Заметки о красивых мужчинах Клуба Романтики

— Почему бы вместо лишней болтовни не… — ты прикусываешь уголок нижней губы, буквально облизывая взглядом идеальное, словно высеченное из слоновой кости, тело Ливия. Он хитро щурится, качая головой, и лишь крепче прижимает к себе несчастный клочок ткани, которым сейчас прикрыто только одно. И тебе как никогда хочется пресечь все попытки юноши уйти от ответственности [раз поцелуи были, значит и остальное должно быть, ну а чего]. — Милая моя, ты решила меня окончательно раздеть? — он смеется, поигрывая бровями. — И не только, — обиженно дуешь губы, — а ты решил подразнить меня таким… видом. — И не подумал бы, милая госпожа. Это произошло случайно. — Ах случайно, — не даешь Ливию среагировать должным образом, дергая ткань на себя. Вы сталкиваетесь телами, и он довольно улыбается. — Я знал, что ты попытаешься это сделать. Тщетные попытки возни с тканью, которой Ливий так пытался сберечь свою честь [и достоинство, весьма приличное достоинство], не дают приблизиться к желаемому результату. Ты лишь спотыкаешься, но испугаться не успеваешь, тут же оказываясь в его руках. Ткань оказывается на полу. — Кажется, теперь между нами ничего нет, — осторожно проговариваешь ты, опуская взгляд, чтобы разглядеть хоть что-то. Но Ливий так крепко сжимает в своих объятиях, что между вами нет и сантиметра свободного пространства. — А ты этого и добивалась, — его мягкая улыбка сводит с ума, заставляя сердце биться чаще. Жар от его прикосновений обещает растопить все преграды на своем пути; забыться в надежных руках. Во всем мире будто бы нет более постоянной величины, чем этот лекарь. Не даст оступиться, ходи ты даже по самому острому лезвию; не выдаст в беспощадные руки злого рока и судьбы, которая в миг может лишить собственной милости. Рухнут замки, утекут бурные реки, ниспадут пустыни, но только он останется прежним. Не станет лукавить, отталкивать — протянет руку и вытащит даже из самого зыбкого будущего. — Ливий… Твои ресницы дрожат, и он неловко касается нижнего века, будто что-то смахивая — затаив дыхание, любуешься его взглядом. Никто, только Ливий может смотреть так. Пеллийский озаряет светом любой сумрак; стоит только улыбнуться, ласково позвать. Ты знаешь, что не смогла бы взять за руку другого. Доверить свою самую сокровенную и мучительную тайну. Даже помыслить о том, как все могло бы сложиться, если бы не… Тело вздрагивает от внезапного осознания одной простой вещи — с Ливием на душе спокойно. Не нужно убегать от себя. И он будто читает все по твоим глазам — мягко проводит пальцем по нижней губе, заставляя смущенно порозоветь. Если даже захочешь оттолкнуть лекаря, не сможешь. Не посмеешь. Ты тянешься к Ливию, как к солнцу; божеству, от которого надеешься получить силу и благословение. Не яд терпкий, а живительный нектар. Его тонкие пальцы путаются в твоих волосах; прикрываешь глаза, позволяя робким прикосновениям идти своим чередом. Ливий оставляет влажный след от поцелуя на нежной коже около ключиц. Кажется, что сильнее возжелать его попросту невозможно, но ты сгораешь, как фитилек. Плавишься, как свеча. Ваши губы встречаются, и ты не даешь ему больше отстраниться. Сцепляя пальцы в замок за шеей лекаря, вжимаешься в его тело; и не можешь подавить томного вздоха, стоит Ливию коснуться обнаженного живота. Его руки ласково чертят иероглифы, покрывая божественным провидением каждый сантиметр кожи. Тянешь его за собой в сторону кровати и, прежде, чем опуститься на нее, оглаживаешь подтянутое тело лекаря ладонями. Ливий внимательно следит за каждым движением и неосознанно наклоняется вперед, когда ты откидываешься назад, вжимаясь лопатками в прохладное покрывало. Ни доли стеснения в его медовых глазах — юноша идет на поводу у нехитрой игры. Ты не наступаешь, лишь приглашаешь; мягко подталкиваешь к тому, что рано или поздно должно случиться. И ждать более становится почти что невыносимо. Пеллийский замечает твой взгляд, направленный ниже пояса и тихо усмехается. — Любуешься, госпожа? Да еще и так бесстыдно. — Отчего же не любоваться. Твое тело создано поцелуем богов, не иначе. Ни одного изъяна, ни одного… — ты прикусываешь губу, встречаясь с его ласковым взглядом. — Оно создано для тебя, — Ливий опускается коленом на кровать, — мои губы созданы для того, чтобы целовать тебя, госпожа. Твою улыбку, твои слезы. Твои разочарования и обиды. Смех и радость. Покрыть каждый сантиметр тебя любовью. Его проникновенный голос заставляет расслабиться еще больше, а потому легкого прикосновения ко внутренней стороне бедра ты будто не ощущаешь. Ливий не торопится вжать в кровать столь желанную, столь важную. Бесценную маленькую госпожу, от которой проблем неисчислимое количество. От которой голова кругом, а желание идти наперекор судьбы превалирует над разумом. Тянешься за поцелуем, и лекарь больше не терзает душу неопределённостью. Ливий разводит твои ноги в стороны, касаясь пальцами легкой ткани, которая сейчас кажется самой ненужной вещью. Чуть приподнимаешь поясницу, чтобы помочь ему избавиться от одеяния — собственная нагота отчего-то сейчас не кажется какой-то постыдной. Ты ее не замечаешь, утопая в чистых, как прибрежный песок, глазах лекаря. Жажда не мучает, она исцеляет — дает волшебному глотку исправить абсолютно все. Ливий едва ощутимо вжимает тебя в покрывало, одаривая поцелуями щеки, подбородок, тонкую шею; спускаясь еще ниже, чтобы в очередной раз прочертить на бедрах простое «люблю». Самое целебное и волшебное слово. — Ливий… — он не дает тебе закончить это признание, лишь заглушает поцелуем громкий стон, чуть не сорвавшийся с губ. Пальцы лекаря чуть надавливают на самое чувствительное место, вызывая бурю эмоций. Прогибаясь в спине, ты хрипло дышишь, цепляясь за крепкую спину юноши, но стараясь не оцарапать ногтями. — Госпожа, милая моя госпожа, — Ливий тщетно пытается с собой совладеть; но на его волнение ты отвечаешь легким поцелуем в плечо, — я… — Я умею читать тебя, Ливий, безо всякий слов, — произносишь в ответ, прижимаясь к юноше еще сильнее, — я твоя. Эти простые слова оказываются самыми важными — самыми сильными. Пеллийский знает, что на край света пойдет за тобой; сам усмирит Сета, если потребуется. Склонит голову, покорится. Но только тебе. Он входит осторожно, давая время привыкнуть — не отрывая взгляда от лица той, кто милее жизни на этом свете. Ловит каждую морщинку, вздох, прерывистое дыхание. Глушит боль поцелуями, нежными прикосновениями; и начинает двигаться только, когда ты сама отвечаешь на эту ласку. Неловко пытаешься попасть в такт, вжимаясь в него него бедрами. Твои пальцы путаются в шелковистых волосах лекарях — толчки становятся глубже, а поцелуи наоборот неспешнее. — На край света за тобой пойду, — шепчет Ливий, касаясь губами солнечного сплетения, — не смогу иначе.