Он никогда не вспомнит

Стайлза выписали спустя четыре дня. Могли бы и раньше, но его амнезия беспокоила не только его, но и его лечащего врача со смешными усиками, который охал всякий раз, когда смотрел на его анализы. Стилински уже собрался готовить себе завещание на случай внезапной смерти, когда на утреннем обходе его обрадовали, что отпускают домой. — Поправляйтесь, мистер Стилински-Хейл, — прощебетала медсестра на посту, уверенно ставя печати на его документах о выписке. Стерва. Все время, что он тут лежал, она клеилась к Питеру, и ни кольцо на пальце, ни живой муж в палате клиники ее ни капли не смущали. Стайлз заторможено кивнул и быстрым шагом пошел к ожидающему его Питеру, рассматривая по дороге бумаги. Стилински-Хейл? — Господи, у нас двойная фамилия! — Мы буквально в браке, — Питер поднял руку, чтобы показать на обручальное кольцо, и усмехнулся. — Это та-а-ак стра-а-анно. — Что именно? То, что ты замужем или то, что твой муж я? Стайлз остановился и удивленно посмотрел на оборотня. Сама постановка вопроса… Господи. Как он сразу не догадался: Питер чертовски боится, что Стайлз его отвергнет. Но Стайлз даже не собирался. Ни на секунду не задумался, потому что человек, сидящий возле его кровати был взволнованным и уставшим. Он сидел на неудобном стуле, чуть сгорбившись, положив свою широкую руку поверх руки Стайлза и медленно моргал красными опухшими глазами, глядя куда-то в пустоту. Он был небрит, нечесан, одет в какую-то старую футболку с пятнами на воротнике и вряд ли думал о том, как бы поскорее достичь мирового господства. Питер буквально был убит горем, потому что — Стайлз выяснил — его муж больше суток после аварии находился без сознания. И как он вдруг ожил, задышал, проснулся, когда Стайлз пришел в себя. А еще Питер был тем, кто приходил к нему в больницу каждый день и приносил чудесные круассаны с ветчиной, сыром и хрустящим салатом, потому что Стайлз пожаловался, что не может есть глупый овсяный пудинг на завтрак, как бы полезен он не был. Это было чертовски трогательно, но Стилински — точнее, Стилински-Хейл, как бы странно это не звучало — испытывал что-то сродни растерянности, когда наблюдал за тем, как Питер приносит ему чай, поправляет одеяло или помогает собрать сумки. Стайлз чувствовал себя лишним. Тем, кто украл чужое счастье и теперь пытается его присвоить себе. — То, что я все пропустил, — наконец, отвечает он и выходит из лифта. Питер идет за ним следом, а потом мягко касается предплечья кончиками пальцев, чтобы привлечь внимание и увести левее в сторону большого синего внедорожника. Стайлз понимает, почему Питер так с ним осторожничает, но, почему-то, из него рвется наружу желание закричать, чтобы Хейл перестал с ним обращаться, как с какой-то хрустальной вазой. — Все нормально? Стайлз оборачивается, удивленно глядя на волка. — Конечно, это всего лишь память. Мне же не отрубили руку, — он вдруг резко замирает, оборачивается и с ужасом смотрит на Питера. — Сколько рук у Дерека? — Не переживай, детка, ты отключился до того, как смог что-то натворить. Они оба замечают это вырвавшееся наружу ласковое обращение. Питер дергается, но решает не акцентировать на этом внимание. Стайлз мысленно думает, что «детка» была произнесена особенным голосом, и это заставляет его уши и щеки запылать. Он садится на пассажирское сиденье и тяжело вздыхает. Питер стоит снаружи, такой же потерянный, и собирается с силами, чтобы сесть за руль. Стайлз его не торопит. Он все понимает. Не дурак. Из них двоих только у Питера есть какие-то чувства. У Стайлза только кровавая каша в воспоминаниях и какие-то обрывки, никак не связанные с Питером. Он помнит Скотта, как истинного Альфу. И даже Анук-Итэ. Где-то смазано бегают всадники Дикой охоты и Жуткие доктора, но Питера Хейла как будто специально стерли из его головы. Хотя Малия, Лиам, Мейсон и Мередит для него и вовсе превратились в список имен, которые он никогда не слышал. Питер садится за руль молча, хотя Стайлз замечает, как губы его слегка приоткрываются, словно он хочет что-то сказать, а потом передумывает. Питер предлагает включить музыку, но Стайлз отказывается, и всю дорогу они оба едут в абсолютной тишине. Что странно, Стилински впервые уютно молчать в чьей-то компании. Когда машина останавливается возле металлических ворот, а потом и заезжает во внутренний двор чертовски дорогого жилого комплекса, Стайлз только присвистывает. — Только не говори, что я насосал себе на квартиру? Питер закатывает глаза и вытаскивает ключи из замка зажигания. — Не стану. — Э-эй! — но Хейл громко хлопает дверью и уходить вытаскивать сумки из багажника. Стайлз чувствует себя беспомощной девицей, потому что мог бы сделать это и сам, но, когда он говорит об этом, Питер мягко улыбается, но сумку не отдает. Они живут на шестнадцатом этаже. Что б вы понимали, после тринадцатого начинаются пентхаусы с выходом на собственную прогулочную площадку с теплицей и зоной для барбекю. Стайлз без понятия, насколько сильно у него развиты оральные навыки, но ему чертовски нравится это место. Когда дверь в квартиру открывается, на них прыгает какое-то странное костлявое страшилище размером с маленькую табуретку. Оно скачет, довольно повизгивает и виляет задницей, на конце которой, словно антенна, с марса принимает сигналы крысиный хвост. — Это Зузу, — говорит Питер и поднимает доходягу на руки. Стайлзу кажется, что оно сейчас обоссыться от радости, но Хейл остается на удивление сухим и чистым. — Это наша с тобой собака. — Собака? Питер тяжело вздыхает. Зузу уже успокоилась и молча наслаждается теплом хозяина, украдкой выпуская язык, чтобы лизнуть мужчину куда-нибудь в шею или челюсть. — Это левретка, — он открывает шкаф, где лежит все приданое страшилища, и кивает головой на корм, — тут ее еда, поводок, шлейка. Она тебя любит больше, так что я не стану над ней издеваться, и забирать ее. И, пожалуйста, убирай за ней дерьмо на улице — я не собираюсь платить триста баксов за то, что она сходит в туалет. — А ты куда собрался? Питер резко останавливается и поднимает взгляд на Стайлза. Его глаза, голубые и грустные, смотрятся также жалостливо, как и у пучеглазой Зузу. Какого черта они оба такие… доходяги? — Я поживу пока в отеле. Питер осторожно отпускает собаку на пол, и та, пританцовывая, скачет к ногам Стилински. — Ты… — Стилински неловко проводит пятерней по волосам, с непривычки вместо короткого ежика ощущая что-то похожее на настоящую стрижку. — Останься. Это такая же твоя квартира, как и моя. Я буду ужасно чувствовать себя здесь один. — Ты уверен? — Уверен, — отвечает Стайлз, оглядываясь по сторонам. Квартира такая огромная, и такая незнакомая. — Мне нужен… нужен кто-то, кого я знаю. Питер кивает и кладет на тумбочку ключи. — И это… можешь вернуть все фотографии на место. Ты здорово постарался, но я не впал в ужас от того, что сплю с мужиком, которого убил, так что вряд ли меня удивят наши совместные фотки, — каждое слово дается ему с трудом, словно вместе с прошлым он позабыл и язык. — Мне было бы интересно. Посмотреть. Питер смотрит на него чуть настороженно, будто не верит, что Стайлз не самом деле сказал что-то подобное. Почему он так спокойно ко всему этому относится? Почему идет за Хейлом, когда последнее его воспоминание о нем, это гора трупов и море крови? Нынешний Стайлз должен ненавидеть Питера. От него несло ненавистью, страхом, злостью, когда Хейл похитил его, чтобы заманить Скотта. Так почему же сейчас этот мальчишка так спокойно отнесся к тому, что они с Питером вместе? Нет. Нет. Он должен бояться. Устраивать истерики. Что угодно, но не говорить вещи, которые могут заставить Питера надеяться. Хейл делает шаг назад и качает головой, пытаясь выбросить из головы все мысли. Сердце болезненно ноет от того, что единственный, кого он любит, стоит и не видит, как волку было плохо без него. Как он страдал. Лез на стены, и не находил себе места, пока Стайлз не пришел в себя. Его выворачивало. Крутило изнутри, заставляя все внутренности кровоточить, пока единственный, кто наполнял жизнь Питера смыслом не открыл, наконец, глаза. — Я все еще я. И я хочу понять, — продолжает парень, — что в тебе такого особенного, что я полюбил тебя. Питер разрушается прямо там, в гостиной, глядя на расслабленное улыбающееся лицо Стайлза. Он смотрит прямо, уверенно и бесстрашно. Наверное, потому что видит, как боится Питер сделать что-то не так, боится напугать и оттолкнуть. — Я все еще боюсь тебя до усрачки, — он пожимает плечами и чуть усмехается. — Просто старайся не делать резких движений, чтобы мое сердце не остановилось. Питер судорожно вздыхает, пытаясь прийти в норму, и говорит первое, что приходит в голову: — У сына Скотта день рождение через две недели. Мы обещали приехать. Стайлз округляет глаза и, не выдержав, громко смеется. — Я в ужасе от этого.