шрамы, которые никто не видит.

Чюпеп неподвижно уставился в расплывчатый мир за стеклом. За окном медленно сгущались сумерки, сливая дома и деревья в единую темную массу. Внутри же бушевала своя, невидимая буря. Он снова и снова прокручивал в памяти тот разговор, эти доверчивые, необдуманные слова, которые вырвались наружу и попали не в те уши. Ощущение было знакомым и оттого еще более горьким–острое жало сожаления, предательская пустота в груди. Он знал, что совершил ошибку, открыв сокровенную часть своей души тому, кто не смог или не захотел ее принять. Эта ошибка стоила ему душевного покоя. Теперь внутри снова поднималась знакомая муть. Тревога заполняла каждую клеточку, не давая передышки. Стекло отражало его бледное, уставшее лицо. Альбинос чувствовал, как по телу разливается тяжесть, а в горле встает комок. Спокойствие было обманчивым и хрупким, а теперь его снова не было. Тишина между ними была густой и тягучей, почти осязаемой. Она давила на уши, как подводная глубина. Чюпеп не слышал ничего, кроме собственного учащенного дыхания и навязчивого гула тревоги в голове. Он почти не дышал, застыв в своей коконе из стыда и сожаления. Как теперь вернуть все назад? Прошло несколько долгих минут, прежде чем Чюпеп почувствовал, как комок в горле немного сдвинулся, давая возможность издать звук. Его собственный голос прозвучал хрипло и глухо, будто пришедший из очень далека. — Я снова все испортил. Я сделал ошибку. Это была не просьба о утешении, а констатация горького факта, выдохнутого в холодное стекло. О́н не стал спорить, не бросился с пустыми заверениями. Его ответ был таким же тихим и весомым, как и само признание. Всего три слова, но они прозвучали как якорь, брошенный в бушующее море его мыслей. — Я знаю, Чюпеп. — ответил О́н. И в этих словах не было согласия с его самообвинением. В них было понимание. Понимание глубины его боли, его сожаления. Это было признание того, что боль реальна, и что он не один с ней останется. Чюпеп закрыл глаза, ощущая, как по спине растекается слабая волна облегчения. Она не смыла тревогу и не забрала стыд, но она пробила брешь в стене его одиночества. Кто-то видел его бурю. Кто-то стоял в ее эпицентре и не уходил. И пока этот кто-то был рядом, хрупкое спокойствие, возможно, имело шанс когда-нибудь вернуться.