусила губу, чтобы не выругаться. — Осторожнее, — раздался из-за её спины ленивый голос Ани. — Эти гирлянды в прошлом году чуть не убили меня. Они живые. В них вселился дух криворукого электрика. Лекса скосила глаза вниз. — Может, ты просто держала их не той стороной? — Угу. Я вообще теперь всё не с той стороны держу. Например, рулевое колесо. Она сидела на полу, окружённая коробками с игрушками и мишурой, с рождественским венком на голове. Она, похоже, в серьёз примеряла его как альтернативу шапке. — Сними это, ты похожа на елку в депрессии, — фыркнула Лекса, ловко перекидывая гирлянду на другой крюк. — Как скажешь, Снежная Королева. Хотя не могу не заметить: ты в этом году как-то подозрительно… лояльно относишься к украшениям. Лекса опустилась с табуретки и вытерла руки о тёмные штаны. — Я просто не хочу, чтобы ты взорвала дом из-за короткого замыкания. Вот и всё. — Ну-ну, — Аня прищурилась. — Ты даже повесила носки над камином. Признайся, ты веришь в Санту? — Нет, — коротко ответила Лекса, но уголки губ дрогнули. — Просто ты выглядишь как человек, который будет в шоке, если в Новый год не найдёт подарок под подушкой. — Потому что я, в отличие от вас всех тут, выросла в стране, где празднуют Нормальные Праздники. — Аня бросила в неё блестящую снежинку. — Новый год — это не просто салаты и ёлка, это… ощущение, что ты выжил. Что можно начать заново. Лекса поймала снежинку на лету и медленно опустила её на ладонь. Она смотрела на неё дольше, чем нужно. — У тебя осталась эта привычка — загадывать желания под бой курантов? — Осталась. Даже если приходится ставить видео с боем курантов на YouTube. — Аня встала, подошла к коробке и достала стеклянную игрушку — старую, с потёртым серебром. — Хочешь повесить эту? Лекса взяла игрушку аккуратно, как будто она могла разбиться от одного прикосновения. — Это любимая игрушка бабушки, мы каждый год вешали её на ёлку. Когда мы эмигрировали, я забрала её с собой, — пояснила Аня, чуть мягче. — Тогда ты повесь, — Лекса протянула ей её обратно. — Тебе виднее, где ей висеть. Они повесили её на центральной ветке ёлки. Минуту постояли молча. Из кухни тянуло ванилью и гвоздикой. Где-то на фоне играл джазовый кавер на Let it Snow, и даже Лекса, которая не выносила рождественских клише, почувствовала легкое умиротворение и не захотела выключать музыку. — Всё-таки ты немного изменилась, — вдруг сказала Аня, будто между делом. — Как будто перестала держать щит круглосуточно. Может, уже пора завести кота? — Я же не одна живу, — Лекса бросила на неё взгляд. — Ты бы его перекормила и приучила к сериалам про маньяков. — А ты — к самодисциплине и диетическому корму. Идеальный баланс, — Аня усмехнулась. — Но, если серьёзно… мне нравится видеть тебя такой. Чуть менее железной. Только не будь слишком нормальной — а то станет скучно. — Не волнуйся, — тихо сказала она, глядя в сторону ёлки. — Скучно точно не будет. Они с Аней закончили украшать дом ближе к девяти. Комнаты наполнились рассеянным светом гирлянд и чем-то почти детским — словно само время на мгновение замедлило бег. Лекса стояла у окна, наблюдая, как мерцают лампочки на ели во дворе. Аня ушла звонить родителям — на русском, с мягким акцентом, с интонацией, которую Лекса всегда узнаёт издалека: в ней было что-то особенное, неделимое, её. Дом стал тихим. Почти слишком. Лекса не любила тишину — точнее, не любила то, что приходило вместе с ней. Мысли. Ощущения. Пустоты между ними. Она вышла на террасу, прихватив с собой шерстяной шарф и чашку с чем-то горячим и терпким — чаем или, может, сидром, она не запомнила, что именно налила, просто хотелось тепла. Воздух обжигал лицо — не морозом, нет, он был как прикосновение снега к коже: тихий, влажный, невесомый. Над территорией клуба раскинулась ночь, плотная и беззвучная, нарушаемая только лёгким потрескиванием гирлянд и редким фырканьем лошадей издалека. Снег шёл хлопьями — крупными, ленивыми, такими, что не падают, а как будто кружатся в собственном ритме. Он ложился на ступени, перила, плечи Лексы, таял на её волосах. Она прислонилась к деревянной колонне, обмотав шарф повыше, и набрала номер. Гудки шли недолго. — Привет, — голос Эванджелины был тёплый, как будто только что выдохнутый в трубку, — я как раз смотрела на старые фотографии с турнира и вдруг подумала о тебе. Лекса усмехнулась, но вслух этого не сказала. — Интуиция? — Или лёгкая зависимость. Выбирай сама. — Мы только что закончили наряжать ёлку. Аня устроила маленькую революцию на тему «настоящий Новый год должен пахнуть мандаринами и выглядеть как советский мультик». Я устояла, но гирлянд стало вдвое больше, чем было. — Значит, у вас там почти католико-православный симбиоз, — Эванджелина мягко рассмеялась. — Я тоже сейчас в гостиной у родителей. Отец вяжет венки из еловых веток, мама пытается научить всех пить глинтвейн из хрустальных бокалов. Не спрашивай. Атмосфера «Версаль готовится к апокалипсису». Лекса прищурилась, глядя в окно снаружи: комната светилась мягким тёплым светом, гирлянды отражались в стекле, снежинки застывали на подоконнике, а внутренняя часть дома — украшенная, уютная, теплая — будто жила в другом измерении, где всё спокойно, безопасно и просто. — Наш дом выглядит как фото из рождественской подборки в Pinterest, — проговорила она вслух, почти неосознанно. На том конце была пауза. Потом: — Как жаль, что ты проживаешь этот романтичный момент одна. Лекса сжала пальцы на чашке, обратив взгляд в сторону оград, утонувших в белом. — Не уверена, что я создана для романтичных моментов, — сухо заметила она, но в её голосе впервые за долгое время скользнула не просто отстранённость, а лёгкая теплая грусть. — Возможно. Но они, похоже, всё равно тебя находят. — В голосе Эванджелины было что-то мягкое, почти невесомое, как сам снег. — Я надеюсь, когда я вернусь, мы успеем вместе прожить один из них. Или хотя бы — попытаться. Лекса прикусила внутреннюю сторону щеки. Она не знала, как правильно отвечать на такие вещи. Не потому, что не хотела. Просто… в ней слишком долго жила привычка к остроте, неуязвимости, сарказму. Но с Эванджелиной это становилось сложнее. — А у вас в Нью-Йорке тоже снег? — спросила она, меняя тему, но не прерывая теплоту. — Пошёл сегодня днём. Я гуляла в парке, пока пальцы не онемели. Подумала, как бы ты прокомментировала мои нелогичные осенние ботинки на каблуке. — Я бы, наверное, молча дала тебе термостельки. — Как заботливо. — Эванджелина усмехнулась, и Лекса услышала, как она делает глоток чего-то — скорее всего, красное вино. — Я скучаю по твоим молчаливым реакциям. Они всегда точнее слов. На мгновение повисла тишина. Уютная. Ненапряжённая. — Когда ты возвращаешься в Колорадо? — спросила Лекса тихо. — Скорее всего, в конце января. — Будешь готовиться к турниру? — И не только. — Пауза. — Я не хочу терять это... между нами. Даже если ты пока не готова к большему. Она не ответила сразу, но и не повесила трубку. Лекса смотрела в темноту. Снег ложился ей на плечи, оставляя холодные, будто живые точки — как метки. Она чувствовала, как от чашки уходит тепло, как пальцы начинают неметь, но почему-то не шевелилась. Слова Эванджелины — «я надеюсь, когда я вернусь, мы успеем вместе прожить один из них» — задели слишком точно. В них не было давления, и именно это сбивало с толку. Никто не подбирался так близко. Что, если она правда вернётся? Что, если это — не просто слова? Но сказать что-то означало бы признать, что она ждёт. А она не ждала. Она не имела права ждать. — Лекса?.. — голос Эванджелины вдруг стал почти неуверенным. Как будто она и сама пожалела, что сказала лишнего. — Я здесь, — ответила Лекса. Спокойно. Ровно. Но внутри, где-то глубоко, сердце билось громче, чем следовало бы, и отголоски надежды, которую она так долго гнала прочь, тихо начинали расползаться по ней. Снег продолжал сыпаться. И внутри — несмотря на всё сопротивление — что-то сдвинулось.

***

— Ты едешь, Лекс. И не спорь, — Аня поставила точку не словами, а взглядом. Таким, которому Лекса могла сопротивляться разве что ради принципа. А принципы сегодня были в отпуске. — У тебя сегодня выходной, иди прогуляйся, посмотри на что-то кроме конюшен и полей. — Это не похоже на тебя, — усмехнулась Лекса, стягивая перчатки. — Ты же обычно продавливаешь по три тренировки в день и говоришь, что "режим важнее эмоций". — Режим у тебя с мая. А эмоции… — Аня поджала губы и склонила голову. — С эмоциями у тебя вообще слабовато, если честно. Лекса закатила глаза, но неохотно кивнула. Так и оказалось — через час она уже вышла из машины в центре города, сдвигая капюшон и вдыхая холодный, пахнущий сахарной ватой, хвоей и морозным воздухом воздух. Декабрь окутывал улицы Колорадо точно иллюстрация из зимней сказки. Яркие витрины, гирлянды, музыка, запах имбирного печенья. Всё казалось немного наигранным, как будто город сам играл роль в каком-то фильме. Но, к удивлению, Лексы, ей это… нравилось. Немного. Она прошлась по улицам, прикупила пару книг в книжном, одну из них уже читала, но обложка была другой — этого хватило. Потом заглянула в лавку с новогодними открытками и выбрала несколько без чёткого адресата. Просто... потому что. К обеду она замёрзла — колени ломило от холода, пальцы онемели. Лекса свернула за угол и наугад зашла в небольшое кафе с тёплым светом и витриной, уставленной миниатюрными пирогами. Место оказалось почти пустым. Заказав чай с бергамотом и миндальное печенье, она устроилась у окна и раскрыла книгу. Внутри всё замедлилось. Гул улицы остался снаружи. Время снова перестало бежать — ровно до того момента, как в поле зрения возникла тень. — Простите… — сказала кто-то с чуть насмешливым, мягким голосом. — У вас найдётся минутка для небольшого интервью? Лекса не сразу отреагировала — слишком погружена в страницу. Когда же подняла глаза, то автоматически выдохнула, уже готовая отказать. Её брови нахмурились — и застыли. — Ты шутишь, — вырвалось прежде, чем она успела себя остановить. Эванджелина стояла напротив, облокотившись на спинку соседнего кресла. Волосы чуть растрепаны от ветра, щёки красные от мороза. Улыбка — до невозможного широкая. — Сюрприииз, — произнесла она, вытягивая слово, как будто репетировала этот момент. Лекса уставилась на неё, прищурившись. Одна часть её хотела снова уткнуться в книгу и сделать вид, что этого визита просто не существует. Вторая — уже слышала, как бьётся сердце в груди чуть быстрее обычного. — Я хотела всё это сделать по-другому, но потом увидела тебя в окне кафе. — Случайно? — Почти, — не моргнув, сказала Эванджелина. — Почти специально. Лекса покачала головой, откинулась на спинку стула и медленно сделала глоток чая. — Ты невозможна. — А ты выглядишь как типичная британка: книга и чай… — Эванджелина подалась вперёд, разглядывая чашку в её руках, — со вкусом... чопорности? Лекса закатила глаза, но позволила себе чуть заметную улыбку. — Бергамот. Лекса посмотрела в окно. Снег медленно опускался на улицу, покрывая тротуары тонким слоем белого. Люди с покупками, дети с карамельными тростями, собаки в нелепых свитерах — всё это будто принадлежало другому миру. Теплее, проще, без постоянной борьбы. — Тебе не надоело меня преследовать? — бросила она, не оборачиваясь. Эванджелина рассмеялась — негромко, как будто и сама знала, насколько это звучит абсурдно. — Преследовать? Не слишком ли громкое слово? Может, мне просто нравится случайно находить тебя в неожиданных местах. — Прекрасная способность. Учитывая, что я здесь меньше часа. — Может, я экстрасенс. Или просто очень скучала. Лекса наконец повернулась. В её взгляде не было злости — только лёгкое недоверие, словно она всё ещё проверяла: это не сон? — Ты всегда слишком театральна. — А ты всегда слишком серьёзна. Кто-то же должен балансировать. Эванджелина села рядом, кивая на чашку с чаем: — Я была уверена, что за два месяца одиночества ты начнёшь пить шоколад с маршмеллоу. — Это не одиночество, — отрезала Лекса, не слишком резко. — Нет? — Эванджелина приподняла бровь. — И с кем же ты делишь все эти… атмосферные моменты? С ёлкой? С конём? Пауза. На этот раз — тёплая. Лекса чуть заметно пожала плечами. — С тишиной. Она просто… даёт дышать. — А я — мешаю? — спросила Эванджелина чуть тише, уже без привычной улыбки. Лекса на секунду задумалась, прежде чем ответить. — Нет. Сейчас — нет. Пауза зависла между ними. Эванджелина смотрела внимательно, но не настаивала. В этот раз — действительно нет. — Может, в этот раз всё будет иначе, — сказала она, так спокойно, что почти неслышно. Лекса посмотрела на неё — долго, изучающе. Будто пыталась понять: насколько далеко можно подпустить человека, который уже был слишком близко. Эванджелина откинулась назад в кресле, сложила руки на груди и закатила глаза — нарочито, театрально, словно в ответ на обвинение в слишком громком смехе в библиотеке. — Ты ведёшь себя так, будто я — какой-то циклон. Разрушила тебе жизнь, а потом вернулась посмотреть, выросло ли что-нибудь из руин. Лекса приподняла бровь. — Не разрушила. Но ты определённо умеешь входить эффектно. И исчезать — тоже. — Хм. Наверное, потому что ты никогда не звала остаться. Лекса чуть опустила глаза. На секунду, две — не больше. Но Эванджелина заметила. Конечно, заметила. — Почему ты приехала сейчас? — спросила Лекса. Не резко, но прямо. Словно выстрел — точный, выверенный. Эванджелина склонила голову набок. Её губы скользнули в ленивую, почти дерзкую улыбку. — А ты правда не догадываешься? Я думала, ты умнее. — Я умна. Просто не люблю гадать. Особенно когда дело касается людей, которых не могу прочитать, — Лекса подалась вперёд, опершись локтями на стол. — Боже, какая ты скучная. — Эванджелина чуть покачала головой и подняла палец. — Подожди, не обижайся. Это комплимент. Скучные — это те, кто держат в себе вулкан. Я же… — она на секунду замолчала, наклонилась ближе, — я всегда была бесполезна в сдержанности. — Что, несомненно, доказывает твой внезапный приезд. — Я просто поняла, что не хочу проводить Рождество в Нью-Йорке, слушая, как моя мать жалуется на хореографа её собаки. Или как отец обсуждает, сколько стоит купить губернатора. — Она закатила глаза. — Я хотела… чего-то другого. — Горячего шоколада с маршмеллоу? — саркастично уточнила Лекса. — Возможно. — Эванджелина опустила голос. — Или тишины. Или… того, с кем рядом не нужно ничего доказывать. Лекса чуть наклонилась вперёд, глаза прищурены — но не как у охотника, скорее как у человека, который слишком долго держался, и теперь не знает, стоит ли опустить щит. — Ты ведь говорила, что вернёшься в январе. — Говорила. И, между прочим, я человек слова. Просто... я решила начать январь раньше. — Эванджелина усмехнулась. — Хотела прийти к тебе в манеж, эффектно, с кофе, может, с бантом. Но... случайно увидела тебя в этом кафе. Слишком уж ты была очаровательна — угрюмый взгляд, книжка, чай. Вся такая сосредоточенная. Я не удержалась. — Я это заметила. Ты буквально подошла как охотник к жертве. — А ты даже не сопротивлялась. — Эванджелина прищурилась. — Значит, ждала? Лекса качнула головой, но губы дрогнули в намёке на улыбку. — Может, просто была готова к неожиданностям. — Вот и отлично. Потому что я собираюсь остаться. До конца праздников. И да, — Эванджелина наклонилась ближе, — мне действительно важно провести Рождество… не в одиночестве. С теми, с кем… хочется быть. Глаза Лексы на мгновение затуманились. Она снова посмотрела в окно. Снег падал мягко и бесконечно, улицы мерцали рождественским светом, и этот момент вдруг стал странно хрупким. — Сколько уже раз ты делала всё по-своему? — тихо спросила она. — Всё. Всегда. Но, Лекса… — Эванджелина потянулась через стол и слегка коснулась её руки — не навязчиво, почти незаметно. — Иногда я делаю это, потому что не знаю, как иначе. Лекса не отдёрнулась. Только посмотрела на их почти соприкасающиеся пальцы, потом — ей в глаза. — Звучит, как начало плохой рождественской комедии. — Или хорошей. Всё зависит от того, как она закончится. Они замолчали. И в этой тишине, в кафе, наполненном ароматом выпечки, звоном посуды и приглушёнными голосами других людей, что-то между ними сдвинулось. Незаметно, но определённо. Что-то действительно начиналось.

***

Они ехали в сторону центра верховой подготовки, знакомой им обеим до мельчайших деталей, но теперь — как будто в новом свете. За окном проносились рождественские гирлянды и редкие припаркованные машины, а салон был напоён теплом печки и сдержанным дыханием Лексы. Музыка не играла — Лекса почти никогда не включала радио, особенно в такие вечера. Она вела машину легко, уверенно, как будто это был не просто навык, а часть её языка. Эванджелина сидела рядом, молча. С самого выхода из кафе между ними повисло то самое редкое, неуловимое молчание — не напряжённое и не неловкое, а будто бы плотное, тёплое. Они обе в нём уместились. — Интересно, — первой нарушила тишину Эванджелина. — Сколько ты можешь молчать, пока не лопнешь? Лекса не повернула головы, но в уголке её губ мелькнула тень улыбки. — Пока не заговорят другие. — Например? — Август. Или время. — Глубоко, — протянула Эванджелина. — Слишком поэтично для девушки, которая не включает музыку в машине. — Я не хочу, чтобы кто-то диктовал, о чём мне думать. — А я думала, ты просто не любишь Рождество. — Это не совсем так, — ответила Лекса после паузы. — Я не люблю… искусственность вокруг него. — Но ты повела меня на рождественский рынок. — Я повела себя на прогулку. Ты просто оказалась рядом. Эванджелина рассмеялась — коротко, низко, почти с удивлением. Потом посмотрела на Лексу, её профиль, подсвеченный уличными фонарями, и не отвела взгляда. — Ты могла бы иногда делать вид, что нуждаешься в ком-то. — Я не нуждаюсь в спектаклях, — спокойно ответила Лекса. — А в ком — это уже не ко мне вопрос. Она повернула на гравийную дорожку, ведущую к тренировочному центру. В окнах административного здания ещё горел свет, но вокруг уже было тихо: день закончился, вечер уронил свои занавеси. Когда они подъехали к отелю, где остановилась Эванджелина, Лекса выключила двигатель, но не заглушила фары. Эванджелина начала расстёгивать ремень, собираясь выйти. Дверь уже приоткрылась, и холодный воздух скользнул внутрь. — Подожди, — сказала Лекса. Эванджелина остановилась, вопросительно обернувшись. Лекса смотрела вперёд, на здание, потом медленно повернулась к ней. — Не иди пока. Пойдём со мной. — Куда? — В конюшню. Эванджелина прищурилась, вглядываясь в лицо Лексы, будто ища подвох. — Ты серьёзно? — Я же сказала. Пойдём. — Ты ведь терпеть не можешь, когда кто-то там просто… шатается. — Я знаю, — коротко кивнула Лекса. — Но сейчас — не кто-то. Некоторое время Эванджелина просто молчала. Потом тихо захлопнула дверцу, вернула ремень на место и устроилась обратно в кресле, словно не уезжала вовсе. — Я знала, что Рождество с тобой будет особенным. — Ты ещё не видела Августа в ночном режиме, — бросила Лекса сдержанно, но в голосе уже проступила ирония. Она включила заднюю передачу и развернулась, направляя машину к боковому проезду за тренировочными зданиями. С каждой секундой напряжение между ними менялось. Оно больше не резонировало острыми краями — наоборот, было похоже на притяжение, которое никто не торопится называть вслух. Просто пульсация рядом, тёплая, осторожная. — Ты всегда знала, когда человек — не кто-то? — спросила Эванджелина вдруг. Лекса чуть заметно кивнула, не глядя. — А ты всегда знала, как сделать себя кем-то? — Для тебя? — уточнила Эванджелина. — Для кого угодно. — Только не для тебя, — прошептала она, но Лекса уже останавливалась у парковки у бокового входа. Лёгкий свет падал из верхнего окна административного корпуса. Чуть дальше, в полутьме, угадывались очертания конюшенного комплекса — светлые окна, одинокий фонарь, снег, хрустящий под колёсами. Они вышли почти одновременно. Хлопнула одна дверь, затем вторая. Воздух был морозным, свежим, пахнущим деревом и соломой. Лекса шагнула первой, не оглядываясь, но Эванджелина пошла за ней без колебаний. Когда они вошли в здание, их сразу окутало тепло — не только физическое. Лошади спали или дремали в стойлах, где-то было слышно, как хрустит под зубами сено, как фыркают ноздри. Свет был тусклым, рассеянным, словно в театре перед началом спектакля. Лекса шла по проходу медленно, почти медитативно. Она не говорила ничего — просто проводила пальцами по деревянным перегородкам, как будто касалась привычного и любимого. В какой-то момент она остановилась и жестом подозвала Эванджелину. — Он не кусается, — сказала она. — Это точно? — Эванджелина подошла, и перед ней из стойла высунулась знакомая морда чёрного жеребца. Он не фыркнул. Он просто смотрел, спокойно, почти изучающе. — Это – Август. Он не всех принимает. Но тебя — вроде как…да. — Завидую ему, — мягко ответила Эванджелина. Лекса чуть приподняла брови. — Он живёт проще, чем ты думаешь. — Может, и тебе начать. — Она подошла ближе, протянула руку и осторожно коснулась бархатного носа Августа. Тот замер, затем фыркнул — будто в знак согласия. — Ты впервые впускаешь меня сюда, — сказала она тихо. — Не как случайную гостью. Как будто… Лекса посмотрела на неё, взгляд чуть ниже обычного, не напряжённый, но всё ещё осторожный. — Как будто я больше не боюсь, — прошептала она.