Рождённая в пустоте

После этой недолгой, но красноречивой встречи с «матерью» меня отнесли в просторную палату, где стояли многочисленные кроватки с такими же, как я, новорождёнными. Постепенно, день за днём, моё зрение улучшалось, и я уже могла различать предметы вблизи. Однако вместе с этим пришло новое беспокойство: я не могла сфокусировать взгляд обоих глаз на одной точке. Я отгоняла от себя тревожные мысли, надеясь, что это пройдёт со временем. Благодаря окрепшему зрению я смогла разглядеть настенные часы, висевшие неподалёку. Это было настоящим спасением, ведь в младенческом теле меня постоянно клонило в сон по несколько раз на день, из-за чего время сливалось в однородную массу, и я с трудом отличала утро от вечера. В палату периодически приходили роженицы — кто-то забирал своих малышей, кто-то навещал их, укачивал и разговаривал. Это приоткрыло для меня завесу местных обычаев: первым, кому часто передавали ребёнка, были мужья, что подтверждало мои догадки о патриархальном укладе. Ко мне же подходили лишь медсёстры, чтобы накормить из соски молоком, которое приходилось пить, превозмогая стыд и неудобство. Это лишь подтверждало: я была нежеланным ребёнком. За все семь дней, проведённых в больнице, за мной так никто и не пришёл — ни мать, ни отец. Я уже почти смирилась с мыслью, что меня отправят в приют, и строила планы, как выжить в новых условиях, но судьба преподнесла сюрприз. В один из дней, подслушав разговоры медсестёр и приходящих семей, я узнала, что сегодня моя выписка. Единственным достижением за эти дни, состоявшие из еды и сна, стало то, что я научилась полностью понимать речь. Узнать, смогу ли я читать на японском, пока не представлялось возможным. Когда за мной пришёл знакомый врач и, взяв на руки, вышел со мной из палаты, я с ленивым интересом принялась разглядывать больничные коридоры, украшенные в яркие, безвкусные цвета. Нам изредка попадались медработники, но те быстро скрывались за дверями. Сделав несколько поворотов, мы вышли к стойке регистрации, за которой стояла женщина, удивительно похожая на ту, что родила меня.

«Неужели мать всё же передумала? Это было бы мне на руку…»

Подойдя ближе, я смогла расслышать обрывки её разговора с другим медработником, скрупулёзно заполнявшим бумаги. — Так как имя для девочки так и не выбрали, вам, как её опекунше, нужно дать ей имя — сказал он. — Она даже имени ей не дала? — женщина смущённо отвела взгляд и разочарованно вздохнула. В её глазах читалась вина. — Ох, ну тогда… Фуккацуми.

«Интересненько. Значит, это не моя мать, но, видимо, близкая родственница. Хотя все японцы для меня пока на одно лицо… И что за имя «Фуккацуми»? Язык сломать можно. Ладно, когда вырасту — обязательно сменить. Надеюсь, в этой стране это возможно».

— Хикару-кун, твой почерк сегодня такой же собранный и красивый, как и его владелец. Прямо загляденье~— с дразнящими нотками в голосе произнёс врач, что держал меня на руках, обращаясь к своему коллеге за стойкой. — Шин-сан, мы на работе, — не отрываясь от бумаг, устало вздохнул тот, кого назвали Хикару. — Отдай ребёнка девушке и не создавай давку. — Как жестоко, — притворно огорчился Шин. — А я ведь принёс малышку так быстро, только чтобы поскорее вернуться к тебе. Может, за это положено поощрение? Например, твоя улыбка?~

«Удачно, что я оказалась рядом! Пропустить такое — грех. Интересно, они давно в таких отношениях?»

Я почувствовала, как Шин передаёт меня в руки моей опекунши. Та взяла меня бережно, дрожащими от волнения руками, и прижала к груди. От неё пахло тестом и свежим хлебом — тёплый, уютный запах, который вызвал в голове догадку: она работает в пекарне.