Hungersnødspesten

« Давным давно, когда мир был ещё молод, а леса простирались от реки до реки, жило одно большое племя людей. Всем там правили старейшины и вождь. В день, когда с неба повалил снег — реки стали как камень, зверь ушел в неизведанную глубь леса, засел в норах, улетел туда, где было тепло. Белая пелена поглотила всё, что давало жизнь. Голод поселился в вигвамах и сердцах людей. Однажды ночью, когда костры и факелы уже не спасали, а шкуры животных исхудали и больше не грели собой, вождь вышел в лес один. Его сердце болело яростью, а голова была заполнена лишь идеей мести: богам, животным, людям. В нём не было места счастью или печали — лишь ярость, которую не дать в пищу ни себе, ни семье, ни племени. Мысли вытекали из его глазниц, из ушей, изрекались из рта. Он молил о силе. И нечто меж вековых сосен услышало его. Оно шептало вождю на ухо, обещая, что он больше никогда не будет слабым. Вождь согласился. И ярость его, холодная и всепоглощающая, обратилась внутрь него самого. Пламя, что горело в груди — погасло, и на его месте образовалась пустота, которую тут же заполнил голодный мороз. Человеческое сердце превратилось в глыбу льда. Оно не билось от жизни, а лишь мерзко стучало, как камень о ствол дерева, отсчитывая секунды его проклятия. Бесконечная сила, что несла лишь разрушение — вот чем он стал. Тело вождя вытянулось, стало худым до мрачной прозрачности, кожа натянулась на костях, где-то лопнула, укрылась чернотой мертвичины. Внутри бушевала ненасытная пустота. Голод стал его вечной ношей. Ни плоть, ни ду́ши не могли утолить ту тьму, что росла внутри него. С каждой попыткой забить своё брюхо, ледяное сердце вождя жаждало больше. Оно не грелось от крови, а становилось всё холоднее, требуя новой жертвы, чтобы на миг забыть о леденящей пустоте, что порабощала его. И вот, он вернулся туда, где ещё горел огонь костров. Но не как вождь, не как спаситель — а как сама тень, что пришла за своей первой данью. Вождь стоял на краю поселения, выше самых высоких сосен, и лунный свет проходил сквозь его высохшую плоть, отбрасывая на снег узор из костей и тьмы. Его дыхание клубилось не паром, а инеевой крошкой. Оно выходило со скрежетом-хрипом, который заставлял людей в поселении кричать и разбегаться. Он позвал старейшин, что всегда оспаривали его решения. И каждого из них настигла смерть — тела, что когда-то были исполнены жизни — распались по земле костяной смертью. Следом вождь позвал свою жену, та вышла из вигвама, где покорно ждала его. Она не смела поднять глаз, но протянула к нему руки и вскоре тоже оказалась на земле грудой костей. Вождь не звал брата, но тот вышел к нему, и в его глазах была ярость — идеальный корм для того, чьё имя теперь было Вендиго — вечная голодная чума. Вождь не набросился сразу. Он медленно приблизился, и его ледяное сердце застучало быстрее, призывая к трапезе. Он протянул руку — длинную, с когтями-осколками из его собственной замерзшей и раскрошенной плоти. «Я голоден, брат», — прошипел он. И в этих словах не было просьбы. Это был приговор. Когда рука вождя коснулась брата, случилось нечто ужасное. Плоть не была разорвана. Жизнь не была вырвана. Она была поглощена холодом. Брат не успел закричать — его тело обратилось в прах, а затем рассыпалось в мелкую, сверкающую на снегу изморозь. Вендиго втянул в себя этот остаток, и на его морде, всего на миг, возникла гримаса удовлетворения. Но ледяное сердце в груди тут же сжалось с новой, еще более острой болью. Так, он познал истину своего проклятия. Голод нельзя было утолить. Он лишь рос с каждым приёмом пищи. Насыщение стало вечным обманом — отрезком мнимого покоя перед новой, еще более мучительной волной голода. Так, в ту ночь не стало ни вождя, ни его людей. Была лишь белая пелена снега, усеянная костями и прахом чужой ярости. С тех пор и по сей день, когда в глубине зимнего леса ветер внезапно стихает и наступает неестественная угнетающая тишина — знайте: это оно прислушивается к биению человеческого сердца — своей любимой добыче. » — Мне его жаль, — выдохнул Бомгю, сдувая узоры пара, что поднимались из его кружки. Тэхён только перелистнул страницу и развернул книгу-дневник к Бомгю. Уродливое истощённое существо-великан с глазами-впадинами смотрело со страницы. Рядом на непонятном языке было написано что-то в столбик. Тэхён не дал рассмотреть в деталях и вернул записи обратно лицом к себе. Тем не менее, в голове Бомгю отложился яркий образ: торчащие кости, оленьи рога, чёрная дыра вместо туловища. Но это была их не первая встреча. — Я держал его кости. Во сне. Он- оно заставляло меня собирать свой скелет. И я помню, что не знал, как именно мне нужно поступить. И боялся. Тэхён молча убрал книгу на полку и вернулся к Бомгю. Он продолжал молчать, пока наливал больше заварки в свою кружку. Его лицо потеряло всякие эмоции — Бомгю даже усомнился в том, что Кан помнит о том, что он не один. — Не он. Оно. Ты прав. То, что носит лицо твоего друга. Ты чувствовал не страх. Ты чувствовал голод. — Голод? — Есть голод желудка. А есть голод души. И если первый утолить легко, — он подцепил ложку яблокового варенья и направил её в рот, показывая насыщение наглядно, — Второй не знает границ. Он пожирает всё: пищу, плоть, привязанности, саму память. Он превращает любовь в собственность, а скорбь и тоску — в ярость. — Разве нельзя прервать эту цепочку? Или этот голод настолько сложно... Терпеть? Бомгю заранее понимал, что его вопрос глупый. Но что-то внутри желало услышать ответ Тэхёна. — Он не убивает, чтобы насытиться. Он убивает, чтобы продолжать хотеть. Это его природа. Вечный голод — это суть его существования. Ранним утром, когда город ещё спал, Бомгю вышел с Тэхёном покурить. Он никогда не курил до этого, но из-за Кана, который делал это слишком часто, захотелось попробовать. И Бомгю был этому даже рад. Табачное послевкусие мешалось с морозной дымкой, оставляя на языке бодрящий коктейль. Было в этом что-то идеально-необходимое для них обоих. — Почему Субин не понял, что его пустота умножится? Этот вопрос крутился в голове уже достаточно долго, но Бомгю всё никак не решался. Всё же, не он потерял сестру, не он испытал ярость, не он ощутил холод от близких и горожан. Субин имел право требовать справедливости. Но какой в ней смысл, если ты не сможешь насытиться? — Потому что ярость ослепляет человека, — произнёс Тэхён так, будто говорил один из законов природы, — он согласился бы жить в ещё больших мучениях, если бы его силы хватило на уничтожение всего этого мира. Чёрная дыра в груди — это не метафора, Бомгю. Его гнев и ярость обращены в него, в самый эпицентр. И они разрастаются, множатся, доводят его до крайних точек сумасшествия. « И привяжется дух Голода к сердцу разделяющего его боль, найдя в нём сладчайшую пищу — любовь к своей душе. И будет он держаться за живое через нити привязанности, ибо они для него — заземления в мире тепла, которое он стремится поглотить. » В голове всплыли те строки, что были написаны рядом с изображением. Их диктовал Тэхёну сам лес. Бомгю смог разобрать их лишь сейчас, когда в голове и сердце всё затихло. — Есть способ его отцепить, разрезать нити и оставить без пищи? Тэхён медленно перевёл свой взгляд, от зарождающегося утра на горизонте, к Бомгю. В его глазах впервые было столько холодных эмоций. Словно он ненавидел то, что произнесёт далее. — Перерезать нить можно. Но если она вплетена в саму душу, то разрезаешь и её. Бомгю больно прикусил кончик собственного языка. Голова закружилась, а в глазах начало мутнеть. Отчаяние полезло по диафрагме острыми когтями, сбивая ритм дыхания. Лучше бы он не знал об этом, лучше бы не спрашивал. — Освобождение приходит лишь с добровольным отречением от первопричины со стороны того, кто держит, — Кан продолжал резать словами, — или того, за кого держатся. Тэхён не сказал больше ни слова. Его голос ослаб в конце, иссяк, засох. После, окурок оказался в земле, в колокольчики, что висели при входе, зазвенели. Бомгю стоял на крыльце магазинчика ещё долго, его ресницы, волосы, плечи — всё было в снегу. Ночь прошла, настало утро. Настоящее, живое, торопящее время. Сигарета тлела меж пальцев, а Бомгю с каждым ударом сердца ощущал, что его рассудок всё дальше от него самого. Он там, в лесу, привязанный к душе, что замёрзла и трепыхается в нескончаемой агонии.