Амо(r)

                                          Месяц спустя.                                     Гран-при Мексики.       Автодром имени братьев Родригес ревел, словно гигантский раненый зверь. Тысячи голосов слились в один сплошной, оглушительный гул, который даже мощные гибридные силовые установки едва могли перекричать. Разреженный воздух на высоте над Мехико дрожал не только от жара выхлопных газов, но и от чистейшего, выдержанного адреналина, выплёскивающегося из трибун.       Два болида — оранжевый «Макларен» под номером 4 и красный «Ред Булл» под номером 33 — шли нос к носу, почти касаясь колёсами. Они как два коршуна, схватившихся в смертельной схватке в разреженном поднебесье, где один неверный вздох пилота означал падение в пропасть.       — Чонгук, он готовится! Атакует на выходе из 16-го! Держи середину! Держи, чёрт возьми, середину!       Амо ничего не ответил командному мостику. Не мог. Всё его существо, каждая клетка, каждый нерв были сконцентрированы на узкой, извивающейся ленте асфальта перед ним, на кроваво-красном монстре, заполнявшем всё зеркало заднего вида, и на неумолимом, гипнотизирующем отсчёте кругов на дисплее руля. Его руки в перчатках, до боли сжимавшие руль, всё ещё ныли от не до конца заживших ожогов, но теперь эта боль была его союзником — она обострила все чувства, заставляя кожу чувствовать каждую песчинку на трассе, каждое малейшее скольжение задней оси, каждый намёк на потерю сцепления.       — Он заходит! Попытается обойти на прямой! Готовься к защите! Дай ему понять, что ты не сдашься!       В боксе «Макларена» царила атмосфера такого напряжения, что, казалось, бетонные стены вот-вот треснут. Воздух был густым от пота и страха. Инженеры, бледные, с расширенными зрачками, не отрываясь, впивались взглядом в мониторы с бегущими строками телеметрии, ловя малейшие колебания.       — Задние шины Макса изношены сильнее наших, — скрипуче, словно робот, прокомментировал старший механик Брюс, не отводя глаз от экрана, — Резина на грани. Но у него дикая прямолинейная скорость. Слипстрим будет мощнейший. Будет очень, очень жарко.       — Заткнись и следи за давлением в тормозах и температурой мотора! — отрезал Майкл, даже не взглянув на механика, его взгляд был прикован к главному экрану, где две светящиеся иконки с номерами 4 и 33 плясали, почти накладываясь друг на друга.       Выше, в застеклённой вип-ложе над пит-лейном, было не лучше. Сокджин не сидел на месте ни секунды. Он метался взад-вперёд, как раненый зверь, заламывая изящные руки, его обычно румяное лицо было мертвенно-бледным, несмотря на мексиканское солнце.       Тэхён же сидел, словно парализованный, вбитый в глубокое кресло. Его тонкие пальцы сжимали и разжимали подлокотники, костяшки были белыми от напряжения. Он не мог оторвать взгляда от огромного экрана, но каждый раз, когда камера показывала, как оранжевый болид входил в опасный поворот на грани сцепления, его длинные ресницы трепетно опускались, а ладони инстинктивно взлетали к лицу, закрывая глаза. Он не мог смотреть. Не мог видеть, как его жизнь, его воздух, его альфа снова балансирует на острие ножа. Внутри него всё сжималось в ледяной, болезненный комок страха. Это был не просто страх — это всепоглощающий, животный ужас, рождённый воспоминанием о том, как всего месяц назад он видел машину Амо объятой пламенем. Каждое скольжение, каждый визг шин отзывались в его душе свежей болью. Он молчал, но его безмолвная молитва, любовь, страх были такими громкими, что, казалось, должны быть слышны даже на самой трассе.       — Птенчик! Сядь, ради всего святого, ты же всё равно ничего не изменишь! — уговаривал мужа Намджун, переживая за его состояние.       Они скромно расписались неделю назад. Джин отказался от свадьбы, сказав, что слишком стар, да и вечный токсикоз отбивает желание торжества. Намджун, конечно, сделал вид, что поверил, но он знает своего омегу как облупленного, и прекрасно понял, что Джин не хочет перетягивать на себя внимание, отдавая радость свадебного торжества Чимину. И снова Ким Сокджин жертвует собой ради других.       — Я не могу! Не могу сидеть! Он же снова… он же опять рядом с ним! Этот сумасшедший голландец! — омега почти рыдал, не в силах оторвать взгляд от огромного экрана, где камера показывала крупным планом ожесточённое, искажённое спортивной злобой лицо Ферстаппена в шлеме. — После всего, что было месяц назад… Как они вообще допустили, чтобы они снова сошлись?!       — Их инцидент был признан гоночным, ты же знаешь вердикт стюардов. Жёстко, но честно. Никаких стартовых штрафов к нему не применили, — голос Намджуна был ровным, будто выточенным из стали. — В отличие от Ронни…       Итог разбирательств по делу Ронни, был суров, но справедлив. Дисквалификация с Гран-при Испании, крупнейший штраф для команды и приостановка суперлицензии на три гонки. Формально он уже отбыл наказание, и в руководстве «Макларена» шли нешуточные споры. Но за него горой встали не только пилоты, но и большинство инженерного состава. Его безумный, геройский поступок, хоть и нарушивший все мыслимые правила, заслужил уважение даже у самых принципиальных топ-менеджеров. Вместо увольнения — жёсткий выговор и испытательный срок до конца сезона. Следующая ошибка станет последней, но он всё ещё пилот «Макларена». Ронни сейчас был где-то там, на трибунах, с Хосоком, Юнги и Чимином, отбывая своё «наказание» в виде вынужденного отдыха.       На экране два адских снаряда, извергая пламя из выхлопов, вылетели на главную прямую. «Ред Булл» Макса, используя мощный слипстрим, как акула, пошёл на сближение, сокращая метры до сантиметров.       — Он атакует! Держись, Чонгук! Не уступай! — завопил инженер в радиосвязь, и в его голосе послышалась отчаянная мольба.       Тэхён заскулил и снова вжался в кресло, его ногти впились в ладони. Он почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки.       — Нет, нет, нет, только не это, только не снова.       Амо видел в зеркалах, как красный нос его соперника приближается, заполняя собой всё пространство. Его собственное сердце колотилось где-то в горле. Он сделал едва заметный, плавный доворот влево, аккуратно, но уверенно закрывая внутреннюю траекторию. На такой скорости, на грани сцепления шин с асфальтом, это был дикий танец, где партнёром является смерть.       Ферстаппен, не сбавляя, рванул вправо, пытаясь объехать снаружи. Но Амо был готов, его реакция молниеносна. Он парировал, заблокировав и этот выход, оставив сопернику лишь сантиметры пространства у самого края трассы.       Рёв болельщиков взметнулся до небес, превратившись в один сплошной вопль. Два пилота пронеслись мимо главной трибуны бок о бок, разделявшие их сантиметры казались чудом, игрой сверхъестественных сил.       — Финальный круг! Это финальный круг! Чонгук, это твой шанс! Выжми из этой машины всё! ВСЁ, ЧТО У НЕЁ ЕСТЬ! — кричал Майкл, забыв о всяком спокойствии и корпоративном этикете, его голос хрипел от натуги.       В вип-ложе Сокджин замер на месте, как вкопанный, закрыв рот ладонями, его глаза были полны слёз, готовых хлынуть потоком. Намджун встал и подошёл к нему, положил тяжёлую, тёплую руку ему на плечо, подбадривающе сжал. Тэхён перестал дышать вовсе. Вся его вселенная сузилась до одной точки — оранжевого болида на экране. Вся его любовь, вся его жизнь была там, в этой машине, и он мысленно обволакивал её собой, пытаясь защитить, уберечь, как самое драгоценное сокровище.       Чонгук мчался по прямой, взгляд, скрытый тёмным забралом, был прикован к ломаной линии трассы перед ним. Он не слышал больше ни гула толпы, ни голосов в шлеме. Он слышал только оглушительный рёв мотора за спиной и бешеный, яростный стук собственного сердца. Боль в руках забылась, осталась только одна, жгучая, всепоглощающая мысль — выиграть. Не ради очков в чемпионате. Не ради славы команды. Ради семьи. Ради Тэхёна, чья безграничная любовь была его щитом. Ради Сокджина, который сейчас сходил с ума от волнения. Ради Чимина, который за два дня до свадьбы приехал его поддержать. Ради Ронни, который чуть не сжёг свою карьеру чтобы спасти его.       Он прошёл последний, коварный поворот чище, чем когда-либо в жизни, с идеальным сцеплением, и рванул к финишной черте, вложив в педаль газа всю свою ярость, всю боль, всю любовь.       В боксе «Макларена» воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь шипением радиосвязи и сдавленным дыханием десятков людей. И потом, сквозь эту тишину, прорвался дикий, триумфальный, срывающийся на фальцет крик Майкла:       — ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО! ЧОНГУК! ПОБЕДА! ПОБЕДА В МЕКСИКЕ! БОЖЕ, ПОБЕДА!       Командный мостик взорвался. Наушники полетели на пол, папки с данными взметнулись в воздух, как белые голуби. Люди обнимались, кричали, смеялись и плакали одновременно, хлопая друг друга по спинам.       В вип-ложе наступила тишина, густая и тягучая, как мёд. Сокджин, наконец, выдохнул — долго, с тихим стоном облегчения, и словно все кости у него вдруг размякли. Он просто рухнул в кресло, закрыв глаза. Рядом стоял Намджун. Он не говоря ни слова, только мягко улыбнулся, и молча протянул бутылку с холодной водой.       А Тэхён... с Тэхёном случилось иное. Всё напряжение, весь леденящий ужас этих полутора часов — всё разом вырвалось наружу. Не криком, нет. Одним-единственным, сдавленным рыданием, вырвавшимся из самой глубины души. Он сгорбился, словно от внезапной боли, спрятал лицо в ладонях, и его плечи задрожали — беззвучно, отчаянно. Он не пытался сдержаться или выглядеть сильным. Он просто плакал. Плакал от того, что всё кончилось. От того, что его Амор жив, цел и победил. Эти слёзы были не о боли — они были о великом, всепоглощающем облегчении. О любви, которая оказалась сильнее самого страха.       Чонгук, пересекший финишную черту первым, медленно сбросил скорость. Его дыхание вырывалось хриплым, прерывистым рыком сквозь забрало, грудь вздымалась и опадала.       — Эй, народ! — его голос в эфире был срывающимся от неподдельной усталости и переполнявших его эмоций. — Это была впечатляющая гонка. Мы крутая команда. Спасибо.       Он проехал по трассе «круга почёта», приветствуя ревущие, сходящие с ума трибуны, и направился на процедуру взвешивания и проверки. Его глаза, уставшие, но сияющие, искали в многотысячной толпе одно-единственное лицо. И он увидел. Ронни, взобравшись на ограждение, как сумасшедший, снял футболку с символикой команды и размахивал ею над головой, словно боевым знаменем. Рядом с ним, вцепившись ему в пояс, стоял Хосок, смущённо и счастливо улыбаясь, пытаясь его утихомирить и не дать упасть. Чимин прыгал, подняв над головой поддерживающий плакат, и даже вечно хмурый Юнги счастливо улыбался, обнажая розовые дёсны.       — Вот же придурок!       Впереди был подиум, где Амо ждали брызги шампанского и звуки государственного гимна. Но главная победа, самая важная, была не в завоёванных очках или трофее, а в том, что он сумел вернуться, чтобы попрощаться навсегда.

***

      Завершив обязательную фотосессию с трофеем, Чонгук и Майкл направились в пресс-центр. Воздух в комнате для интервью был густым от вспышек фотокамер и возбуждённого гула голосов. Вопросы были предсказуемыми: о тактике гонки, о борьбе с Ферстаппеном, о состоянии машины после аварии месяц назад. Чонгук отвечал чётко, но сдержанно. Майкл, стоя рядом, лишь изредка добавлял сухие технические детали, его лицо было усталым, но довольным.       — Это была невероятная гонка, — сказал Майкл, отвечая на вопрос о командной тактике. — И да, это была последняя гонка сезона. Теперь остаётся только дождаться официальных итоговых подсчётов очков. Но по предварительным данным... — он сделал небольшую паузу, — из-за дисквалификации Ронни в Испании и пропущенных гонок, мы, к сожалению, занимаем в Кубке конструкторов второе место. Не совсем то, на что мы надеялись в начале сезона, но всё же это огромное достижение для всей команды после всех пережитых испытаний.       Один из журналистов снова обратился к задумчивому пилоту.       — Чонгук, это невероятное возвращение после тяжёлой аварии и блестящая победа в финале сезона. Каковы ваши планы на будущее? Чувствуете ли вы, что в следующем году сможете привести команду к чемпионскому титулу?       Амо взял микрофон. В зале наступила тишина.       — Планы… у меня есть только один план на будущее. — он сделал небольшую паузу, его взгляд стал твёрдым. — Этот Гран-при Мексики стал для меня последним в карьере пилота Формулы-1. Я завершаю выступления.       Тишину в зале разорвал гул изумления. Десятки рук взметнулись в воздухе, посыпались вопросы, кто-то выкрикивал их прямо с места, не дожидаясь очереди. — Почему?! — Это из-за аварии? Вы боитесь?! — Куда вы уходите?! — Команда согласна с этим?!       Чонгук поднял руку, призывая успокоиться, но шум не стихал. Тогда он слегка откашлялся в микрофон, и этот звук заставил всех замолчать.       — Тишины, пожалуйста, — его голос прозвучал спокойно, но властно. Он обвёл взглядом толпу журналистов, ища кого-то за их спинами. И нашёл. В проёме двери, стараясь быть незамеченным, скромно стоял Тэхён.       Их взгляды встретились через всю комнату. И в этот момент Ронни, стоявший рядом с Сокджином, всё понял. Его лицо озарилось хитрой, озорной улыбкой.       — Эй, ты, с камерой! — крикнул Ронни, выходя на передний план и начиная жонглировать журналистами, словно опытный распорядитель. — Поверни камеру! Нет, не туда! На Чонгука и на омегу в дверях! Вот так, да! Иди сюда! А ты отсюда не снимай, болван! Ты видишь, он и так страшный, а ты ещё больше подчеркиваешь его ослиную рожу своим кривым углом!       Журналисты, ошарашенные такой наглостью, послушно расступились, освобождая оператору вид на Тэхёна. Сокджин, наблюдая за тем, как младший так легко управляется с наглой прессой, лишь выгнул удивлённую бровь.       — А может, его к себе забрать? — задумчиво произнёс Сокджин, склонив голову набок и проводя пальцем по подбородку. — Ну а что? В моём пиар-отделе безопасно, гонки только на экране, да и денег нормально платят. С таким напором он бы журналистов в стойло загонял за неделю.       — Да? — фыркнул подошедший к нему Майкл. — А кого ты пиарить-то будешь? Чонгук уходит, у него любовь. — он поморщился, словно съел целый лимон. — Ронни ты себе забрать хочешь, а водить-то кто будет?!       — Они, — Сокджин кивнул в сторону двух ещё совсем зелёных гонщиков «Макларена», скромно стоявших поодаль. — Я умею создавать звёзд.       — Угомонись, мистер Ким, и не тронь Ронни! — проворчал Майкл, но уже без прежней суровости.       — Да ты его оштрафовал! — встал в позу Сокджин.       — Он заслужил! Так, всё! Не подходи к моим гонщикам! — Майкл вздохнул, и в его голосе прозвучала искренняя грусть. — Я ещё мечтаю, что Чонгук передумает. Что в следующем году мы возьмём всё...       И в этот самый момент по всему шумному холлу разнесся громкий, чёткий и абсолютно спокойный голос Чонгука. Он не сводил глаз с Тэхёна.       — Ким Тэхён. Ты выйдешь за меня замуж?       Майкл простонал, закрыв лицо ладонью. Его мечта о следующем сезоне рухнула, даже не успев полностью зародиться.       В зале воцарилась абсолютная, оглушительная тишина, будто сама вселенная затаила дыхание. И тут же пространство взорвалось громоподобной овацией. Море вспышек затопило всё вокруг, выхватывая из полумрака сияющее лицо Чонгука на подиуме и застывшую у входа фигуру Тэхёна. Тот стоял, окрасившись алым румянцем до самых мочек ушей, и лишь бессловесно кивал, потеряв дар речи от переполнявших его чувств.       Чонгук медленно спустился со сцены. Толпа расступалась перед ним, пропуская его к единственной цели. По пути он ловко принял из рук Намджуна небольшую бархатную коробочку. Сокджин, наблюдавший за этим, замер с открытым ртом.       — Ты... ты знал? — выдохнул Джин, обращаясь к своему альфе. В его голосе звучал и упрёк, и восхищение. — И мне не сказал?!       Намджун лишь мягко улыбнулся, положив руку ему на плечо.       — Птенчик, ты не может контролировать всё.       Чонгук остановился перед Тэхёном. Он бережно взял его дрожащую ладонь в свою и открыл коробочку. В ней лежало кольцо — изящное плетение из белого и красного золота, напоминающее переплетённые нити судьбы.       — Семь узлов. Помнишь? — тихо прошептал Чонгук, надевая кольцо на средний палец омеги. — Наша любовь неразрывна. Чтобы не произошло, мы всегда будем вместе.       Он склонился вперёд и коснулся губами его лба — трепетно, словно совершая древний обряд. В этом жесте было столько нежности и преданности, что у многих зрителей на глаза навернулись слёзы.       — Навсегда.                                           Два дня спустя.       У самой кромки прибоя, где лазурь небес растворялась в бирюзе океана, царила хрустальная гармония, выстраданная и выверенная до последней розочки. Воздух, наполненный соленым дыханием моря и пудровым ароматом пионов, трепетал в такт биению двух сердец, прошедших через огонь, воду и свадебные каталоги.       Величественная арка, утопающая в облаках идеально подобранных роз, стояла как памятник перфекционизму Чимина. Каждый лепесток здесь был молчаливым свидетельством тех бессонных ночей, когда он с лупой в руках отвергал «недостаточно розовые» бутоны, а Юнги мечтал сжечь все флористические салоны мира. Даже шелковые ленты, грациозно танцующие на ветру, помнили отчаянные рыдания Джексона: «Чимин-а, на них же все равно сядут!».       Но сейчас, когда солнце рассыпало по воде алмазные блики, а ветер нежно перебирал складки тюля, все страдания обрели высший смысл. Чимин, ведомый сияющим Юнги к алтарю, понимал – каждая слеза, пролитая в борьбе за правильный оттенок скатертей, того стоила.       В первом ряду, как и полагается самым близким, сидели те, чьи сердца были переполнены эмоциями за своих детей. Первые два стула занимали родители Юнги, а рядом с ними гордо восседал Ким Сокджин. Чимин настоял на этом, сказав, что его настоящим папой является тот, кто подарил ему тепло, дом и любовь, а не тот омега, что оставил его одного на вокзале с единственной игрушечной свинкой. Эти слова заставили Сокджина проплакать весь предыдущий вечер, и сейчас он, не скрывая слез, смотрел, как его крошечный мальчик, его счастье, идет под венец. Намджун, обнявший его за плечи, нежно улыбался и шептал слова утешения, как обычно переживая, чтобы муж лишний раз не нервничал. Муж. Это слово до сих пор отзывалось в его душе сладким эхом неверия. Они были вместе, они теперь семья. За их плечами — море слёз, боли и обид, но они сумели всё это преодолеть. Теперь Намджун крепко держит за руку своё счастье и мечтает поскорее взять в эти же руки плод их большой, безграничной любви.       В соседнем ряду, также на первых местах, сидели самые близкие друзья. Джексон, элегантный и сдержанный, с гордой улыбкой наблюдал за происходящим, ведь он внес немало сил в это торжество, но когда растроганный до глубины души Минджи начинал всхлипывать и шептать, что тоже хочет такую свадьбу, альфа вздрагивал всем телом… ещё одну подготовку он не перенесет. Тэхён и Хосок сидели, прижавшись друг к другу, и их лица озаряли самые нежные и умиленные улыбки, полные счастья за друзей.       Немного поодаль Чонгук, Ронни и Мингю, несмотря на всю торжественность момента, увлеченно сгрудились вокруг телефона. И вот, в самую трогательную паузу, когда женихи взялись за руки и вступили на белую дорожку, чтобы пройти к алтарю, тишину разорвал оглушительный, синхронный крик двух альф:       — Что?! Мы победили?! Как?!       Чонгук и Ронни вскочили со своих мест, забыв обо всем на свете, и начали верещать от восторга, прыгая и хлопая друг друга по спинам, словно два перевозбужденных омежки на концерте Ateez.       Но их ликование длилось ровно три секунды. Они резко замерли в нелепых позах, все еще обнявшись, почувствовав на себе тяжесть нескольких пар глаз. На них смотрел строгий, испепеляющий взгляд Тэхёна и Хосока, а через мгновение со своего места медленно, с королевским величием, начал подниматься Сокджин. Его заплаканные от умиления глаза теперь метали молнии, а бровь была грозно поднята.       Тишина стала звенящей. Два провинившихся альфа, будто школьники, пойманные на хулиганстве, натянули на лица самые невинные и сладкие улыбки, какие только могли изобразить, и, отпустив друг друга, молча и очень быстро уселись обратно на свои стулья, стараясь стать как можно меньше.       Хосок, не поворачивая головы, зашипел на Ронни, косясь в сторону почтенного седовласого мужчины в безупречном костюме, который наблюдал за этой сценой с выражением легкой брезгливости на лице:       — Ронни, я тебя умоляю, сядь и не двигайся. Там мой отец смотрит, — он едва слышно рыкнул, — и я чувствую, как растет его желание отправить тебя на исправительные работы в казармы.       — Но мы же выиграли... — слабо попытался оправдаться Чонгук, но тут же замолчал под убийственным взглядом Тэхёна.       — Поздравления принимаются после церемонии, — тихо, но очень четко произнес Тэхён, не отводя от него холодного взора. — А сейчас выключи телефон и дыши тише.       Ведущий дал знак оркестру снова начать играть свадебный марш. Все взгляды обратились к женихам. Под руку, в идеально сидящих белых костюмах, они шли по песчаному проходу навстречу своей новой жизни.       И вот они стоят лицом к лицу под цветочной аркой, их руки соединены, а взгляды полны безмолвных обещаний. Ведущий, улыбаясь, обращается к ним:       — Мин Юнги, согласны ли вы взять в мужья Пак Чимина, любить его, уважать и хранить верность в горе и радости, пока смерть не разлучит вас?       Юнги, прижил маленькую ладонь Чимина к своему сердцу, чтобы тот чувствовал каждый удар:       — Я согласен. Не потому что должен из-за нашей истинности, а потому что не могу иначе. Ты — мой самый неожиданный и самый прекрасный подарок судьбы. Я клянусь быть тем, кто всегда поймёт твоё молчание, будет гордиться твоими победами и целовать шрамы от поражений. Я буду твоим покоем и твоей бурей. Всегда.       — Пак Чимин, согласны ли вы выйти замуж за Мин Юнги, любить его, уважать и хранить верность в горе и радости, пока смерть не разлучит вас?       Чимин, его голос дрожит, но звенит чисто и уверенно:       — Да. Согласен. Ты научил меня не бояться быть собой — смешным, нелепым, настоящим. Я клянусь быть тем, кто будет ворчать на тебя за раскиданные носки, но всегда складывать их аккуратно в шкаф. Кто будет слушать твои истории, даже если ты будешь рассказывать их в сотый раз. Ты — мой любимый человек. Мой дом. Я выбираю тебя сегодня и каждую следующую жизнь.       — Какие красивые клятвы. — широко улыбаясь, ведущий протянул маленькую розовую подушку на которой лежали кольца. — Скрипите ваш союз этими обручальными кольцами.       Дрожащими руками женихи надели друг другу кольца, сплавленные из платины и красного золота. Внутри каждого из них были выгравированы координаты, ведущие к тому самому месту на пляже, где когда-то прозвучала фраза, изменившая их жизнь: « Я Пак Чимин, а как тебя зовут? »       — Юнги, теперь вы можете поцеловать супруга, отныне Мин Чимина.       Юнги медленно поднял руку, и его пальцы с невыразимой нежностью коснулись щеки Чимина, словно прикасаясь к хрупкому сосуду. Он стёр слёзу, что скатилась по румяной коже, и его движение было подобно тому, как стирают пыль с драгоценной реликвии. Их губы встретились в поцелуе, который был не страстью, а обещанием. Бесконечно трепетным, почти молитвенным прикосновением, в котором читалась вся глубина благодарности за каждый прожитый день и за всё, что ждёт впереди.       Это был не огонь, а тихий свет — тёплый, как первые лучи утра после долгой ночи, и вечный, как само море, что простиралось у их ног. В этом мгновении не было ничего, кроме двух душ, нашедших друг в друге вечный приют.

***

      Свадьба была в самом разгаре, превратившись в идеально отрежиссированный хаос счастья. Воздух под высоким белым шатром, украшенным гирляндами из роз и пионов, буквально вибрировал от смеха, живой музыки и многоголосого гула поздравлений. Гости перемещались между столиками, а звон хрустальных бокалов с шампанским создавал праздничную симфонию.       Чонгук и Тэхён, обменявшись заговорщическим взглядом, пробились сквозь толпу к молодым. Тэхён с лукавой улыбкой протянул брату плотный кремовый конверт из дорогой, бархатистой бумаги.       — Это от нас, — сказал он, и в его глазах плясали весёлые чертики.       Юнги с любопытством принял конверт, а Чимин заглянул ему через плечо. Когда альфа вскрыл его, на его ладонь выпали два именных билета первого класса и изящно свёрнутый маршрутный лист. Чимин развернул его, глаза быстро пробежали по пунктам назначения, и он ахнул, инстинктивно прикрыв рот ладонью.       — Это же... полгода... вокруг света? — прошептал он, не веря своим глазам, глядя то на билеты, то на парней. В списке пестрели названия: Венеция, Бора-Бора, сафари в Кении, храмы Камбоджи и ещё с десяток заманчивых точек на карте.       Юнги, в отличие от эмоционального Чимина, лишь выгнул бровь. Он привычной ему манере фыркнул, хотя в уголках его губ пряталась сдерживаемая улыбка.       — С твоими-то деньгами, Амо, мог бы и на год раскошелиться, — прокомментировал он с напустной высокомерностью, подмигнув Тэхёну.       Чонгук фальшиво вздохнул, притворно возмущённый, но его глаза смеялись. Он дружески, с лёгкой силой похлопал Юнги по спине.       — Ох, ну что ты, дружище, не стоит благодарности, — язвительно изрёк он. — Для вас только самое лучшее.       Омеги, не выдержав, одновременно захихикали. Они обменялись понимающими взглядами, в вечным противостоянием их мужчин.       Спустя некоторое время, когда первоначальные «восторги» немного улеглись и молодожёны погрузились в общение с другими гостями, Тэхён тихо прикоснулся к руке Чонгука. Альфа тут же наклонился к нему, его брови слегка сдвинулись от беспокойства. Он пристально заглянул в глаза омеги, пытаясь уловить малейший признак дискомфорта.       — Всё в порядке, Смурфик? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Тебя что-то беспокоит?       Тэхён покачал головой, и на его губах появилась слабая, немного смущённая улыбка.       — Всё хорошо, правда. Просто... мне нужно в туалет. Хочу писать, — прошептал он, по-детски прямо, и от этой простоты Чонгук не смог сдержать тёплой, облегчённой улыбки.       Альфа нежно взял его лицо в ладони и наклонился, чтобы оставить мягкий, быстрый поцелуй на его щеке, чувствуя под губами лёгкий румянец.       — Конечно, иди, — кивнул он, сделав широкий, галантный жест рукой в сторону выхода, как бы с барского плеча разрешая ему удалиться. — А то штанишки намочишь.       — Заткнулся бы ты, Чон Чонгук. — хмыкнул Тэхён через плечо. — Дождись меня.       — Я буду здесь. Всегда.       Проводив взглядом омегу, Амо сам почувствовал потребность в глотке свежего воздуха. Шум и жара под шатром начали немного давить на виски. Альфа вышел наружу, и его сразу же обняла прохлада морского бриза. Он сделал глубокий вдох, впитывая солёную свежесть, и на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь тишиной, контрастирующей с шумным праздником за спиной.       Несколько минут уединения после шумного праздника были настоящим блаженством. Внезапно его обоняние уловило тонкий шлейф сандалового дерева - терпкий, с лёгкой дымкой, как у дорогого виски. Обернувшись, он увидел Ким Джунхо, который возник бесшумно, словно тень.       — Вы всегда появляетесь так внезапно? — улыбнулся Чонгук, но в его голосе сквозила лёгкая нотка напряжения.       Джунхо промолчал, доставая из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар. Щелчок зажигалки нарушил тишину, осветив на мгновение его невозмутимое лицо. Дым сигары с ароматом вишни и дуба медленно поднялся в воздух.       — Куришь? — его голос прозвучал низко, без эмоций.       Чонгук покачал головой:       — Нет.       Пять минут молчания показались вечностью. Джунхо стоял, выпуская ровные кольца дыма, его пальцы нервно постукивали по портсигару. Наконец он резко затушил сигару, раздавив её с неожиданной силой.       — Извиняться не умею, — его рука тяжело легла на плечо Амо. — Просто, добро пожаловать в семью.       Чонгук уже повернулся, чтобы что-то ответить Джунхо, но их уединение нарушили резкие шаги и возмущённый голос. Чон Чогсу, министр обороны, стремительно вышел из шатра, его лицо было искажено недовольством. Он с силой опирался на трость, оставляя глубокие следы на песке. За ним, почти бегом, семенил растерянный Ронни, его пальцы беспокойно теребили край пиджака, а взгляд метался по сторонам.       — Благодаря тебе мой род прервётся! — голос министра звенел холодной сталью. Он резко развернулся к Ронни, трость снова грозно стукнула о землю.       Ронни, нервно потёр шею, попытался шутить, но улыбка вышла напряжённой:       — Усыновление — благородное дело! Детишек много, всем дома нужны…       — Мне нужны кровные наследники! — Чогсу перебил его, делая шаг вперед. Его пронзительный взгляд заставил Ронни непроизвольно отступить.       — Есть… есть вариант с суррогатным папой! Современные технологии…       Министр смерил его уничижительным взглядом с ног до головы:       — Я хочу видеть зятя в интересном положении! С животиком! — он ткнул тростью в сторону Ронни. — А не какие-то ваши технологические уловки!       Ронни всплеснул руками, его щёки покраснели от возмущения:       — Хотите, я засуну подушку под футболку? Буду ходить, смотреть сериалы и есть солёные огурцы! Смотрите на меня и умиляйтесь! — он истерично фыркнул, поправляя причёску. — Но от Хосока я не откажусь! Ни за что!       Джунхо, наблюдавший за этой сценой, медленно повернулся к Чонгуку. В его глазах читалось странное облегчение. Он тихо выдохнул, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. «Слава богу, его сыновья выбрали правильных партеров, — пронеслось в голове у Джунхо, — а ведь Тэхён мог связаться с Чимином, а Юнги — с Чонгуком… Кошмар!»       Старший Ким громко кашлянул, привлекая внимание. Он уверенно подошёл к министру, положил руку ему на плечо и начал мягко, но настойчиво разворачивать его к шатру.       — Чогсу, ну что ты вцепился в бедного парня, не в армии же, — его голос звучал примиряюще. — Пошли лучше выпьем. У меня как раз 30-летний «Macallan» есть, всё как ты любишь. — ловко взяв министра под локоть, он повёл его обратно в шатер, бросив через плечо. — Пусть молодёжь сама разбирается со своими делами.       Чонгук, дождавшись, когда они скроются из виду, подошёл к Ронни, который всё ещё стоял с растерянным видом, тяжело дыша.       — Прорвёмся, — ободряюще сказал он, похлопывая того по спине. — Никто не заберёт у тебя Хосока.       В этот момент раздался громкий голос ведущего в микрофон:       — Неженатые альфы! Приглашаем на конкурс!       Чонгук широко улыбнулся, подхватил Ронни под руку и энергично потянул за собой в сторону шатра.       — О, это про нас! Пошли.

***

      Музыка в шатре сменилась на зажигательный хаус, и ведущий объявил долгожданный момент: холостяцкий бросок. Юнги, снял повязку с бедра Чимина, криво усмехнулся, пробегаясь взглядом по стоящим в линию парням. Он несколько раз дразнил толпу, делая ложные замахи, вызывая смех и возгласы нетерпения.       — Да бросай уже, жмот! — крикнул Джексон.       Юнги наконец повернулся спиной к небольшой, но амбициозной группе «жертв холостяцкой доли». В первых рядах выстроились Ронни, Чонгук, Мингю и Джексон, последний нервно оглядывался в поисках Минджи, мысленно повторяя его ультиматум: «Без повязки ко мне не подходи».       Повязка, ярко-алая, взметнулась в воздух, описала дугу и полетела в самую гущу дерущихся за место альф. И тут началось самое интересное. Ронни и Чонгук, как по команде, синхронно подпрыгнули и вцепились в заветный трофей. Ронни успел первым, но Чонгук тут же ухватился за его запястье.       — Дай сюда, козёл! — прорычал Чонгук, пытаясь разжать пальцы альфы.       — Младшим надо уступать! — огрызнулся Ронни, пытаясь выкрутить руку корейцу. — Отдай скотина!       — Хосок всё равно не может выйти за тебя! — не отступает Амо, уже пытаясь зацепиться ногой за ногу Ронни. — Так что отдай мне!       — Ага, щас! Мы в Вегасе обвенчаемся! — выпалил Ронни и схватил Чонгука за волосы, рванул на себя. — Тэхён и так согласился выйти за тебя, узкоглазый ты осёл! Дай другим шанс!       Чонгук, в ответ, вцепился в золотистые кудри Ронни.       — Нет! Мне нужно подстраховаться!       Они, как два перессорившихся щенка, с рычанием и хрюканьем повалились на идеально подстриженный газон, катаясь по нему и пытаясь отобрать друг у друга алый шёлк. Гости хохотали, снимая происходящее на телефоны. Чимин, покраснев от смеха, обмахивал лицо веером, а Юнги обречённо хлопнул себя по лбу.       А где-то за праздничным столом, в тени розовых шатров, сидели два пунцовых от стыда и смущения парня. Хосок, кажется, пытался провалиться сквозь землю, а Тэхён с улыбкой наблюдал за клоунадой своего «узкоглазого осла».       Борющихся за повязку парней, накрыла тень, которая принесла за собой яблочный аромат. Они замерли и синхронно подняли головы, щурясь от яркого света прожекторов. Над ними стоял Сокджин. Его лёгкий шёлковый костюм песочного цвета струился по телу, элегантно подчёркивая уже слегка заметный, округлый животик. Но элегантность наряда контрастировала со строгим взглядом. Он смотрел на них, как на расшалившихся детей, пойманных на месте преступления.       Ронни мгновенно разжал хватку, в которой у него была чёрная чёлка Чонгука, и заморгал с преувеличенной невинностью.       — Он первый начал! — ткнул пальцем в оппонента, быстренько переходя на язык доносов.       Чонгук лишь возмущённо фыркнул, сглатывая комок земли, попавший ему в рот во время их возни.       Сокджин молча покачал головой, и в этом жесте было столько усталой мудрости, что оба альфы поникли.       — Идите, переоденьтесь, — тихо, но твёрдо сказал он. — Все извозились в траве, олухи.       Пристыженные, альфы поднялись с земли, отряхивая друг друга уже без прежней злобы, и послушно побрели в сторону виллы, чтобы привести себя в порядок.       Сокджин повернулся к шумящим гостям. Там поднимали бокалы за молодожёнов, кричали «Горько!» и другие поздравления. Его губы тронула лёгкая, тёплая улыбка. Он был счастлив за Чимина и Юнги, искренне и безоговорочно. Но в его сердце, таком огромном и способном вместить так много любви, всегда оставалась одна, особенная, щемящая тоска.       Развернувшись, он пошёл прочь от веселья, в сторону пустынного теперь пляжа, где несколько часов назад Чимин и Юнги давали друг другу клятвы вечной верности. Белые стулья для гостей ещё стояли ровными рядами, а на деревянном помосте, увитом розами, теперь покоились лишь лепестки, уносимые ветром.       Сокджин подошёл к первому ряду и опустился на стул. Он положил одну руку на колени, а вторая невесомо легла на живот, на едва заметную, но уже такую реальную жизнь под сердцем.       Его взгляд утонул в багряно-золотом горизонте, где солнце медленно растворялось в океане.       — Ещё не было и дня за эти пять лет, когда бы я не вспоминал тебя, — тихо начал он, его голос сливался с шёпотом волн. — Я безумно скучаю… мы все скучаем. Я бы всё отдал, чтобы ты сейчас был здесь, с нами. Всё бы отдал, чтобы почувствовать твой запах, услышать голос, и смех… — омега замолчал, глотая комок в горле. — Знаешь, — он повернул голову вправо, его взгляд упал на аккуратную табличку, прикреплённую к спинке соседнего стула. — Я хочу назвать сына твоим именем. Хочу, снова приходит домой, а там меня ждёт Чонин.       На табличке, сделанной в том же стиле, что и свадебные приглашения, было выгравировано:       «Это место забронировано в память о Чон Чонине. Он мог бы быть здесь сегодня, если бы не был так далеко».       Нижняя губа омеги задрожала от сдерживаемых слёз, и он снова повернулся к морю.       Джин сидел так неподвижно почти полчаса, полностью отдавшись тишине и своему внутреннему диалогу с тем, кого больше не мог обнять. Он не знал, что в нескольких метрах от него, в сгущающихся сумерках, стояли трое. Они вышли из шатра, не сговариваясь, привлечённые его одиноким силуэтом на фоне заката.       Чимин, в своём прекрасном свадебном костюме, переживший предательство и боль, но сумевший простить и остаться сильным. Ронни, что рос без семьи и лишь к восемнадцати годам обрёл её в лице этих, совершенно чужих, но теперь самых родных людей. Его хулиганская улыбка сейчас была стёрта с лица, заменённая пониманием и глубокой грустью. Рядом с ними стоял Чонгук, уже переодетый в чистую рубашку. Он, что дважды горел в огне: первый раз — как фантом, когда погиб его близнец, и второй — совсем недавно, заживо, в тесном кокпите болида. Его тёмные глаза были прикованы к Сокджину, тому, кто заменил ему отца.       Они видели не просто омегу, сидящего у моря. Они видели живое, бьющееся сердце их странной, собранной по кусочкам семьи — сердце, которое продолжало любить даже тех, кого больше не могло обнять физически.       И тогда, в тишине, нарушаемой лишь шёпотом волн, Чимин произнёс слова, такие простые и такие верные:       — Ты носишь его в своём сердце, а теперь подаришь ему вечность, назвав своим сыном. Он не ушёл, хён. Он просто вернулся домой, в тебя, чтобы наконец-то обрести покой.       И в этот миг показалось, что лёгкий ветерок, пахнущий чаем, нежно коснулся щеки Сокджина, смахнув ту самую, единственную слезу.