мальчишке, который слишком любит шутки

он занимал свои руки делом, потому что если бы он не делал этого, если бы он позволил им остановиться, позволил тишине размотаться вокруг него, как уроненная нитка, он бы наблюдал, как форма той шутки перестраивается в форму признания, которое он не мог бы забрать обратно. фрэнк научился, трудным путем, как складывать горе в рутину. он научился сжимать челюсть в нужный такт, смеяться когда смеются камеры, играть достаточно громко, чтобы толпа заглушала маленькие, опасные вещи которые он хотел сказать. он выучил лица: сценическое-лицо, пьяное-лицо, шутливое-лицо. джерард носил их так же как он носил подводку для глаз, как некие доспехи что сверкали под огнями. когда они впервые встретились ни у чего из этого не было прикрепленной пиар команды. это было сыро и нелепо и реально. они учили друг друга как кричать в микрофон не ломаясь, как заставлять людей слушать, как заставлять людей чувствовать. фрэнк думал это было взаимно. он думал они были двумя горящими вещами которые создавали большее пламя когда соприкасались. джерард сделал привычкой превращать всё что горит в панчлайн. "фрэнк, детка, мы сегодня тааакие эмо," говорил он с ухмылкой, которая всегда дергала что-то в груди фрэнка. он запрокидывал голову и смеялся, и комната смеялась с ним. камеры любили это, журналы любили это больше. заголовки требовали крючка, и джи был природной приманкой. он кормил прессу, фанатов, миф, и где-то между интервью и ночными шутками он научился никогда не позволять истории становиться слишком мягкой. линдси вписалась в эту историю как кусочек, который вселенная приберегала. она была стабильна и умна, покрыта татуировками с тихими вещами, которым не нужно было доказывать себя. когда она смеялась с джерардом, не для камер, а в темных углах тур-автобусов и кухонных плиток на рассвете, фрэнк смотрел и пытался заново научиться дышать. он наблюдал за ними на фотографиях и размытых полароидах, наблюдал как джерард смягчался рядом с ней, как человек наконец позволивший себе быть без защиты. то же лицо, что мелькало на пресс-конференциях, с преувеличенной печалью расплывалось в мгновение в реальное тепло на шутки линдси. фрэнк пытался верить, что это тепло было для всех. он говорил это себе до тех пор пока ночи не доказывали обратное. были песни, которые удваивались как письма. были песни, которые были написаны с намерением быть умными и песни, которые были рукой прижатой ко рту в темноте. фрэнк писал тихо, в единственных местах куда огни не доставали его: отельные номера в три часа ночи, между затяжками сигареты, на смятых салфетках, разглаженных на следующее утро. он писал песни, которые были маленькими и точными и полными вопросов. он играл их сначала себе, голосом пониже, проверяя могут ли слова выжить вне его головы. он написал припев, который изгибался вокруг имени, которое он никогда не произносил вслух, бридж, который звучал как человек, задерживающий дыхание, потому что он наконец прыгнул и не знал как приземлиться. джерард писал на ухо всего мира. когда он писал о сердечной боли, это было умно и размером с собор. он мог взять чувство и нарядить его в плащ и сделать это похожим на искусство. разница была в аудитории. песни фрэнка хотели быть найденными одним человеком; песни джерарда хотели быть найденными всеми. иногда, фрэнк хотел быть мелочным и вырезать его имя на рукаве пластинки и заставить уэя заметить. в другие ночи он хотел свернуться в звукоизолированном углу репетиционной комнаты и рыдать, пока риффы не начнут звучать как дождь по старой крыше. "ты драматизируешь," говорил джерард, полуулыбаясь, когда фрэнк говорил вещи, которые просачивались сквозь шутки. он говорил это как мягкое отклонение, способ аккуратно подшить чувства фрэнка под "эксцентричности". но айеро чувствовал это слово как синяк. нельзя вправду винить джерарда, не совсем. он не изобрел мир, который награждает спектакль и наказывает нежность. он научился рано превращать уязвимость в представление до того как мир мог забрать это и превратить в заголовок. это хранило его в безопасности в каком-то смысле, это хранило его любимым в грандиозном масштабе, это сглаживало его острые углы, это мешало ему быть меньше для кого-либо. но для людей, которые стояли близко, для тех, кто держал кабель на сцене, пока он прыгал, шутки резали как ножи, потому что шутки оставляют пространство для того, чтобы всё можно было отрицать. присутствие линдси усложняло вещи своей обыкновенностью с тихой жестокостью. когда она входила в комнату, джерард замирал, чтобы слушать всем телом. он шептал ей на ухо те вещи, которые считал приватными. он держал ее так, что заставляло камеры щелкать меньше и мир казаться, на мгновение, меньше. фрэнк видел это, и вид джерарда, содержащегося на орбите кого-то другого, чувствовался как первая холодная зима после долгого лета: неизбежная и неизменная. "она мой человек," сказал джи однажды в микрофон, который хотел строчку и не получил больше. он сказал это со слезящимся, театральным шиком для толпы. толпа сожрала это, аплодировала, плакала с ним. фрэнк хлопал. он присоединился к аплодисментам так, как человек учится дышать: потому что если бы он не сделал этого, тогда был шанс, что он скажет что-то, что не может быть проглочено. в полночь, когда площадка пустела и артистические гудели низким послесвечением остывающих динамиков, фрэнк клал свою ладонь на деревянную сцену, где они оба падали и смеялись и истекали кровью. он прислушивался к эху. иногда джерард находил его там, и на мгновение его лицо становилось тихим таким образом, что не требовало ничего взамен. он ничего не говорил, просто откидывался к стене и позволял тишине делать свою работу. это были маленькие милости: случайные, неанонсированные времена когда доспехи джерарда находили шов и пропускали свет. но мир продолжал стучать, и уэй продолжал отвечать. "ему нравится идея быть влюбленным," думал фрэнк горько иногда, "не привязь этого." и разве это не была самая жестокая часть? джерард обожал эстетику сердечной боли, историю этого. он ставил закат и писал куплет о потере чего-то и мир аплодировал его честности. фрэнк писал тот же куплет и наблюдал как это читается как мелодрама. джерард превращал боль в миф и люди короновали его за это. фрэнк превращал боль в признание и наблюдал, как люди вздрагивают. были ночи когда айеро писал песни настолько сырые, что он чувствовал, как слоги кровоточат в его пальцах. он репетировал их в комнате с гитарами, висящими как терпеливые призраки, слушал низкий гул усилителя и говорил слова, как будто они были заклинаниями предназначенными, чтобы вернуть кого-то. он пел в темноту, позволял этому приземлиться на половицы, и никогда не играл это для аудитории. он боялся, что это будет превращено в оружие, превращено в корм для таблоидов, которые любили измерять чувства людей унциями и называть любую нерешительность стыдом. он боялся больше что если он сыграет это, уэй засмеется и затем отведет взгляд как будто это умный реквизит. песни стали единственным языком, которому фрэнк мог доверять. он написал письмо однажды, страницы толстые от предложений, которые дрожали, и просунул его под дверь отеля джерарда на рассвете. он не оставил своего имени на нем. он не мог позволить себе. внутри, он написал вещи, от которых холодели руки, когда он перечитывал их: то как смех джерарда жил в костях его груди, то как плечо джерарда было первым местом, где он узнал каким может быть дом. это была нелакированная опись любви. он ждал у лифта пока тот не прозвенел, сердце бьющееся с глупой надеждой мальчика, который думает что записка может перестроить жизнь. джерард улыбнулся, когда нашел это. он аккуратно разгладил бумагу и сказал комнате, "кто-то очень романтичен." он опубликовал фотографию элегантной чашки кофе и использовал письмо как подпись, милый анекдот о фанате, который заставил всех чувствовать себя включенными. интернет заверил его, что он обожаем. фрэнк стоял у лестничной клетки и позволял миру затоплять его, пока края не размывались. однажды, когда группа была маленькой и мир все еще пах жирной пиццей и сигаретным дымом, джи сказал что-то что жило в костном мозге фрэнка. "если бы ты нуждался во мне по-настоящему, ты бы сказал мне," сказал он, глаза полные озорной печали. фрэнк поверил ему тогда, потому что не было камер, не было сценариев. он верил, что человек, который носил миллион шуток как доспехи, сможет отодвинуть одно лицо в сторону и быть человеком, когда это важно. он вручил джерарду свое признание как хрупкую вещь, содержащуюся на виду, и джерард взял это обеими руками, и затем носил это как пуговицу на отвороте, рядом с дюжиной других правд, которые он выбирал делать публичными или нет. свадьба уэя была самой ясной раной. джерард выглядел как кто-то, кто был приглашен в приватный рай и ему позволили жить внутри него. он держал руку линдси так, как будто прислушивался к костям мира, и фрэнк захотел, на один миг, чтобы джерард споткнулся. он хотел, чтобы он почувствовал гравитацию, которая заставляла его сердце болеть. вместо этого, джи сиял в камеры, произносил клятвы со звуком, как признание и шутка сплетенные вместе, и затем вертелся обратно в толпу, чтобы поцеловать линдси, когда объектив захватывал их радость для всеобщего поклонения. фрэнк видел это из задней части комнаты, где тени жили легче. он хлопал, потому что на свадьбах хлопают. он взял с собой бумажный стаканчик вина и ехал один в автобусе в три часа ночи. город размывался за окном, как мазок фар. он написал песню в автобусе, маленькую вещь, которая болела если играть ее слишком громко. он нацарапал название на салфетке: мальчишке, который любит шутки слишком сильно. иногда, самая жестокая жестокость — это не то, что кто-то делает, но то что они никогда не делают: джерард никогда не переставал быть любимым. это была вещь, которую фрэнк не мог исправить. ни песнями, ни письмами, ни тем как он наклонялся в микрофон и истекал кровью в бридже. мир выбирал своих фаворитов, и джерард был выбран, не важно сколько раз он сдувал чувствительный момент прибауткой. они ссорились однажды, маленькая и нелепая и полная того рода острых краев, которые люди подбирают от слишком долгого тура, ссора. это началось с сигареты и пропущенного сигнала и закончилось плечами джерарда, трясущимися от смеха, который звучал так, будто ему нужно спасение. "ты просто слишком," сказал он. это приземлилось как вердикт. "нет, я не такой," ответил фрэнк. он звучал моложе своих лет, голодный от боли того, чья вся жизнь была практикой сдерживания. "я не 'слишком'. я—я просто прямолинейный. я не играю ни во что." глаза джерарда расширились, как будто он был пойман в чем-то фатальном. "фрэнк, не делай из этого что-то. нам не нужно—" "делать из этого что-то? ты делаешь из всего что-то," фрэнк огрызнулся. "ты делаешь шутки из вещей, которые имеют значение." смех уэя тогда треснул. "я делаю это, потому что так легче нравиться. так легче двигаться. люди прощают шутку. они иногда не прощают правду." "так ты выбираешь быть прощенным вместо того чтобы быть честным." "ты думаешь ты единственный честный человек в комнате?" джерард тише выпалил в ответ. он плюхнулся на усилитель, и в тени его лицо было картой сожаления. "мы оба научились выживать. разными способами." "разные способы не делают одного из нас жестоким," сказал фрэнк, слегка хмурясь. но это было не полностью правдой. жестокость не всегда злонамеренна. иногда она являлась выживанием. иногда это было искусное представление, которое оставляло другого человека голым на холоде. после споров, которые они не делали привычкой, были маленькие извинения — сигареты переданные в тишине, песня, сыгранная дважды чтобы, текст приземлился правильно, рука на плече на задней лестничной клетке, которая значила что-то, но не всё. были маленькие, приватные милости, которые чувствовались как пластыри на переломах. и затем были большие вещи: выходы с линдси, которые приходили с тем видом публичной нежности, в которой человек мог потеряться, интервью где джерард говорил о "них", как о коллективе, за который мир мог болеть, пока фрэнк сидел в трех дюймах и чувствовал себя незнакомцем. айеро начал использовать свою музыку, как дневник, который он никогда не отправлял. он наблюдал, как люди пели его слова на концертах, как будто его горе было трофеем, который нужно праздновать. они были искренни, выкрикивая строки, которые, он верил, несли его сквозь ночи. но в затылке была боль за признание, которое не было публичным. как кивок, взгляд, задержанный достаточно долго, чтобы значить что-то. он хотел, чтобы джерард услышал песни и знал, что они для него. он хотел, чтобы джерард знал, что шутки были костюмом и где-то под всем этим была попытка не раствориться. первый раз, когда фрэнк сыграл песню, которая была явно адресована джи, на сцене, площадка задержала дыхание. толпа не знала, что нота была заряженным ружьем, они только чувствовали честность как ток. слова были просты и дики в своей чистоте. джерарду понравилась та песня. фрэнк никогда не знал почему. может ему понравилось, потому что толпа ревела и это чувствовалось естественно. может ему понравилось, потому что идея быть пригвожденным чувствами, которые он не мог монетизировать, пугала его. может ему понравилось, чтобы заставить фрэнка чувствовать себя счастливым и гордым. в любом случае, его твит об этом сломал что-то внутри фрэнка как стекло. он продолжал играть, потому что последовательность аккордов чувствовалась как спасательный плот и он не мог остановиться посреди моря. были маленькие, приватные чудеса. джерард звонил ему в два часа ночи, голос густой, и иногда они сидели на телефоне и не говорили ничего, только дышали. джерард рассказывал ему истории из своего детства, о доме с задним двором и собакой, о первом разе, когда он "научился" петь. фрэнк слушал, как будто каждая история была признанием открывающейся двери. "ты нелепый, знаешь?" говорил джи. "ты любишь с выкрученной на полную громкостью." "нет другого способа делать это," отвечал фрэнк. он хотел, всегда, пролезть через трубку и показать джерарду части себя, которые он не мог показать на сцене. но затем приходили утра с чаем и проверенным параграфом в дневнике славы. джерард был очарователен для утренних шоу, шутя о разбитом сердце, как фокусник раскрывающий трюк. камеры хотели спектакля и джерард предоставлял его. фрэнк начал приравнивать утра к поражению, потому что утра означали, что представление возобновилось и, что бы ни случилось в два часа ночи, должно будет доказать себя при дневном свете, в более суровой рамке. ревность фрэнка не была кинематографичной вещью. это не были фейерверки. это была маленькая, колющая боль, которая горела у основания его шеи, когда он наблюдал, как джерард бережно держит лицо линдси в обмотанных лентой руках, и думал о том, как джерард однажды держал его собственное горе. это было медленное, тлеющее чувство быть репетицией для жизни, которую кто-то другой проживал полностью. время — недобрый редактор. оно отсекает части человека, пока они не станут аккуратными и презентабельными. фрэнк обнаружил себя обрезанным до строчек и колких твитов и истории происхождения, которую люди рассказывали о ранних днях группы. джерард удерживал прожектор на них обоих и позволял миру решать для чего у него есть место. когда мир решил, что брак джерарда был новой главой, когда журналы выпускали статьи о "том, что значит расти на публике," фрэнк существовал как сноска. необходимая, возможно, но не центральная. однажды ночью, во время саундчека, который чувствовался как последнее логичное место, чтобы быть честным, фрэнк положил свою гитару и сказал ту вещь, которую микрофоны еще не записали. "ты вообще имел это в виду? что угодно из этого?" джерард посмотрел на него, как кто-то пытающийся найти правильную реплику в темноте. "имел в виду что?" "что угодно. нас. шутки. песни. когда ты говоришь слова, которые звучат так, будто они могут быть для кого-то, ты вообще имеешь их в виду по-настоящему?" лицо джерарда сложилось. на секунду не было представления, только мальчик с мальчишеской тоской. "фрэнк," сказал он медленно, "я имею в виду вещи. просто... я не могу делать каждое чувство трагедией. иногда ты должен делать это шуткой, чтобы боль не съела тебя." фрэнк хотел возразить, что есть лучшие способы защитить себя. он думал о всех способах, которыми он раздавал себя — аккордам, толпам, обещаниям, которые он давал в маленьких комнатах. он хотел сказать джерарду, что шутки дешевы, когда сложены против цены правды. но что он мог сказать, что джерард уже не знал? "мне нужно, чтобы ты был честен со мной," сказал фрэнк вместо этого. "хоть один раз, по правде. не как песня из нашего очередного трек-листа." руки джерарда нашли гриф его гитары, как человек находящий перила на лестнице. "мне нравилось быть человеком, который делал вещи смешными," признался он. "это работало. людям нравилось это. это делало ночи выживаемыми, когда всё остальное было—" он оборвал себя. он не закончил. он не пересек бы эту черту. есть много способов разбиться сердцу. некоторые истории заканчиваются единым драматичным актом. эта распутывалась вежливо и настойчиво. она оставляла своего владельца в маленьких местах: в пропущенном звонке, сохраненном в телефоне на месяцы, тексте измененном в последнюю минуту, песне, которая никогда не проходила дальше стадии демо, потому что это было слишком опасно. были извинения — публичные, пресные, и приватные, которые имели вкус сигарет. были десятилетия привязанности, сложенные и уложенные способами, которые редко покидали свои коробки хранения. когда группа двинулась к другим вещам как новые проекты, браки, дети, медленный вежливый дрейф, который случается когда люди выживают в мире, фрэнк продолжал писать способом, который имел смысл только для него. он делал альбомы, которые чувствовались как письма человеку, который никогда не ответил бы на них взаимностью, которую он хотел. песни были прекрасны в том смысле, в котором музыка может быть: они были мостами, по которым никогда не пройдет человек, который их построил. жизнь джерарда двигалась вперед с видом изящной жестокости. он врастал в роль, которую мир ожидал его занять и иногда, иногда в тишине утра или медленном раскручивании позднего ночного телевизионного сегмента, он погружался в тишину и находил страницу, просунутую под его дверь с песней на ней. он хранил это в коробке, возможно, рядом с полароидами, рядом с вещами, которые он не мог публиковать. он смотрел на это и загибал края, и иногда он прижимал бумагу к лицу и дышал. это были приватные признания, которые он так и не научился возвращать. в конце, печаль заняла пространство, которое она всегда занимает: она сделала из них созвездие, которое больше не выравнивалось. они были достаточно близки, чтобы видеть лица друг друга в темноте и достаточно далеки, чтобы проживать целые жизни порознь. фрэнк наблюдал бы за ним на сцене, и мужчина все еще шутил о разбитом сердце и наблюдал как мир наклоняется. айеро играл бы песню поздно ночью, которая пахла как первый раз, когда кто-то спросил его имя, и это чувствовалось как исцеление, которое не лечило. самая печальная вещь, решил фрэнк годами позже, когда город посерел по краям и шрамы превратились в истории, которые он мог рассказывать кому-то другому не разваливаясь, была не в том, что джерард никогда не любил его назад теми способами, которые он хотел. вещью, которая болела больше всего являлось то, что джерард построил мир где честность была лишь игрой, нежность — устройством. фрэнк оплакивал потерю человека, которому, он однажды думал, можно доверять быть нежным, когда это важно. он иногда представлял жизнь, в которой джерард не научился нравиться, делая боль красивой для незнакомцев. он представлял жизнь, где джерард встречал тихую уязвимость фрэнка с яростным видом взаимности — где шутки были приправой, не щитом. в той жизни они могли бы построить маленькое, непокорное счастье. в той жизни линдси могла бы быть подругой, которая любила бы их обоих, не клином. в той жизни, песни обменивались бы как ключи. но жизнь не перестраивает себя вдоль оси воображения. она дает то, что собирается дать. для фрэнка это дало музыку, того рода, что может быть и спасательным кругом и мемориалом. для джерарда это дало обожание, сцену, и способ быть любимым, который требовал от него держать шутку между зубов. фрэнк занимал свои руки делом. он писал самые печальные песни и самые смешные. он научился куда помещать свой смех. он научился, как заботиться о себе в комнатах, которые пахли старым кофе и сценной пылью. он научился, что люди могут быть и добрыми и неадекватными одновременно, что любовь может быть глубокой и возвращенной на языке, который ты не можешь расшифровать. годы отсюда, в тусклой квартире, которая пахла дождем и клеем для пластинок, фрэнк сидел и играл песню, которую он никогда не выпускал. он пел в микрофон, за которым никто не наблюдал, голос тонкий и полный, и слова были самой близкой вещью к извинению, которое он всегда хотел и самым правдивым любовным письмом, которое он никогда не отправлял. когда он закончил, он выключил усилитель и позволил тишине катиться по комнате. снаружи, город делал свой обычный шум. на другом конце города, мужчина, который построил карьеру превращения боли в зрелищность, мог складывать белье после ужина, улыбаясь воспоминанию о линдси и бандит, не зная, что где-то была написана песня, которая несла вес непрожитой жизни. грудь фрэнка ослабла немного тогда, не с облегчением, но с усталым видом покоя. он любил так дико, как мог. это, подумал он, было не ничто. и если мир запомнил их неправильно, если он выварил историю в заголовок, который предпочитал спектакль боли, у фрэнка были песни. у него было единственное доказательство, которое ему было нужно: маленькая, упрямая правда строк, которые он написал в отельных номерах в три часа ночи, песни, которые будут сидеть, терпеливо, в темноте, как вид честного света.