Thorns and Crowns

Приём в Виндзорском замке.

Замок Виндзор сиял. На фоне багряного заката, замок возвышался, как воспоминание о старой империи — неподвластной временем. Высокие арочные окна горели отражением вечерних огней, а позолоченные гербы над входом блестели, будто напоминая: сюда входят только те, кто давно забыл, что такое страх. Внутри — мир из эпохи, которую давно хоронили в книгах. Антикварные зеркала отражали мерцание сотен свечей в хрустальных канделябрах. Сводчатые потолки терялись в вышине, украшенные лепниной и барельефами королевских охот. От натёртого до зеркального блеска мраморного пола отражались шпильки, лакированные туфли и безупречные до сантиметра фалды фраков. В боковых галереях, словно вторя великолепию, звучал струнный квартет — Вивальди, «Зима», Allegro non molto. Зал дрожал от холода и лжи. Они входили парами — старинные дома с гербами, современная аристократия в белых перчатках, судьи в орденских цепях, влиятельные инвесторы в безупречных фраках. Представители королевской семьи, словно тени истории, мерно кивали из ложи на втором уровне. Меценаты, олимпийские кураторы, тренеры, богатейшие владельцы конных ферм Британии и континента — все были здесь. Белые галстуки и блестящие запонки, тёмные смокинги и длинные закрытые платья — по этикету начала века, но с хищным блеском современности. На шеях — бриллианты и фамильные сапфиры, на запястьях — часы дороже некоторых поместий. И всё же, под шелестом дорогих тканей, под улыбками вежливости — скрежет зубов. Воздух звенел от сдержанного напряжения. Здесь каждое слово могло быть подслушано, каждое движение — интерпретировано. Здесь заключали сделки, ломали карьеры и возводили коронованных героев на пьедестал. Здесь ждали ошибки. А значит — никто не смел дышать слишком свободно. Гриффины прибыли первыми. Машина остановилась у входа под белым навесом с золотым гербом. Дверцу открыл придворный служитель в строгом костюме с гербовыми пуговицами, и первой из автомобиля вышла Эбигейл. Плавный силуэт платья цвета пепельной розы окутывал её фигуру, словно дым, стекающий по каменным ступеням. Осанка ровная, шаг уверенный: леди Гриффин была женщиной, умеющей держать лицо даже в горящих зданиях. Рядом с ней — сэр Томас, в строгом тёмно-синем фраке, с орденской булавкой на лацкане и утомлённым выражением человека, давно переставшего быть впечатлённым величием таких залов. Он кивнул кому-то в толпе и повёл супругу внутрь, к очередному раунду дипломатических реверансов. А следом вышла Кларк. В этом свете — как из другого мира. Платье из белоснежного атласа с тончайшим серебристым отливом струилось вниз, словно свет сам принял форму ткани. Переливчатая вышивка — почти незаметная, но стоило шагнуть ближе к хрустальной люстре, и она вспыхивала, будто оживала от взгляда. Фамильные бриллианты обрамляли её шею — холодный огонь на фарфоровой коже. Она держала спину прямо, плечи расправлены, подбородок высоко. Но пальцы на клатче выдавали напряжение — слегка сжаты, как струна. Она чувствовала, как на неё смотрят. И как чья-то тень среди гостей только приближается. Ашборны появились почти одновременно. Выходя из машины, Лекса словно вырастала из мрака кожаных кресел — фигура в классическом чёрном, с матовой фактурой, подчёркивающей резкость линий. Её платье было сдержанным, почти военным по крою — никаких излишеств, только чёткость. И тем оно было опаснее. Рядом — её отец, суровый как штамп, мать — словно ледяная гравюра. Они шли как боевое построение: трое, шаг в шаг, ни одного взгляда в сторону. Но у Лексы — всё было в глазах. Она не смотрела на зал. Не искала взглядов знакомых. Её глаза пересекали толпу, отсекая силуэты, пока не нашли ту, которую искали. Кларк. Она стала ещё красивее, ещё дальше. Лекса задержалась на мгновение. Ресницы дрогнули. И снова — маска. Всё по протоколу. Синклеры прибыли последними — как всегда, чтобы все уже ждали. Их появление было спектаклем. Леди Синклер шествовала вперёд с выражением благосклонного презрения. Её муж, был при ней — но не с ней. Его роль давно была сводной, почти декоративной. Он и не пытался скрыть скуку. Рядом — Каллум. Он выглядел достойно, безупречно — но в его взгляде сквозила настороженность. Он словно уже знал, что нужно быть начеку. Ему не нравились такие вечера, не нравилась их постановочность, и особенно — не нравилось, как рядом с ним расцветает его сестра. Арабелла была великолепна. И она это прекрасно знала. Платье из тёмно-синего бархата, облегающее, с высоким воротом и длинными рукавами, как у викторианской статуэтки. Оно подчёркивало её хрупкость, делало её почти призрачной, но не теряющей силы. Она позировала перед вспышками фотоаппаратов, как будто этот вечер – только её. На губах — улыбка, лёгкая, опасная. Взгляд — скользящий, как у охотника, перед тем как выбрать цель. Она смотрела на Кларк. На Лексу. Каллум почувствовал, как в его животе сжалось что-то тяжёлое. Он присмотрит за сестрой. Он всегда присматривал. Но сможет ли он остановить её, когда она начнёт? Игра началась. Зал медленно наполнялся — свет рассеивался по витражам, отражался в стеклянных дверях, дробился на хрустале бокалов. Разговоры шептались, улыбки рассыпались, но в центре зала время будто остановилось. Кларк повернулась. Она не искала её взглядом — но нашла. Лекса стояла у мраморной колонны, в окружении родителей, будто бронзовой ограды. Ни шагом, ни жестом она не выдала себя — только глаза. Глаза, в которых не было щита. И Кларк застыла. Всё её тело будто инстинктивно выпрямилось: спина прямая, подбородок чуть выше, но пальцы на атласной сумочке дрогнули. Она не могла отвести взгляд. Ни одна из них не сделала движения. Ни кивка. Ни улыбки. Ни тени приветствия. Но в этом взгляде — было слишком много. Прошлое. Гордость. Боль. Память. Лекса не отводила взгляда. Веки дрогнули — и всё. — Александра. — Голос её матери был едва слышным, но острым, как кончик шпильки. Он не требовал объяснений. Только подчёркивал границы. Лекса чуть повернула голову в её сторону. Молча. Рядом отец поджал губы. Он видел. Они все видели. А за ними — зал, полный глаз. И эти глаза — смотрели. На Гриффин. На наследницу Ашборн. И на то, что висело в воздухе, как тонкий запах озона до удара молнии. Лекса не двинулась с места. Но в груди — что-то давило, почти физически. Невыносимо знакомо. Подойди. Просто подойди. Но она не могла. Пальцы, скрытые в перчатке, сжались — едва заметно. Только она сама знала, сколько в этом напряжения. Сколько сдержанности в том, чтобы остаться стоять. Ты больше не имеешь на это права. Ты отрезала себе путь. Ты выбрала. И ты будешь держаться — как Ашборн. Взгляд Кларк скользнул чуть в сторону. Её подбородок дрогнул. И этого было достаточно, чтобы в груди у Лексы осталась только пустота. Она выпрямилась ещё чуть сильнее. И снова стала маской.

***

Галерея тонула в полумраке, освещённая лишь отражённым светом от витражей и хрустальных люстр. За окнами простирался зимний сад, укутанный в тени. Лекса стояла у колонны, выпрямив спину, будто всё ещё была под взглядом сотен гостей, хотя вокруг давно не было никого. Только холодный воздух и шелест тонкой ткани, когда она чуть сжала ладони. — Сбежала? — Голос за спиной был мягким, с почти ленивой интонацией. Но за этой мягкостью плескался яд. — Как мило. Всё ещё боишься собственного отражения? Лекса обернулась. Арабелла Синклер появилась из темноты, словно тень. Шлейф её тёмно-синего бархатного платья скользил по полу, как вода. Она остановилась в двух шагах, не нарушая дистанции, но проникая в пространство Лексы без приглашения. — Я просто вышла на воздух, — ровно сказала Лекса. — Конечно, — кивнула Арабелла. — Так же, как ты просто избегаешь определённых фамилий в списках, и просто забыла, с кем не стоит садиться за один стол. Лекса медленно вдохнула. Не поворачиваясь, она перевела взгляд в окно. — Ты тратишь слишком много времени, следя за тем, что я делаю. — Просто обеспокоена. — Голос стал чуть ниже, обволакивающим. — Знаешь, многие считают, что ты — будущее этой сборной. Символ. Пример. Но символы не могут позволить себе... грязных связей. — Осторожнее, Арабелла, — прошептала Лекса. — Иногда грязь липнет к тем, кто её разбрасывает. Синклер хмыкнула. — Я просто напоминаю. Олимпиада — не про дружбу, не про слабость. А про вес наших контрактов и решений. Ты не из тех, кто может позволить себе ошибиться. Лекса резко повернулась к ней. На лице — всё то же выражение безупречной вежливости. Но в глазах… в глазах вспыхнуло что-то, чего Арабелла никогда не видела. Тихая, сдержанная ярость. — Если ты считаешь, что можешь диктовать мне, что мне делать, ты меньше меня понимаешь, чем я думала. На мгновение — тишина. — Я не диктую тебе, ни в коем случае. Можешь считать, что это…забота.  — Улыбка Арабеллы дрогнула. — Забота о наших договорённостях. Это попало в цель. Лекса выпрямилась становясь ещё выше, словно панцирь сомкнулся вокруг. Медленно, почти церемониально, она разжала пальцы — до этого сжатые в кулак — и снова сжала. Контроль. Она шагнула мимо Арабеллы, не касаясь, не оглядываясь. — Следи за собой, Синклер. Пока ещё не поздно. А когда скрылась в глубине галереи, Арабелла осталась одна. Но на лице у неё — уже не было усмешки.

***

Гул приёмного зала чуть стих: часть гостей уже разбрелась по смежным галереям, кто-то ушёл в оранжерею, кто-то обсуждал грядущие старты. В холле, украшенном гербами и архивными портретами чемпионов, царило напряжённое ожидание. Всё выглядело чинно, по-королевски строго, но под этой внешней гладью клубилась привычная аристократическая игра влияний. Арабелла двигалась по залу с идеальной грацией. Бархат её платья почти не шуршал, шпильки не издавали ни звука. Она остановилась у высокого мужчины в строгом костюме с золотой эмблемой Федерации на лацкане. — Господин Фримонт, — голос Арабеллы был ровным, почти ласковым. — Я хотела поблагодарить за то, что вы сегодня с нами. И, конечно, — она чуть наклонила голову, — за вашу бесценную работу в судейской комиссии. Это всегда так... утешающе, когда соревнования оцениваются объективно. Мужчина слегка улыбнулся, вежливо кивнув, но в его взгляде мелькнула настороженность. — Благодарю, мисс Синклер. Мы стараемся быть беспристрастными. — Конечно, — согласилась она, всё ещё с этой почти ангельской интонацией. — Особенно когда речь идёт о дебютантах, которые, быть может, не совсем... соответствуют ожиданиям традиционного круга. Или не знают, какова цена вежливости, репутации и.. происхождения. Кларк стояла чуть поодаль, но уловила это движение — поворот головы, позу Арабеллы, жест рукой. Что-то кольнуло. Предчувствие. Она сделала полшага, как будто собиралась подойти. Арабелла будто бы невзначай коснулась лацкана судьи, как бы поправляя. Как бы по-дружески. Как бы невинно. В этот момент к ним быстро подошёл Каллум. Рука в кармане, лицо спокойное, но в глазах — предупреждение. — Прошу прощения, сэр, — вежливо перебил он, вставая между сестрой и судьёй. — Мама просила вас подойти в зимнюю галерею. Кажется, вопрос о графике субботнего заезда. Очень важный. Фримонт немного удивлён, но кивает. — Конечно. Благодарю, юноша. Он уходит, и на секунду в зале снова воцаряется тишина. Арабелла поворачивается к брату. — Ты меня отвлекаешь. — Я тебя спасаю, — спокойно отвечает Каллум. — От самоуверенности и идиотизма. Она вскидывает бровь. — Я просто напомнила о правилах. — Ты собиралась подставить Кларк. Или Лексу. А может, обеих. — Его голос всё ещё спокоен, но челюсть напряжена. — И я этого не позволю. Не на наших глазах. Не в этом сезоне. Арабелла пристально смотрит на него, будто пытаясь понять — с кем он. Но Каллум уже отвернулся, устремившись в сторону другого круга гостей. Кларк видит это. Видит всё. И хотя слов не слышит, в её взгляде появляется тень беспокойства. Но и надежда.

***

Кларк стояла у колонны в боковой галерее, в руке — бокал с лимонадом, почти тёплым. Она сдержанно наблюдала за гостями, как будто искала, за кого зацепиться взглядом — но все лица сливались в один бесконечный портрет праздной породы. — Леди Гриффин, как неожиданно вас здесь встретить. Низкий голос прозвучал почти за спиной. Кларк обернулась. Перед ней стоял Элиас Файрфокс. Осанка, улыбка, тон — всё в нём было выверено, как в недавней статье о «новом поколении британской элиты». Он чуть склонил голову, будто они давно знакомы. — Не думал, что подобные вечера в твоём вкусе. Кларк чуть приподняла бровь, сдерживая раздражение: — Мы с Вами не знакомы. Откуда такие выводы? — Ты просто не похожа на тех, кто с детства репетирует поклоны герцогиням. — А ты похож. Элиас рассмеялся — коротко, без настоящего веселья. — Пожалуй, да. Мне всегда говорили, что у меня талант к.. правильному впечатлению. Он сделал полшага ближе, будто проверяя её реакцию. Кларк не отступила, но в лице промелькнула лёгкая тень желания как можно быстрее закончить разговор. — Интересно, ты так со всеми начинаешь беседу? Или только с теми, кто не смеётся на твоих приёмах? Он не успел ответить. — Полагаю, у тебя уже есть партнёр на этот вечер? — прозвучал спокойный, прохладный голос. Имоджен Роу вышла из-за колонны, словно была там всё это время. Платье цвета алого заката, уверенный шаг, тонкие запястья, спокойно сложенные перед собой. Кларк повернулась в сторону голоса. Не может быть! — Роу, — кивнул Элиас, отступая ровно на шаг. — Очевидно, я — третий лишний. — Как всегда, с поразительным чутьём. Кларк позволила себе улыбнуться — впервые за вечер. — Имми, ты как телепорт. — Я просто знаю, когда входить. Имоджен посмотрела на неё с лёгкой улыбкой, потом снова на Элиаса: — Надеюсь, ты не шокировал Кларк своим списком титулов. У тебя ведь он с собой? Ламинированный? Элиас усмехнулся — напряжённо, но без обиды. Поклонился формально и, чуть приподняв бровь, удалился, оставив их вдвоём. Кларк выдохнула. — Спасибо. Я серьёзно. Он был... странный. — Он был Файрфокс. Это диагноз, не характеристика. — Ты правда здесь, — тихо сказала Кларк, не веря глазам. — Я думала, ты в Женеве. — Я и была. Но когда услышала, что Гриффин собственной персоной появится на званом вечере в Виндзоре, поняла — это исторический момент. Кларк усмехнулась, чуть склонив голову: — Ты по-прежнему драматична. — А ты по-прежнему ужасно не умеешь держать лицо, когда рядом тот, кто тебе нравится. Кларк замерла. — Что? — О, прошу тебя. Я наблюдала за тобой последние полчаса. Сначала — взгляд в зал. Потом — в бокал. Потом снова взгляд в зал. Скучающая британская аристократия так себя не ведёт. Кларк закатила глаза, но уголки губ всё же дрогнули. — Ладно. Это... Лекса. Ашборн. Имоджен присвистнула. — Да неужели. Неожиданный поворот. — Мы знакомы давно. Раньше... были близки. Сейчас не совсем понятно, где мы. Имоджен внимательно посмотрела на неё: — Близки? Это в духе «ты мне нравишься, но я разрушу всё, что между нами» — или «у нас были поцелуи, но мы никогда об этом не говорим»? Кларк хмыкнула: — Скорее второе. С осложнениями. — Обожаю осложнения. Они такие... драматичные. Пауза. Имоджен чуть склонила голову, взгляд стал серьёзным: — Она на тебя смотрит. Ты ведь знаешь, да? Не прямо. Так, как будто боится, что кто-то заметит. Но не может не смотреть. Кларк почувствовала, как под кожей зашевелилось что-то уязвимое и трепетное. Она молча кивнула. — Я заметила это когда вошла. — Имоджен продолжила. — Потом, конечно, отвлеклась на Файрфокса и его золотую улыбку, но взгляд Ашборн — он был явнее всего. — Ты специально пришла, чтобы дестабилизировать всю мою психику? — Нет, я пришла за тарталетками с икрой и драмой. Но если по пути удастся вернуть тебе чуть-чуть почвы под ногами — считай, миссия выполнена. Кларк рассмеялась — не громко, но по-настоящему. — Чёрт, Имми... Я скучала. — А я за тобой следила. Через прессу и твою маму. Кларк от удивления приподняла брови. — Следила за мной? — Конечно, я должна быть в курсе событий. Хотя бы частично. Они замолчали, стоя рядом у колонны. Имоджен чуть наклонилась к ней и прошептала: — Пойдём найдём угол, где нас никто не будет донимать. Я расскажу, почему я сбежала из Женевы, а ты — как умудрилась влюбиться в ту, кто умеет смотреть, будто режет. Кларк медленно кивнула. — Сделка. Но сначала — тарталетки. Я слышала, ты ради них приехала. Имоджен улыбнулась. — Всегда знала, что ты умеешь слушать. Они двинулись вглубь галереи, и на короткое мгновение Кларк почувствовала себя в безопасности.