Амо(r)

      Ронни не стал дожидаться, пока его «Макларен» полностью остановится. Он выключил зажигание ещё пока машина скользила по траве, и, не отстёгивая руль, одним движением выпрыгнул из кокпита. Его действия были резкими, точными, лишёнными привычной шутливой небрежности. Он был похож на ракету, выпущенную по точно заданной цели.       Спасатели в огнеупорных костюмах уже бились с огнём, пытаясь пробиться к горящей машине. Ронни, не сбавляя шага, прошёл сквозь их цепь, как нож сквозь масло, грубо расталкивая их локтями.       — Сьебались! — его голос, искажённый адреналином и яростью, прозвучал нечеловечески низко и грозно.       Он не бежал — он нёсся, не обращая внимания на крики и предупреждающие возгласы за спиной. Пламя отшатнулось перед ним, будто почувствовав неистовую, дикую энергию, исходящую от альфы. Он не видел ничего, кроме оранжевого корпуса и тёмного пятна в кокпите. Не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей потребности добраться.       И он вошёл в огонь. Не уворачиваясь, не пригибаясь, а прямо, сгорбив плечи, как подводник, идущий против течения. Огонь облизал его комбинезон, зашипел на забрале. Ему было плевать.       Сильными, уверенными движениями он вцепился в остекление кокпита, сорвал его, отшвырнул в сторону. Его руки в перчатках нашли бесформенную, обугленную фигуру, пристёгнутую ремнями. Ещё одно движение — и ремни лопнули. Ронни выдернул Чонгука из пекла, перекинул его безвольное тело через плечо, как мешок с песком, и так же прямо, не оглядываясь, шагнул из огненного ада обратно на зелёную траву.       Он не бросил его, а аккуратно, почти бережно опустил на расстеленное кем-то из медиков огнеупорное покрывало. Только тогда его собственные ноги подкосились, и он тяжело рухнул на колени рядом, судорожно хватая ртом воздух. Дым валил от него самого.       Медики мгновенно окружили Чонгука, их руки потянулись к шлему, чтобы снять его, оценить повреждения. Воздух наполнился треском раций, отрывистыми командами, шипением кислородных баллонов.       Ронни оттолкнул ближайшего врача, наклонился над неподвижной фигурой друга. Он снял свою перчатку и грубо провёл пальцами по треснувшему забралу его шлема.       — Слушай сюда, узкоглазый осёл, — его голос был хриплым, срывающимся на фальцет, но в нём не осталось и следа от привычного балагурства. — Открывай глаза. Сию же секунду. Или я сделаю тебе искусственное дыхание рот в рот. А я вчера делал минет Хосоку и, блять, не почистил после этого зубы.       Нелепая, шокирующая угроза повисла в воздухе. Медики замерли с капельницами и датчиками в руках, уставившись на Ронни с немым вопросом на лицах. Казалось, время остановилось.       И сквозь шипение кислорода и треск металла донёсся тихий, хриплый, едва слышный звук. Похожий на то, как ломается сухая ветка. Потом ещё один. Это был смех.       — Ну ты и долбаёб, Ронни Пирс… — просипел Чонгук, не открывая глаз. Его губы под шлемом дрогнули в подобии улыбки.       Общее напряжение разрядилось вздохом облегчения, вырвавшимся одновременно у двух десятков человек. Медики снова бросились к работе, но теперь в их движениях появилась уверенность. Жив. В сознании. Шутит.       — Молчи, паскуда, — буркнул Ронни, но его плечи наконец расслабились, а к горлу подкатил ком. Он отполз в сторону, давая место профессионалам, и просто сидел на траве, смотря, как они осторожно снимают с Чонгука шлем, проверяют пульс, накладывают повязки. Его собственная форма дымилась.       Через несколько минут, когда Чонгука уже переложили на носилки и несли к карете скорой, Ронни поднялся на ноги и пошёл рядом, не отрывая взгляда от бледного, закопчённого лица друга.       — Эй, — хрипло крикнул ему вслед один из старших маршалов. — Пирс! Ты куда? У тебя гонка!       Ронни даже не обернулся, лишь махнул рукой, отмахиваясь от приказа, как от назойливой мухи.       — Похуй! — бросил он через плечо и втиснулся в санитарную машину вслед за носилками.       Дверь захлопнулась, и скорая помощь, включив сирену, рванула с места, устремляясь к выезду с трассы. Внутри пахло антисептиком, гарью и потом. Ронни скинул свой подгоревший шлем, провёл рукой по лицу, оставляя чёрные полосы на щеках. Он не сводил глаз с Чонгука, который, казалось, снова погрузился в забытьё, но на этот раз его дыхание было ровнее.       Он не говорил больше ни слова. Просто сидел, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и смотрел, как капельница за капельницей возвращает к жизни его самого близкого и самого верного друга. Всё клоунское бахальство испарилось, оставив лишь голую, первобытную преданность. Он сжёг свою гонку, свою карьеру, всё, что имело значение в его мире, ради этого момента. И он ни на секунду не сомневался, что поступил правильно.

***

      Тэхён спотыкался, бежал по бесконечным белым коридорам больницы. Глаза застилала плотная занавеска слёз, мир расплывался в мутное пятно. В голове набатом стучала только одна мысль: «Жив. Амор живой». Он не видел ничего вокруг, не слышал гулких шагов за спиной. Сзади него, еле перебирая ногами от пережитого стресса, двигался Чимин; его придерживал за талию Юнги, лицо которого было напряжённой каменной маской.       Хосок, который видел, как Ронни зашёл в огонь, хоть и был до глубины души благодарен ему за спасение Чонгука, всё равно внутренне хотел разорвать этого мелкого засранца на мелкие кусочки. Потому что в тот миг, когда пламя поглотило высокую фигуру альфы, вся жизнь Хосока пронеслась перед глазами. Он ещё так никогда не молился; он даже не знал, что знает столько молитв.       Тэхён, не останавливаясь, распахнул первую же дверь палаты и застыл на пороге.       Чонгук сидел на кровати, с перебинтованными по локоть руками. На его лице сияла спокойная, уставшая улыбка. Ронни тоже улыбался, стоя около окна, подперев задницей подоконник, весь в саже и с обгоревшими прядями волос.       Тэхён кинулся вперёд, споткнулся о порог и буквально рухнул на Чонгука, обвивая его шею руками. Чонгук резко зашипел от боли, но тут же, превозмогая её, сжал омегу в объятиях своими забинтованными руками.       — Тихо, тихо, я здесь, — прошептал он хрипло. — Тихо, Смурфик, не плачь, всё хорошо.       Тэхён рыдал, уткнувшись лицом ему в шею, захлёбываясь слезами и шепча бессвязные слова любви, обеты, обещания. Чонгук, обнимая омегу, бросил быстрый взгляд в сторону Ронни. Того уже за ухо вытаскивал из палаты злой как чёрт Хосок, что-то яростно и бесшумно шепча себе под нос.       Чимин, всё так же прижимаясь к Юнги, смотрел на Чонгука потерянно, словно видел призрака. Чонгук встретился с ним взглядом и мягко улыбнулся, кивнув. Этого было достаточно. Чимин, не раздумывая, подбежал и приник к ним с другой стороны, плача в свободный участок шеи альфы. Чонгук обнимал обоих омег, целуя их в пушистые макушки.       — Ну всё, мальчики, не плачьте, всё ведь хорошо, — успокаивал он их, сам едва сдерживая дрожь в голосе. — Ну-ну, успокойтесь. Я же с вами.       Прошло, наверное, полчаса, прежде чем Чимин и Юнги, окончательно убедившись, что их друг жив и более-менее цел, оставили Чонгука и Тэхёна наедине. Тэхён всё никак не мог успокоиться, цепляясь за альфу, как утопающий за соломинку, боясь, что всё это сон и он просто умер от горя там, на пит-лейне. Но Чонгук был здесь. Живой. Его грудь поднималась в ровном дыхании, а тело было тёплым и настоящим.       — Я тебя так люблю, Амор, — всхлипнул Тэхён, впиваясь пальцами в больничную рубашку. — Если бы… если бы… я бы умер. Ушёл бы вместе с тобой в тот огонь.       Чонгук улыбнулся, с трудом смахивая забинтованной рукой белую прядь волос со лба омеги.       — Ты мой безумный Дейнерис, — прошептал он, намеренно искажая имя, чтобы вызвать улыбку.       Затем альфа медленно, стараясь не дёргаться, лёг на подушку и потянул Тэхёна к себе, под бок. Они лежали молча, прислушиваясь к ритму сердец друг друга, к ровному гулу аппаратуры за стеной.       И тут Чонгук нахмурился. До него только сейчас дошло.       — А где Хён? — тихо спросил он, имея в виду Сокджина. — Почему его тут не было?       Тэхён напрягся, его тело чуть вздрогнуло. Он оторвал лицо от его шеи, и Чонгук увидел в его глазах новую волну непролитых слёз и свежий ужас.       — Джин… в больнице, — тихо выдохнул Тэхён. — Здесь.       Альфа снова нахмурился, не понимая.       — А почему не пришёл? Он же…       Губы омеги снова задрожали.       — Он на первом этаже. Его положили на сохранение. Врачи… врачи борются, чтобы сохранить беременность.       Чонгук так резко вскочил на кровати, что у него закружилась голова и мир поплыл перед глазами. В сознании моментально, с ясностью удара молнии, вспыхнула последняя фраза Сокджина перед стартом, его суровое, почти отчаянное лицо:       «Помните, мне нельзя нервничать!»       Он не думал о боли, о перевязках, о врачах. Он сбросил с себя одеяло и, шатаясь, направился к выходу из палаты.       — Где он? — его голос прозвучал низко и звеняще. — Веди меня к нему. Сейчас же.

***

      Чонгук, опираясь на Тэхёна, вышел из палаты как раз в тот момент, когда к нему подошли директора команды и несколько парней из инженерного состава. Майкл, главный по стратегии, попытался его остановить, начав что-то говорить о протоколе и пресс-конференции, но Чонгук лишь молча отмахнулся от него и, не снижая темпа, двинулся к лифту. Его взгляд был устремлён вперёд, сквозь стены, туда, где был его хён.       Спустившись на первый этаж и пройдя по тихому, почти безлюдному белому коридору, они нашли нужную палату. Первое, что они увидели, распахнув дверь, — это сгорбленную, напряжённую спину Намджуна, сидевшего у кровати. Альфа обернулся на скрип двери. Увидев Чонгука, его лицо, искажённое усталостью и тревогой, вымученно дрогнуло в подобии улыбки.       — С воскрешением, — хрипло бросил он.       Чонгук лишь кивнул, его горло внезапно сжалось. Он прошёл внутрь, остановившись у изголовья кровати.       Сокджин, обколотый капельницами с двух сторон, лежал с закрытыми глазами. Его лицо было бледным и невероятно хрупким на белой подушке. Для Чонгука это было жуткое дежавю. Он вспомнил, как несколько лет назад стоял вот так же у больничной кровати после того, как Джин попал сюда из-за его наркотических загулов. Тогда Чонгук клялся, что больше никогда не подведёт, не разочарует хёна. И вот они снова здесь. По его вине.       Чонгук жестом попросил Намджуна и Тэхёна оставить их наедине. Когда дверь за ними тихо закрылась, он опустился на освободившийся стул, взял раскрытую ладонь старшего в свою осторожную, забинтованную руку и приложился к ней лбом. По его щеке скатилась единственная, обжигающая слеза.       — Прости, хён, — он зашептал, его голос срывался от нахлынувших чувств. — Прости за всё… за всю боль, что я тебе причиняю снова и снова. Я не хотел… Клянусь, я не хотел.       Через пять минут дверь приоткрылась, и в палату на цыпочках вошли Чимин и Ронни. Без лишних слов они окружили кровать. Чимин пристроился с другой стороны, положив голову на свободную ладонь Джина. Ронни сел в ногах, обхватив своими большими руками холодные щиколотки омеги, пытаясь согреть их своим теплом.       Чимин, смахивая слёзы тыльной стороной руки, прошептал:       — Хён, просыпайся, пожалуйста. Твои дети здесь. Мы все живы, мы счастливы, мы любимы… но это всё ничего не значит без тебя.       Ронни шмыгнул носом, его всегда громкий голос звучал приглушённо и прерывисто:       — Джин-и, мы же ещё не засватали Хосока… Пожалуйста, не сдавайся, ты нам нужен. Держи нашего малыша крепко. Мы больше никогда не подведём тебя, клянусь. Никогда.       Чонгук поднял голову и, не отпуская руки Сокджина, тихо добавил, целуя его пальцы:       — Хён, ну проснись. Ну побей нас, поругай. Хочешь, мы на колени встанем, ты только открой глаза…       Пальцы Сокджина в его руке слабо дрогнули. Все трое замерли, затаив дыхание. Через несколько секунд веки омеги затрепетали, и он медленно, с трудом открыл глаза. Младшие дружно дёрнулись вперёд, едва не столкнувшись головами.       Джин моргнул, снимая с глаз сонную пелену, и его взгляд медленно сфокусировался на трёх встревоженных лицах.       — Мальчики?.. Амо?! — его голос был слабым, но в нём прозвучала паника. Он попытался приподняться.       Чонгук немедленно, но очень осторожно уложил его обратно.       — Тихо, тихо. Тебе нельзя нервничать. Лежи.       Глаза Сокджина, ещё секунду назад мутные, вдруг резко вспыхнули знакомым огнём.       — Нельзя нервничать? — его голос, набирая силу, задрожал не от слабости, а от нарастающей, стальной ярости. — Да я вас, мелких паразитов, прибью! Один, — он ткнул пальцем в сторону Ронни, — нарывается на агрессивных гонщиков и носится как в последний раз! Другой, — палец переместился на Чонгука, — получает от этих же агрессивных гонщиков и подставляет свой зад! Третий… — он метнул взгляд на Чимина, и его тон смягчился ровно на полтона, — третий, мой сладкий пирожок, только ты и радуешь хёна.       Чимин расплылся в довольной, сквозь слёзы, улыбке, в то время как альфы раздражённо фыркнули, но не стали спорить. Мелкий пухлощекий подхалим.       Сокджин дальше продолжил ворчать, но уже почти как обычно:       — И чего вы здесь все сопли распустили? Я что, при смерти? Подумаешь, грохнулся в обморок от усталости. Я просто чутка перенервничал. «Чутка» — это было сильным преуменьшением. Сокджин был готов отправиться прямиком на небеса.       — С ребёнком всё нормально, — добавил он чуть мягче, видя их испуганные лица. — Врач заходил перед тем, как я уснул. Вы что, забыли, кто его отец? Ким Намджун. Мой крепыш такой же сильный, как и его отец.             Напряжение окончательно развеялось, и по палате прокатился облегчённый, нервный смех. И словно по сигналу, дверь распахнулась, и в палату, ломая всю торжественность момента, ввалились все остальные: Намджун, Тэхён, Юнги, Хосок и даже смущённо жмущийся у порога Джексон. Даже пара инженеров из команды заглянула, услышав смех.       Палата моментально наполнилась шумом, болтовней и жизнью. И посреди всего этого хаоса Сокджин лежал на подушке, качая головой и пытаясь сохранять строгое выражение лица, но в уголках его губ пряталась самая что ни на есть настоящая, счастливая улыбка. Его семья была в сборе. Все живы. Все вместе.

***

      На следующий день атмосфера в палате Чонгука, где по-прежнему неотлучно дежурил Тэхён, сменилась с умиротворённой на официальную. В комнату вошёл весь директорский состав «Макларена» во главе с командным принципалом Майклом, а также Ронни и Сокджин в сопровождении своих пиар-менеджеров. Воздух стал густым и тяжёлым.       Майкл подошёл первым. Его взгляд скользнул по забинтованным рукам Амо, по бледному, но собранному лицу пилота.       — Чонгук, — он похлопал его осторожно по здоровому плечу. — Я… мы все невероятно рады, что ты жив и более-менее цел. Это главное. Смотреть на горящую машину было самым страшным зрелищем в моей жизни.       Но затем его лицо изменилось. Мягкость уступила место привычной деловой сухости и строгости. Он отступил на шаг, сложив руки на груди.       — Но теперь мы должны говорить о последствиях. Оба ваших действия, — его взгляд переключился с Чонгука на Ронни, — имеют серьёзные последствия. Начнём с тебя, Чонгук.       Один из инженеров протянул Майклу планшет. Тот бегло взглянул на данные.       — Авария. По предварительному заключению стюардов, инцидент между тобой и Ферстаппеном классифицирован как гоночный. Ты закрывал траекторию на входе на прямую, Макс попытался поздно атаковать. Виноватых нет. Но это не отменяет факта. — он сделал паузу, давая словам улечься. — Разрушение монокока, силового агрегата, коробки передач, всей аэродинамики. Ущерб исчисляется миллионами евро. Ты выбываешь из строя как минимум на две ближайшие гонки. Контрактом предусмотрены штрафные санкции за выбывание по вине пилота, но… учитывая обстоятельства, мы их не будем применять. Твоё восстановление — приоритет.       Амо молча кивнул. Он всё это понимал и ожидал. Его взгляд был устремлён на руки. Тэхён молча сжал его пальцы.       Затем Майкл повернулся к Ронни. Его выражение стало ещё суровее.       — Ронни. То, что ты сделал… Я не могу найти слов, чтобы описать это с точки зрения регламента.       Ронни, привыкший отшучиваться, на этот раз стоял прямо, смотря Майклу в глаза, его руки были сжаты в кулаки за спиной.       — Ты сознательно остановил свой автомобиль на трассе, создав крайне опасную ситуацию для других гонщиков. Затем ты развернул его и поехал против потока машин. Это прямое нарушение пункта 27.1 спортивного регламента FIA, — голос Майкла был холодным, как лёд. — Ты проигнорировал прямые приказы команды, вышел из-под контроля пит-волла. Твои действия могли привести к чудовищным последствиям.       Он выдохнул, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на понимание, но оно тут же было задавлено грузом ответственности.       — С точки зрения правил, это однозначная дисквалификация с гран-при. Крупнейший штраф. Возможна приостановка лицензии на несколько гонок. Стейкхолдеры в ярости. Спонсоры требуют объяснений. Мы будем вынуждены провести внутреннее расследование.       В палате повисла тяжёлая тишина. Сокджин тихо вздохнул, закрыв глаза. Ронни не опустил взгляд.       — Я знаю, — тихо сказал он. — Я всё знаю. И я готов нести ответственность. Я видел огонь. Я видел, что он не двигается. И… я не мог. Просто не мог проехать мимо.       Майкл смотрел на него несколько секунд, а затем неожиданно кивнул. Суровость в его чертах смягчилась на грамм.       — Неофициально… я бы на твоём месте, возможно, поступил так же. Это был самый идиотский, самый безрассудный и самый человечный поступок, который я видел за всю свою карьеру. Но Формула-1 — это не про человечность. Она про правила. И нам теперь придётся расхлёбывать эту кашу.       Он обвёл взглядом всех присутствующих и остановился на Сокджине и его команде.       — Пресс-релиз будет сухим и формальным. Мы выражаем благодарность маршалам и спасателям. Мы рады, что наш пилот Чонгук жив. По поводу инцидента с автомобилем Пирса проводится внутренняя проверка. Никаких эмоций. Никаких намёков на то, что произошло на самом деле. Понятно?       Сокджин кивнул. Пиар-менеджеры засуетились, делая пометки.       — Ронни, ты отстранён от обязанностей до окончания внутреннего разбирательства. Для прессы ты болен. Чонгук, ты восстанавливаешься. Всем спасибо.       Кивнув, Майкл развернулся и вышел из палаты вместе со свитой. Дверь закрылась, оставив в комнате гулкую тишину.       Ронни шумно выдохнул и прислонился к стене.       — Блин, — только и выдохнул он. — Меня точно уволят.       — Идиот, — тихо сказал Чонгук, глядя на него. — Но… спасибо. Спасибо за этот идиотский поступок.       Тэхён, всё ещё держа Чонгука за руку, посмотрел на Ронни с новым, глубоким уважением.       — Да, — просто сказал он. — Спасибо.       Сокджин молча подошёл к Ронни и обнял его за плечи.       — Мальчик мой, я так горжусь твоей смелостью, — прошептал он. — И буду гордиться, даже если тебя выставят за дверь с табличкой «сумасшедший».       Ронни фыркнул, и по его лицу наконец пробежала тень привычной ухмылки.       — Ну, это как бы уже случилось. Осталось только табличку приклеить. — но в его глазах была не шутка, а облегчение. Цена была высокой, но он был готов её заплатить. Ради семьи.

***

      Поздним вечером Хосок тихонько постучал в дверь комнаты Ронни и, не дожидаясь ответа, вошёл. Альфа сидел на маленьком диване, уперев ногу в сидушку, положив локоть на колено и подперев голову рукой. Он смотрел в тёмное окно, где отражались огни города и его собственное задумчивое лицо.       Хосок молча подошёл и присел рядом. Диван прогнулся под его весом. Ронни повернулся, и на его усталом лице появилась тёплая, немного грустная улыбка. Он потянулся и коснулся губами щеки Хосока, оставив лёгкий, почти невесомый поцелуй.       — Всё нормально? — тихо спросил Хосок.       Ронни вздохнул, снова глядя в окно.       — Да вроде. Просто… перевариваю. Сидел тут, думал. Что я натворил. Что будет дальше. Стоило ли оно того. И знаешь… — он повернулся к Хосоку, и в его глазах горела абсолютная уверенность. — Да. Стоило. Сто раз стоило. Пусть меня выставят, оштрафуют, лишат прав. Я бы сделал это снова.       Хосок слушал, его собственное сердце сжималось.       — Я так испугался за тебя, — признался он, глядя на свои руки. — Когда ты побежал… когда вошёл в этот огонь… у меня внутри всё оборвалось. Я думал, что теряю ещё одного… — он не договорил, закусив губу.       Ронни взял его руку в свою, крепко сжал.       — Прости. Я не думал ни о чём, кроме того, что Чонгук там. Но я не мог по-другому.       Они посидели так ещё несколько минут в тишине, пока Ронни не поднялся.       — Пойду, освежусь. Мне до сих пор кажется, что от меня пахнет дымом.       Он скрылся в ванной, а Хосок, словно в тумане, вышел на балкон. Ночь была тёплой и тихой, но внутри него бушевал ураган. Пальцы предательски тряслись, когда он доставал пачку сигарет. Первая затяжка обожгла рот, но не смогла прогнать комок в горле.       Всего две недели. Всего две чертовы недели с момента их первой встречи, когда этот светловолосый вихрь ворвался в его жизнь с дурацкими шутками и приставучими прозвищами. Две недели, чтобы сдаться. Чтобы осознать, что эта бешеная скорость, с которой он летел к обрыву, уже не пугает, а манит.       Смешно. Нелепо. Быстро до абсурда. После стольких лет, выжженных болью и тоской по Чонину, после месяцев оцепенения — и вот такая стремительная, ослепительная вспышка.       Но черт возьми... Как можно было устоять? Как можно было не влюбиться в этого чокнутого, несуразного, гениального идиота, который был готов ради своих сжечь всю свою карьеру дотла? Который нёс ему кофе по утрам и смотрел на него так, словно Хосок был чем-то хрупким и бесконечно ценным, а не пеплом от прошлой жизни.       Он сделал ещё одну затяжку, сжимая перила балкона. Дрожь внутри постепенно сменялась странным, щемящим теплом. Это было страшно. Это было прекрасно. Это было неизбежно.       Через некоторое время дверь на балкон открылась. Ронни вышел, его волосы были мокрыми, на нём надеты только низкие спортивные штаты. Он подошёл к Хосоку сзади, обнял его за талию и прижался губами к его плечу.       — Почему такой грустный, моя витаминка? — прошептал он ему в ухо, аккуратно вынимая сигарету из его пальцев и выбрасывая её через перила.       Хосок пожал плечами, не оборачиваясь.       — Не знаю. Просто… думаю. Похоже, я влюбился.       Тело Ронни застыло за его спиной. Затем он резко развернул Хосока к себе, его глаза, всегда такие беззаботные, теперь вспыхнули тёмно-зелёным огнём ревности.       — В кого? — голос прозвучал низко, почти как рычание.       Хосок снова пожал плечами, пытаясь сохранить безразличный вид, но предательская улыбка трогала уголки его губ.       — В тебя.       Ронни выгнул брови, гнев моментально сменился на полное недоумение.       — Тогда почему ты грустный? Я ведь в тебя по уши ещё с того момента, как ты по трапу самолёта спускался. Я это сразу понял.       Хосок наконец рассмеялся, коротко и с ноткой иронии.       — Тебе-то проще. Ты влюбился в классного, красивого, утончённого альфу. А я… я влюбился в сумасшедшего придурка, который сражается с горящими машинами.       Ронни громко, от души рассмеялся, а затем его движения стали стремительными. Он резко, но ловко перекинул Хосока через плечо, как сделал это в тот день в его комнате.       — Эй! — взвизгнул Хосок, барабаня по широкой спине. — Ты теперь постоянно будешь обращаться со мной как с мелкой омежкой? Я вообще альфа, напоминаю!       Ронни пронёс его через всю комнату и аккуратно бросил на мягкую кровать. Он не дал Хосоку подняться, устроившись сверху, упёршись руками по бокам от его головы. Его мокрые волосы свисали, капая водой на лицо Хосока.       — Ты мой нежный, утончённый и самый красивый альфа, — прошептал Ронни, и его голос звучал как самое искреннее признание. — И я тебя, чёрт возьми, до усрачки люблю.       Их губы встретились. Это был не тот стремительный, дикий поцелуй у бассейна и не властный захват после драки. Этот поцелуй был другим — медленным, глубоким, исследующим, полным невысказанных слов и обещаний, которые наконец-то вырвались на свободу.       Ронни целовал его, как будто пытался передать через прикосновение всё, что чувствовал: и страх вчерашнего дня, и облегчение, и безумную, всепоглощающую нежность, которую вызывал в нём этот человек. Его руки скользили по бокам Хосока, не спеша, задерживаясь на рёбрах, на талии, ощущая под пальцами тёплую кожу и учащённое сердцебиение.       Хосок отвечал ему с той же страстью, вцепившись пальцами в его мокрые волосы, притягивая ближе, стирая любое расстояние между ними. В его ответных прикосновениях была вся его боль, его страх потерять, его благодарность и та самая новая, хрупкая и такая сильная любовь, которую он больше не пытался отрицать.       Они не спешили. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый поцелуй был посвящением. Ронни шептал ему что-то на родном языке, слова, смысла которых Хосок не понимал, но интонация которых была яснее любых переводов — это были слова обожания, преклонения и бесконечной нежности к нему, сильному и в то же время такому уязвимому альфе в его объятиях.       Они забыли о времени, о проблемах, о мире за стенами этой комнаты. Они утопали в стонах, влажных поцелуях, в гармонии их тел. Ронни брал Хосока до самого утра, прерываясь на редкие перекуры, но даже на балконе, пока его альфа курил, он доставлял ему удовольствие.       Вокруг всё исчезло, осталось только это — тёплое, безопасное пространство, которое они создали для себя вдвоём, где не было места прошлому, а было только настоящее, наполненное дыханием друг друга, стуком сердец и тихими, счастливыми вздохами, растворяющимися в ночной тишине.       — Спасибо, что появился в моей жизни, мой чокнутый альфа, — тихо шептал Хосок, лёжа на груди младшего. — Ты заставил меня дышать снова, полной грудью.       — Я без тебя не дышал никогда.

***

      Чонгук открыл глаза и тихо, почти беззвучно застонал от нахлынувшего удовольствия. Сон как рукой сняло. Он приподнялся на локтях и посмотрел вниз.       Там, задрав полы больничного халата, Тэхён, опустившись между его ног, делал ему минет. Его движения были медленными, почти робкими, будто он боялся причинить боль, но от этого каждое прикосновение становилось только острее.       Омега почувствовал на себе взгляд и поднял глаза, встречаясь с ним затуманенным, полным желания взглядом. И Чонгук чуть не завыл от этого зрелища — от преданности и чистой, неподдельной страсти в его глазах. Ему дико, до боли в кулаках, захотелось вцепиться в его светлые волосы, вести его, чувствовать каждое движение. Но его руки, забинтованные и беспомощные, лежали на одеяле. Он мог только проклинать себя, Ферстаппена, всю эту ситуацию, что по их вине он не может полноценно коснуться своего омеги, не может держать его так, как ему хотелось.       — Малыш…       Чонгук стонал, кусая губы до крови, но не прекращал смотреть вниз, заворожённо следя, как светлая макушка Тэхёна плавно опускается и поднимается. Пухлые, влажные губы плотно обхватывали его член, а пошлые, мокрые звуки, казалось, громко разносились по тихой больничной палате, заставляя кровь пульсировать в висках.       Тэхён насаживался на всю длину, стонал, посылая вибрацию по всему телу альфы. Губы саднило, в горле уже першило, но он продолжал толкаться до самой стенки глотки.       — Тэ… — голос Амо сорвался на хриплый шёпот. — Иди ко мне. Сейчас же. Только… — он кивнул в сторону двери, — закрой на замок.       Тэхён моментально отстранился, спрыгнул с кровати и, не сводя с него горящего взгляда, быстро закрыл дверь, щёлкнув замком. Затем он, не медля ни секунды, скинул с себя шорты с бельём и майку, сбрасывая одежду на пол. Его тело, стройное и изящное в лунном свете, пробивавшемся через шторы, казалось, светилось изнутри.       Он вернулся к кровати и, ловко взобравшись, осел верхом на бёдра альфы, огибая его возбуждение. Чонгук закинул голову на подушку, снова застонав, на этот раз от самого вида — Тэхён, такой прекрасный и нетерпеливый, сидел на нём, готовый принять в себя толстый член, его глаза сияли решимостью и любовью.       — Осторожно, — просипел Чонгук, его забинтованные руки беспомощно легли на бёдра омеги. — Я не могу… я не могу тебя держать.       — Мне не нужно, чтобы ты держал, — страстно прошептал в ответ Тэхён, наклоняясь к его губам для поцелуя, одновременно медленно и невероятно нежно опускаясь на него. — Мне нужно просто чувствовать, что ты здесь. Что ты мой. И что ты жив.       Тэхён полностью опустился на его ствол, и Чонгук почувствовал, как всё его тело напряглось от наслаждения и мучительного бессилия. Его забинтованные руки непроизвольно сжались в бесполезные кулаки, впиваясь в простыню. Он не мог касаться, не мог вести, не мог контролировать — оставалось только принимать, и это сводило с ума.       — Ты… так прекрасен, — выдохнул Чонгук, глядя снизу вверх на Тэхёна, на его откинутую голову, на гибкую линию горла, на тени, играющие на его напряжённой шее.       Тэхён в ответ лишь тихо застонал, начав медленно двигаться. Его руки упёрлись в грудь Чонгука, пальцы растопырились, цепляясь за больничную рубашку. Каждое движение было осторожным, продуманным — он боялся задеть раны, причинить малейшую боль, и от этой бережности внутри у Чонгука всё сжималось в тугой, горячий комок.       — Сильнее, — прохрипел он, забыв обо всём. — Не бойся, я не сломаюсь.       Тэхён послушался, его движения стали увереннее, ритмичнее. Тишину палаты теперь разрывали не только пошлые хлюпающие звуки, но и их прерывистое дыхание, сдавленные стоны, шёпот.       — Я так испугался, — внезапно вырвалось у Тэхёна, его голос дрожал, и слёзы снова выступили на глазах, смешиваясь с потом на висках. — Я думал… я думал, ты…       — Я здесь, — перебил его Чонгук, пытаясь приподнять забинтованную руку, чтобы дотронуться до его щеки, но снова бессильно опустил её. — Я с тобой. Я никуда не денусь. Обещаю.       Он выгнулся навстречу движениям Тэхёна, стараясь углубить проникновение, отдаться ощущениям полностью. Боль от ран смешалась с удовольствием, создавая странную, почти болезненную эйфорию. Он чувствовал каждое сокращение мышц Тэхёна, каждое его содрогание, каждый вздох.       Тэхён скакал, больше не сдерживаясь, громко стонал. Он сжимал накачанную грудь сквозь тонкую ткань рубашки, ощущая под пальцами круглый пирсинг, мечтая коснуться его губами.       Амо помогал ему, подкидывая бёдра вверх, смотрел, как его единственный, самый любимый омега кусает губы. Как его лицо искажается судорогой подступающего оргазма.       — Кончай, — хрипел Амо, его глаза горели тёмным огнём. — Я хочу это видеть. Дай мне это.       И Тэхён не смог бы ослушаться, даже если бы захотел. Волна накатила стремительно, смывая всё на своём пути — боль, страх, воспоминания об огне. Он закричал, глухо и бесконтрольно. Белесые капли брызнули на белую рубашку, но он продолжал двигаться, и через полминуты почувствовал, как его наполняет сперма Амо.       Омега с тихим всхлипом рухнул на грудь Чонгука, стараясь не задеть его повреждённые руки.       Они лежали так несколько минут, пытаясь отдышаться, прислушиваясь к бешеному стуку сердец. Воздух в палате был густым и сладким. Первым очнулся Тэхён. Он осторожно приподнялся, его лицо было серьёзным. Он слез с кровати, нашёл салфетки и молча, с нежностью, которая заставляла Чонгука сжиматься внутри, вытер его, а затем и себя. Но когда он вернулся в кровать и прижался к неповреждённому боку Чонгука, в тишине палаты прозвучали не слова утешения, а приговор.       — Это твой последний сезон, Амор, — голос Тэхёна был тихим, но абсолютно твёрдым, без намёка на сомнение. Он смотрел прямо перед собой, не в силах встретиться с его взглядом. — Я не переживу этого снова. Ни того ужаса, ни этих лет в пустоте без тебя. Я умру. Сердце просто разорвётся.       Чонгук замер. Услышать такое после минутной близости было как удар под дых.       — Тэ… — он попытался возразить, но Тэхён перебил его, и на этот раз в его голосе прорвалась вся накопленная боль.       — Нет! Ты не видел себя в тот момент. Ты не видел, как твоя машина превращается в факел. Ты не видел, как я каждый раз, когда гаснет светофор, молюсь, чтобы в конце гонки ты просто был жив! Я не хочу победы, я не хочу подиумов! — его голос сорвался на шёпот, полный отчаяния. — Я хочу, чтобы ты приходил домой. Целый. Чтобы ты старел рядом со мной. Чтобы мы ссорились из-за немытой посуды, а не из-за того, что какой-то психопат на трассе снова решил тебя убить!       По его щекам беззвучно потекли слёзы. Он обхватил себя руками, словно пытаясь удержать от развала.       — Я не выдержу ещё одного такого дня. Это конец. Или гонки, или я.       Чонгук смотрел на него — на своего сильного, дерзкого омегу, сейчас сломленного страхом за него. И все аргументы, все доводы о любви к скорости, о долге перед командой показались мелкими и ничтожными перед этой простой, страшной правдой в его глазах.       Он медленно, превозмогая боль в боку, приподнял забинтованную руку и самой лёгкой частью повязки коснулся щеки Тэхёна, смахивая слезу.       — Хорошо, — тихо сказал Чонгук. В его голосе не было ни капли сожаления или борьбы. Только облегчение. — Всё хорошо, мой смурфик. Если это цена за твоё спокойствие, за твою улыбку… В конце чемпионата я сниму шлем. Навсегда.       Он потянулся к нему и прижал его голову к своему плечу, целуя в макушку.       — Для меня есть только один подиум, который имеет значение. И это ты. Всё остальное — просто пыль.       Тэхён обхватил его дрожащими руками и разрыдался — уже не от страха, а от освобождения. От огромной, всепоглощающей благодарности. Чонгук закрыл глаза. Гонки были его жизнью долгие годы. Но Тэхён был его душой. Всю жизнь. И ради счастья своей души он был готов бросить всё что угодно.

***

      Чимин облегчённо вздохнул и с лёгким стуком откинул на стол планшет. Джексон и Юнги, сидевшие напротив, переглянулись и инстинктивно вжали головы в плечи, готовясь к новой порции вопросов вроде:       «Как вы думаете, эти гирлянды будут красиво смотреться на арке?» или «Бриллианты на запонках или всё-таки сапфиры, чтобы под цвет глаз?». Вот только под чьих — не понятно, если только под Тэхёна.       Чимин, заметив побледневшие лица мужчин, коварно усмехнулся. Он спрыгнул со стула, бесшумно обошел альф со спины, обнял их за плечи и просунул голову между ними.       — Че, боитесь? — прошипел он им на ухо сладким голосом.       Альфы гулко сглотнули, косясь на планшет, на экране которого открыта галерея с образцами тканей и цветочными композициями.       — Да не бойтесь вы, — рассмеялся Чимин, отпуская их. — Я всё уже решил. Подготовка официально закончена. Осталось только всё это воплотить в жизнь. И этим уже займутся организаторы.       Джексон, будто получив помилование, скинул его руку, вскочил со стула и с театральным вздохом облегчения рухнул на колени, сложив руки в молитве.       — Господи, слава тебе! Этот свадебный ад закончился! То есть, нет… не закончился… блять, короче, ты понял!       Чико подбежал к альфе и начал радостно гавкать, словно даже он устал от этой месячной свадебной суеты. Юнги, не обращая внимания на клоунаду Джексона, обнял Чимина за талию и притянул к себе крепко-накрепко, прямо посреди кухни, и начал целовать — глубоко, властно, без тени смущения.       Когда они наконец оторвались, у обоих перехватывало дыхание.       — Когда мы уже вернёмся домой? — прохрипел Юнги, прижимая лоб ко лбу омеги. — В нашу квартиру. В нашу размеренную жизнь. К моей малышке.       Чимин фыркнул и нежно треснул его по лбу.       — Твоя «малышка» — это я. А то железное ведро с колёсами пусть постоит в гараже, помучается в одиночестве.       Затем он смягчился и кивнул, его глаза блестели от счастья и лёгкой усталости.       — Мы можем поехать домой. Но ненадолго. К финалу чемпионата вернёмся. Мне и самому надо в Сеул, до свадьбы осталось совсем ничего.       Услышав это, Юнги на радостях подхватил омегу на руки, как перышко, и потащил к лестнице.       — Тогда мы пойдём выполнять супружеский долг! — объявил он на всю виллу. — Пока есть возможность! Пока этот кошмар с бантами и канапе не начался снова!       Чимин визжал и смеялся, болтая ногами в воздухе, но не сопротивляясь. Джексон, всё ещё стоя на коленях, лишь покачал головой и потянулся к планшету, чтобы окончательно удостовериться, что кошмар и правда позади.

***

      Сокджина выписали из больницы только через три дня. Намджун встретил его один, и это даже обидело беременного омегу. Альфа, придерживая его за талию, аккуратно усадил в машину, затем обошёл её и, забравшись на водительское кресло, завёл двигатель. И всё это он делал в глубоком молчании.       Машина плавно катила по набережной, и эта тишина начинала всерьёз беспокоить Сокджина. Он украдкой косился на Намджуна. Альфа сидел за рулём, его профиль был задумчив и суров, пальцы крепко сжимали руль. Обычно именно Сокджин заполнял пространство болтовнёй, но сейчас что-то удерживало его — может, усталость, а может, смутное предчувствие.       Он понял, что они едут не туда, когда знакомые виды сменились незнакомыми.       — Намджун, куда мы? — тихо спросил он. — Это не дорога домой.       Альфа не ответил. Он лишь бросил на него быстрый взгляд, в котором мелькнуло что-то неуловимое — тревога? Нетерпение? Сокджин сжался в кресле, чувствуя, как беспокойство сковывает его ещё сильнее.       Вскоре они свернули на какой-то пустынный пирс. Намджун заглушил двигатель, вышел, обошёл машину и помог Сокджину выбраться, всё так же не говоря ни слова. Его прикосновения были нежными, но решительными. Он вёл его по деревянным мосткам, и Сокджин, доверяясь ему полностью, шёл, гадая, что же происходит.       Их ждала небольшая, но изящная белая яхта. Намджун помог ему подняться на борт, усадил в удобный шезлонг на палубе, заботливо укрыл пледом, хотя на улице была жара, и молча удалился. Сокджин остался один под ярким солнцем, слыша только плеск воды о борт и собственное сбивчивое дыхание.       Через несколько минут он вернулся с двумя бокалами. В одном плескался какой-то яркий безалкогольный коктейль с долькой ананаса, в другом — просто вода. Он протянул коктейль Сокджину, их пальцы ненадолго встретились, и Намджун снова ушёл, оставив его в полном недоумении.       Ровно через десять минут заиграла тихая, нежная музыка — что-то классическое, трогающее до глубины души. И Сокджин почувствовал лёгкий толчок — яхта плавно отошла от пирса и начала скользить в открытое море. Сердце его забилось чаще. Он уже хотел было позвать Намджуна, но в этот момент тот появился на палубе.       — Ты хочешь скинуть меня за борт? — испуганно пропищал Сокджин. — Это всё из-за того молодого врача? Это он флиртовал со мной, я ничего не делал! И вообще, ты не можешь меня убить, я папа твоего сына!       Альфа, выгнув бровь, подошёл и опустился перед шезлонгом на одно колено. В его руках был не бокал, а маленькая бархатная коробочка.       — Птенчик, — его голос, обычно такой твёрдый и уверенный, сейчас звучал тихо и немного срывался. — Всю дорогу я молчал, потому что боялся, что если я открою рот, ты услышишь в моём голосе, как я трушу. Как боюсь, что ты откажешь.       Он открыл коробочку. В ней лежало кольцо. Не кричаще-большое, но изысканное. Платина, и в ней — идеально огранённый бриллиант, окружённый россыпью мелких розовых сапфиров, словно ореолом из звёзд.       — Я не умею красиво говорить. Не умею писать стихи или устраивать романтические ужины. Всё, что я могу — это быть рядом. Быть твоей скалой. Твоим домом. — он сделал глубокий вдох. — Ким Сокджин, ты подарил мне смысл, семью и будущее. Подаришь ли ты мне честь быть твоим мужем? Стать отцом нашего ребёнка официально? До конца своих дней?       Сокджин смотрел на него, на это кольцо, на всё это безумие, устроенное самым несентиментальным человеком на свете. Слёзы текли по его щекам безо всякого звука. Он мог только кивать, не в силах вымолвить ни слова, протянув к нему дрожащую руку.       Намджун, его руки тоже слегка дрожали, снял обычное кольцо, которое Сокджин носил всё это время, и надел на его палец новое, обручальное с драгоценными камнями. Оно идеально подошло.       — Да, — наконец выдохнул Сокджин, его голос был хриплым от слёз. — Тысячу раз да.       Они замерли в объятиях, и Сокджин плакал, смеясь, прижимаясь к его плечу. Потом он отстранился, всё ещё не веря.       — Но… к чему вся эта таинственность? И почему… именно здесь? В открытом море?       Намджун, всё ещё стоя на коленях, обнял его за талию и прижался щекой к его животу, к их будущему ребёнку. Затем поднял на него глаза, и в его взгляде впервые за весь вечер появилась та самая, редкая, сокровенная улыбка.       — Чтобы ты не сбежал, — признался он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти озорная нота. — На суше у тебя слишком много вариантов для отступления. А здесь… здесь ты только мой. И вообще, какого хрена этот щенок в белом халате таскал тебе шоколадки?!       — Началось!