Амо(r)

      Если закрыть глаза и подумать о Формуле-1, первое, что всплывает в голове, — это Монако. Гран-при Монако — самая престижная и желанная гонка в Ф-1. Здесь всё сверкает: суперкары, супермодели, миллионеры, звёзды, яхты и так далее. Гламур, история, роскошь — таков нерушимый уклад Формулы-1. Вряд ли найдётся хоть один пилот, который не грезил о победе на этих улицах. Они проносятся мимо дворца Гримальди под взглядом княжеской семьи — это настоящая драгоценность в короне Формулы-1. Болиды выжимают на прямых под триста километров в час, но уникальность трассы в другом: она узкая, извилистая и не прощает ошибок. Пилоты должны быть максимально сосредоточены, ведя машину буквально в сантиметрах от отбойников. Малейшая ошибка здесь фатальна. Чуть сильнее нажал на газ, чуть позже затормозил — и встреча со стеной неминуема. Это конец гонки, а иногда — и карьеры.       Тэхён закинул в рот горсть солёного арахиса, сделал большой глоток ледяного пива и инстинктивно подался вперёд, к экрану. Всё его существо было приковано к телевизору. Сегодня — стартовый день, первой тренировки Гран-при Монако. Двадцать ревущих болидов разогревали шины, но взгляд омеги следил только за одним. Четвёртый номер. Чонгук уверенно держал руль, а камера, встроенная в болид, транслировала его лицо. Чёрные глаза, скрытые тонированным забралом шлема, были сужены в концентрации.       Тэхён нервно проглотил арахис и вытер потную ладонь о джинсы. У ног беспокойно вился Чико, и омега, не отрывая взгляда от экрана, почесал его за ухом. Картина на экране сменилась, показав командный пункт «McLaren» и капитанский мостик. Тэхён, заметив знакомое лицо, удивлённо приподнял бровь.       — Что там делает Намджун? — раздался низкий голос прямо у него за спиной.       Тэхён вздрогнул и испуганно подпрыгнул на диване. Он так увлёкся, что не услышал шагов.       — Привет, сын, — Джунхо мягко поцеловал его в макушку и, обойдя диван, присел рядом. Лицо альфы было привычно строгим, но в глазах читалась усталая нежность. — Чико, иди сюда, малыш.       Щенок радостно запрыгнул альфе на колени и принялся весело облизывать его ладони, виляя хвостом. Даже вечно серьёзный и строгий Джунхо не мог устоять перед этим комочком энергии.       — Не знаю, наверное, место через постель получил, — пожал плечами Тэхён, стараясь говорить максимально небрежно, и потянулся за пивом.       Джунхо нахмурился.       — Это как? — переспросил альфа, забирая у сына бутылку и отпивая сам.       — У Джина небольшой пакет акций этой команды.       Джунхо лишь фыркнул, и в этот момент на экране крупным планом появилось лицо Сокджина. Элегантный омега, скрестив руки на груди, внимательно следил за происходящим на трассе. Он выглядел как настоящая часть этого мира гламура и власти.       — Красивый зараза, — тихо, почти непроизвольно, вырвалось у альфы.       Тэхён, услышав это, с интересом покосился на отца. И этот человек осуждал Ким Намги?       — Ну а что? Я ведь мужчина, — оправдался альфа, но в его тоне прозвучала неловкость.       — Тебе повезло, что папа не слышит, — усмехнулся Тэхён и буквально вырвал свою бутылку обратно. — В холодильнике есть ещё.       Джунхо молча направился на кухню и, взяв две новые бутылки, вернулся обратно в гостиную. Заметив напряжённый профиль сына, его сердце сжималось. Тэхён весь был одним большим нервом. Он, закусив нижнюю губу, не моргая смотрел на экран. Кулаки непроизвольно сжимались в опасные моменты обгонов, а дыхание замирало, когда гонщики входили в сложные связки поворотов. Эта тихая, отчаянная вовлечённость резала Джунхо больнее любого ножа.       Он видел — ничего не закончилось. Чувства сына никуда не ушли.       — Под каким номером твой Чонгук? — спросил он, намеренно употребив это притяжательное местоимение, чтобы прощупать почву.       — Он не мой, — тут же, слишком быстро и тихо, отрезал Тэхён, отводя взгляд. — Четвёртый.       Джунхо отпил пива, но холодная жидкость комом встала в горле. Он смотрел на экран, но видел не гонку, а лицо сына месяц назад — разбитое, полное слёз и непонимания. И он вспомнил свою ложь. Жестокую, чудовищную ложь о том, что он заплатил Чонгуку, чтобы тот ушёл, оставил Тэхёна. Ложь, которая, как ему казалось, должна была защитить, оградить от ненадёжного альфы, а вместо этого поселила в сыне боль и недоверие.       И теперь, глядя на то, как Тэхён замирает каждый раз, когда машина под четвёртым номером оказывается на грани срыва, Джунхо чувствует, как его начинает душить тяжёлое, холодное чувство вины. Совесть, которую он так тщательно заглушал всё это время, подняла голову.       — Ну что ж, ставлю сотку, что Чонгук проиграет. — альфа несильно хлопнул сына по плечу и откинулся на мягкую спинку дивана.       Тэхён бросил на отца нечитаемый взгляд и, подумав пару секунд, кивнул. — Двести, что выиграет.

***

      Четвёртый номер «McLaren» нёсся по узким улицам, будто пришитый к трассе. Амо чувствовал машину каждой клеткой тела, его руки в перчатках чутко ловили каждое биение руля, каждую кочку, каждый грамм сцепления с асфальтом. Он был не просто пилотом за рулём, он был продолжением болида, его мозгом и нервной системой.       — Бокс, бокс в конце круга, — раздался в наушниках спокойный, собранный голос Марка. — Жёсткие. Повторяю, комплект жёстких.       — Принял. Бокс, жёсткие, — коротко парировал Чонгук, даже не сбавляя темпа, лишь на долю секунды скосив взгляд на дисплей на руле.       Впереди, виляя на выходах из поворотов, маячила машина Ронни. Молодой и дерзкий альфа, талант которого был очевиден, но которому не хватало выдержки Чонгука. Он рвался вперёд, уже совершил ранний пит-стоп и теперь пытался отыграться на свежих шинах.       — Чонгук, Ронни позади тебя на более быстрых шинах. Не защищайся. Повторяю, не защищайся. Экономь резину, — это был уже другой голос, низкий и уверенный, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой. Майкл. Он стоял на мостике, его взгляд был прикован к мониторам с телеметрией.       Чонгук молча кивнул, словно его могли видеть. Он понимал стратегию. Ронни был «занозой» для лидеров, пушечным мясом, которое должно было отвлекать и изматывать основных соперников, пока Чонгук, идя по своему графику, готовился к решающему рывку во второй половине гонки.       — Понял. Выпускаю его, — пробормотал Чонгук, чуть прижавшись к внутренней бровке перед поворотом и сбросив газ на микросекунду раньше, чем обычно.       Оранжевый болид пролетел мимо с рёвом, который даже сквозь шум мотора и наушников отозвался в груди вибрацией. Чонгук видел в зеркале, как Ронни ликующим жестом взмахнул рукой.       — Вот же придурок.       Мир сузился до ленты асфальта, отбойников, ощетинившихся армией фотографов, и голосов в шлеме. Чонгук входил в легендарный шикане, где малейшая ошибка означала мгновенный вылет, чувствуя, как перегрузки вжимают его в кресло. Потом резкий разворот, почти касаясь стенки колёсами, и выезд на прямую перед тоннелем. Здесь он выжимал педаль в пол, и скорость подскакивала далеко за триста, а шум мотора в замкнутом пространстве тоннеля оглушал до звона в ушах.       — Отличная работа, Чонгук. Темп идеален. Держи ритм. Феттель позади на 1.2, но он не опасен, у него проблемы с перегревом шин.       Чонгук снова кивнул. Его лицо на камере было абсолютно бесстрастным, лишь капли пота, скатывающиеся по вискам, выдавали титаническую концентрацию. Он был машиной. Холодной, точной и безжалостной. Именно таким его знали на трассе.       Но глубоко внутри, под слоем адреналина и спортивной злости, жила другая боль. Острая, ноющая, как незаживающая рана. Боль, которая сжимала сердце каждый раз, когда он проносился мимо трибун, мельком видя счастливые лица болельщиков. Он не искал там никого. Знал, что бесполезно. Тот, чьей улыбки он жаждал больше, чем победы в этом княжестве, сидел сейчас где-то далеко и, возможно, смотрел на него по телевизору.       Мысль об этом была опаснее любой атаки соперника. Она отвлекала, делала уязвимым. Амо с силой тряхнул головой, снова фокусируясь на трассе.       — Всё в порядке, команда? — его собственный голос в наушниках прозвучал хрипло.       — Всё чисто, Чонгук. Просто делай свою работу, — ответил Марк, и в его голосе сквозь официальный тон пробилась твёрдая, ободряющая нота. — Ты лучший здесь. Напоминаю тебе об этом.       Амо ничего не ответил. Он лишь сильнее сжал руль в перчатках и ринулся на штурм следующего поворота, пытаясь загнать боль куда подальше, превратить её в топливо, в скорость, в победу. Единственное, что у него осталось.

***

      В VIP-ложе «McLaren» царила напряжённая атмосфера, контрастирующая с блеском и беззаботным гулом вокруг. Сокджин, отбросивший обычно безупречную маску светской львицы, которую он носит на работе, нервно теребил край своего дорогого пиджака. Его взгляд метался между двумя мониторами, на одном из которых был крупный план сосредоточенного лица Чонгука, на другом — Ронни, яростно атакующего соперника.       — Спокойно, Джин-и, дыши, — тихо сказал Хосок, сидевший рядом. Но его собственные пальцы беспокойно барабанили по подлокотнику кресла. Его внимание тоже было приковано к экрану, но не к четвёртому номеру, а к восемьдесят первому.       — Спокойно? — Сокджин с горькой усмешкой отхлебнул шампанского. — Там Чонгук несётся в метре от бетонной стены. А там… отбитый наглухо Ронни, дерзит соперникам. — он махнул рукой в сторону второго монитора. — Я не могу на это спокойно смотреть. Один рискует как одержимый, чтобы что-то доказать, а второй... второй рискует, потому что ему плевать на всё.       Хосок внимательно посмотрел на Ронни. Камера поймала его разъярённое лицо после очередной рискованной, но успешной атаки.              — Он... очень быстрый, — заметил Хосок, подбирая слова. — Слишком быстрый. Кажется, он не чувствует страха. Или игнорирует его.       — Именно это меня и пугает! — воскликнул Сокджин. — В Формуле-1 бесстрашие — это путь к катастрофе. Нужна не дерзость, а расчёт. Как у Чонгука. Ронни ведёт себя так, будто у него девять жизней.       Хосок почувствовал странный холодок внутри при этих словах. Он не понимал, почему его так цепляет этот взъерошенный, яростный пилот. Возможно, его отчаянная, почти самоубийственная манера гнать напоминала ему кое-кого…       — Он же профессионал, — попытался успокоить альфа и себя, и Джина. — Команда его контролирует.       — Команда контролирует стратегию, а не его правую ногу на педали газа, — мрачно парировал Сокджин. — Смотри, он снова заходит в атаку. Я убью этого мальчишку!       Оба замерли, наблюдая, как оранжевый болид Ронни на грани срыва пытается опередить машину «Red Bull». Сердце Сокджина замерло.       А в это время на одной из открытых трибун у поворота «Сент-Девот» царило совсем другое настроение. Чимин, сняв куртку и повязав её вокруг талии, размахивал огромным розовым плакатом с надписью «ЧОНГУК - ВПЕРЁД!», выкрикивая имя пилота вместе с тысячами фанатов. Юнги, стоя рядом с ним в простой бейсболке и солнцезащитных очках, с обожанием и лёгкой усмешкой смотрел на своего взволнованного омегу.       — Я же говорил, что в ложе задохнёшься! — кричал Чимин, перекрывая рёв моторов. — Вот это настоящие эмоции! Чувствуешь, как всё дрожит?!       — Я больше чувствую, как у меня дрожат барабанные перепонки! — ответил Юнги, его улыбка была беззаботной и счастливой. Он обнял Чимина за плечи, прижимая к себе. — Кричи громче, он должен тебя услышать!       — ОН ДОЛЖЕН ВЫИГРАТЬ! — завопил Чимин в сторону трассы, когда мимо, вихрем болидов и звука, пронеслась машина под четвертым номером. — СДЕЛАЙ ИХ, АМОР!       И словно в ответ на его крик, «McLaren» Чонгука сделал безупречно чистый и быстрый выход из поворота, на секунду опередив график.

***

      Финальные круги Гран-при Монако были чистейшей алхимией адреналина, расчёта и безумия. Воздух над трассой, раскалённый от рёва моторов и средиземноморского солнца, дрожал от напряжения. Двадцать болидов, растянувшиеся в гирлянду по узкой уличной ленте, больше походили на единый, разъярённый многоголовый организм, рвущийся к финишу. Чонгук шёл вторым, вгрызаясь в хвост лидирующему Ферстаппену, его «Макларен» идеально повторял каждую подворотню, каждый изгиб барьеров, выжимая максимум из каждой лошадиной силы, но обойти на трассе, где обгоны были сродни самоубийству, казалось невозможным.       И тут судьба подбросила шанс — за два круга до финиша пилот «Вильямса», идущий на круг, не справился с выходом из бассейна и задел барьер. Жёлтые флаги! Замедление! Ферстаппену пришлось сбросить газ на опасном участке. Этого мгновения хватило. Чонгук, как призрак, на секунду сократил дистанцию, но этого было мало.       А вот Ронни, шедший третьим, будто и не думал сбрасывать. Его оранжевый болид пронесся по внутренней бровке с пугающей, слепой верой в себя, проскочив в сантиметрах от зазевавшегося «Вильямса» и машины Ферстаппена. Это был манёвр либо гения, либо сумасшедшего. Он вырвался вперёд, оттеснив голландца, и рванул к финишу, не оглядываясь.        Чонгук, воспользовавшись моментом замешательства соперника, тут же атаковал и прошёл на вторую позицию. Финальная прямая! Три машины — «Макларен» Ронни, «Макларен» Чонгука и «Ред Булл» Ферстаппена — пронеслись под клетчатым флагом в пределах одной секунды. Ронни одержал свою первую, самую дерзкую победу. Чонгук финишировал вторым, обойдя Ферстаппена, чей ошеломлённый руганью возглас был отлично слышен на финише.       Трибуны взорвались овацией. В боксах «McLaren» царило ликование. На подиуме Ронни сиял своей широкой, бесшабашной улыбкой, разбрызгивая шампанское во все стороны. Чонгук, стоя на второй ступени, сдержанно улыбался, но его глаза были серьёзны.       Рядом, у подножия подиума, гордо стоял Сокджин, его лицо сияло от счастья и отеческой гордости за обоих пилотов. Чуть поодаль, в тени, сгрудились Намджун, Юнги, Чимин и Хосок. Намджун и Юнги свистели и аплодировали, Чимин выкрикивал имя Чонгука, размахивая воображаемым плакатом. Хосок стоял с чуть смущённой, но тёплой улыбкой, его взгляд то и дело останавливался на ликующем Ронни.       Пресс-конференция началась стандартно: вопросы о гонке, о тактике, о борьбе с соперниками. Чонгук отвечал коротко и по делу. И когда ведущий уже собирался перейти к следующему вопросу, Чонгук неожиданно взял микрофон.       — Я хочу кое-что сказать. Не о гонке, — его голос прозвучал чётко, разносясь по всему залу и транслируясь на миллионы экранов. Он посмотрел прямо в главную камеру. — Тэхён. Я знаю, ты смотришь. Я был слепым и глупым. Я позволил страху и чужим словам разрушить лучшее, что было в моей жизни. Каждая моя победа ничего не стоит без тебя. Я люблю тебя. Прости меня. Пожалуйста.       В зале на секунду повисла ошеломлённая тишина, которая тут же сменилась взрывом возгласов и щёлканьем фотокамер.       Ронни, сидевший рядом, широко ухмыльнулся и, перехватив инициативу, схватил свой микрофон.       — Да-да, поддерживаю напарника! Любовь — это круто! А ещё круче — смелые альфы! — Он быстро оглядел зал и нашёл взглядом Хосока. — Эй, Витаминка! Приглашаю тебя на ужин! Что скажешь?       Камера тут же поймала крупным планом их группу. Намджун и Юнги моментально начали подвывать и подталкивать застывшего в шоке Хосока. Чимин захихикал, прикрыв рот ладонью. Хосок покраснел до корней волос, от неожиданности покрутил пальцем у виска и попытался спрятаться за спину Намджуна, что только вызвало новый взрыв смеха у его друзей.       — Да он спятил. — ворчал Хосок, уткнувшись лбом Намджуну между лопаток. — Стыдоба-то какая.       А Чонгук в это время смотрел в объектив, не видя никого вокруг, и надеялся, что его слова долетят до того единственного человека, чьё прощение значило для него больше, чем все победы на свете.

***

      Экран погас, оставив гостиную в тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Тэхёна и довольным посапыванием Чико, уснувшего на коленях у Джунхо. Лицо омеги пылало огнём, а в ушах всё ещё звенели слова Чонгука: «Я люблю тебя. Прости меня. Пожалуйста».       — Ну что, — фыркнул Джунхо, нарушая молчание и безжалостно разрушая волшебный момент. — Кажется, я только что стал богаче на... сколько там мы спорили? Триста баксов? Плати, сынок.       Тэхён оторвал взгляд от тёмного экрана и удивлённо уставился на отца.       — Ты серьёзно? Сейчас?       — А то, — альфа невозмутимо протянул руку ладонью вверх. — Договор есть договор. Он проиграл. Я выиграл. Плати.       Тэхён, всё ещё находясь под впечатлением, беспомощно похлопал себя по карманам.       — Э... Может, на карту переведу?       — Только наличными, — голос Джунхо звучал как у гангстера из старого фильма, но в его глазах танцевали весёлые чертята. — Без обналички. Налоговая спит, а я — нет.       С тяжким вздохом Тэхён полез в карман джинсов и вытащил смятый комок банкнот. Он пересчитал их под придирчивым взглядом отца.       — Э-э-э... Здесь всего двести семьдесят, сделаешь скидку?       Джунхо смерил сына строгим взглядом, но уголки его губ предательски дёргались.       — Утром буду ждать остаток. С процентами за задержку. Просрочка — пеня. Пеня — мороженое для меня и Чико.       Они посмотрели друг на друга и одновременно рассмеялись — Тэхён с облегчением, Джунхо — с лёгкой, смущённой грустью.       Смех постепенно стих, оставив после себя лишь эхо в тихой гостиной. Джунхо откашлялся, и его лицо внезапно стало серьёзным, почти строгим. Он больше не смотрел на сына, а уставился на свои руки, сцепленные так, что кости побелели.       — Сынок, — его голос, обычно такой твёрдый и властный, дрогнул, став тихим и хриплым. — То, что я сказал тогда... насчёт денег... Это была ложь.       Тэхён замер, словно его окатили ледяной водой. Сердце упало куда-то в пятки.       —...Что? — выдохнул он, быстро моргая ресницами.       — Я не давал Чонгуку ни вон ни цента, точнее, давал, но он не взял. — Джунхо с силой выдохнул, подняв, наконец, взгляд. В его глазах стояла такая неприкрытая боль и вина, что Тэхён инстинктивно поёжился. — Я солгал тебе. Самому дорогому для меня человеку. И это была самая подлая и трусливая ложь в моей жизни.       Тэхён почувствовал, как по его лицу катятся горячие слёзы. Не те тихие слёзы обиды, что были раньше, а горькие, яростные слёзы предательства.       — Зачем?! — его собственный голос сорвался на крик. — Отец, зачем?! Ты же видел, как я мучался! Ты же видел, как я разбит! Как я ненавидел его и себя! И всё это время... это была ЛОЖЬ?       Он вскочил с дивана, с трудом переводя дыхание. Чико испуганно заскулил. Джунхо не пытался оправдаться. Он сидел, сгорбившись, принимая на себя весь удар.       — Потому что я испугался, — прошептал он, и его могучие плечи сжались. — Когда я был молод, ещё до твоего папы... я встретил омегу. Он был... как пламя. Я сгорал в нём. Готов был на всё. За несколько недель до нашей свадьбы я услышал его телефонный разговор. Мой мир разрывался на части от каждого слова, сказанного любимыми губами. Он рассказывал кому-то о том, как удобно устроился, как будет купаться в деньгах, и то, что не любит меня и никогда не любил… — голос Джунхо оборвался. Он сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — И когда я узнал про Чонгука... мальчишку-сироту, который вьётся около тебя, богатого наследника… я увидел в нём его. История повторяется… я подумал, что спасаю тебя. Что ограждаю. А в итоге... сам стал тем, кто тебя ломает.       Тэхён слушал, и его гнев начал медленно смешиваться с чем-то другим — с щемящей, пронзительной жалостью. Он видел, как его сильный, непоколебимый отец сидит придавленный грузом собственной ошибки и старой, незаживающей раны.       — Ты не имел права, — прошептал Тэхён, и голос его снова дрогнул. — Ты не имел права решать за меня. Доверял ли я тебе всё это время? Доверял! А ты... ты обманул меня.       — Я знаю, — просто сказал Джунхо. Он повернулся к сыну и взял его руку в свою, мягко сжал. — Ты должен злиться. Ты имеешь право ненавидеть меня за это. Я заслужил. Всё, что я могу сделать... это сказать правду.       Тэхён смотрел на него, и последние остатки гнева таяли, оставляя после себя лишь огромную, всепоглощающую боль и... понимание. Страшное, горькое понимание мотивов отца.       — Я не ненавижу тебя, — с трудом выговорил он, снова чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Я в ярости. Мне больно. Очень больно. Но... я понимаю. Пожалуйста... — его голос сорвался, — пожалуйста, никогда больше не лги мне.       Джунхо молча кивнул, и на его собственных ресницах блеснула влага. Это было больше, чем он смел надеяться. Прощения не было, но была возможность. И это было всё, что ему было нужно. Он тяжело вздохнул, его взгляд стал отдалённым, словно он видел не стену гостиной, а что-то другое.       — Шанс ещё есть, сынок, — тихо сказал альфа. — Вы любите друг друга.       Тэхён горько покачал головой, вытирая ладонью мокрые щёки.       — Дело не только в деньгах, отец. И даже не в той лжи. Дело... в обещании. Мы клялись друг другу. «Не отпускать руку, несмотря ни на что». Ни на ссоры, ни на глупости, ни на давление извне. А он просто взял и отпустил. Уехал. И чтобы я окончательно от него отстал... он поцеловал Минджи. У меня на глазах. Это было похлеще любой твоей лжи.       Джунхо помолчал, обдумывая слова. В его глазах мелькала сложная борьба.       — Я не оправдываю его. Предательство доверия — это самое тяжёлое преступление в отношениях. Но... в чём-то я его понимаю. — он посмотрел на Тэхёна, пытаясь донести свою мысль. — То потрясение, что с ним случилось... не каждый способен пережить его, не сломавшись и не совершив глупостей. Его родной брат... — Джунхо с трудом подбирал слова, — изнасиловал Чимина. А потом разбился у него на глазах. Ты представляешь, какой это ад? Смотреть, как твой самый близкий человек сгорает заживо. Чувствовать его боль. Слышать запах горелой плоти.       Тэхён смотрел на отца не моргая. Леденящий душу ужас перекрывал доступ кислорода. Тело мелко подрагивало, а по спине спустилась капелька холодного пота.       — Связь близнецов... она особая, — продолжал Джунхо, его голос стал глухим. — Это почти что потеря части себя. Для него это было равносильно собственной смерти. — альфа замолчал, в его глазах мелькнула тень чего-то тёмного. — Содеянное братом стало его грехом, ведь они носили одно лицо. Каждый, кто смотрел на него, видел не Чон Чонгука, а преступника… насильника Чонина. — он тяжело вздохнул, прогоняя через себя отчаяние того, кого столько лет ненавидел. — Он бросил тебя не потому, что разлюбил. А потому, что любил слишком сильно. До безумия. До готовности уничтожить себя, лишь бы ты не зашёл в его ад и не испачкался в его грязи. Это была не трусость. Это была самая страшная жертва, на которую способна искалеченная любовь.       Тэхён шмыгнул, нижняя губа слегка подрагивала от сдержанных слёз.       — Он думал, что защищает меня?       — Он не думал, сынок. Он чувствовал, — голос Джунхо прозвучал с безграничной усталостью. — Когда боль превышает все возможные пределы, разум отключается. Остаются только инстинкты. А главный инстинкт того, кто любит... — отвести беду от того, кто дорог. Даже ценой собственного уничтожения.       Джунхо медленно покачал головой, и в его глазах читалось горькое понимание чужой боли.       — Он поступил как раненый зверь, который кусает протянутую руку не из злобы, а от страха заразить тебя своей смертельной болезнью. Это не оправдывает его. Но это... объясняет.       Тэхён закрыл глаза, сделал глубокий вдох, затем вытер влажные щёки ладонями и, помолчав несколько секунд, повернулся к задумчивому отцу.       — Одолжишь самолёт?

***

      Громкая музыка и радостные крики доносились из распахнутых дверей виллы, где команда «McLaren» вовсю праздновала двойной успех. Хосок, чувствуя лёгкую духоту от скопления людей и давящую волну чужих эмоций, вышел на прохладный ночной воздух Монако. Он зажёг сигарету, сделал медленную затяжку и неспешно пошёл по ухоженным дорожкам сада, вдыхая запах Средиземного моря.        Его мысли, как всегда в такие моменты, унеслись далеко от блеска и гламура княжества. Шум праздника напоминал ему шумные улицы Сеула, но не того, что остался в памяти, а какого-то другого, давно забытого и чужого. Пять лет в Португалии, куда он сбежал после смерти Чонина, наложили свой отпечаток. Там было тихо. Слишком тихо. Только шум Атлантики, бьющейся о скалы, и крики чаек, напоминавшие о бесконечном одиночестве. Он привык к тому спокойному ритму, к запаху соли и жареных сардин, к узким улочкам Лиссабона, где можно было затеряться и никто не знал о его прошлом, о боли, которую он увёз с собой.       Монако с её показной роскошью, яркими огнями и громкими голосами казалась ему неестественной, картонной декорацией. Он чувствовал себя здесь чужим, затерявшимся актёром на чужой сцене. Каждый смех из дома отзывался в нём эхом того старого веселья, что умерло вместе с Чонином в огне и дыму. Он искал не тишины, а просто другого звука — того, что не будет резать по живому.       Продолжая медленно идти, он наткнулся на одинокую фигуру у бассейна. Ронни сидел на краю, болтая босыми ногами в прохладной воде и глядя на огромную яркую луну.       — Победитель должен быть внутри, в центре внимания, — спокойным, но немного уставшим голосом произнёс Хосок. Он присел на корточки рядом, следя за кругами на воде от ног пилота. — Почему сидишь здесь один?       Ронни повернулся, и на его лице мелькнула привычная ухмылка.       — Может, я тебя жду, — пожал он плечами. — Вдруг заметишь, что меня нет, и пойдёшь на поиски.       — Получается, не зря ждал?       — Получается, — кивнул Ронни, бросая на альфу нечитаемый взгляд. — Курить вредно, витаминка.       Хосок хмыкнул и, глубоко затянувшись, потушил окурок о прохладный камень.       — Как ты попал в «McLaren»? — спросил он, глядя на лунную дорожку в воде, разорванную движением их тел. — Состоятельные родители?       — Я сирота, — Ронни усмехнулся, но взгляд его был серьёзным. — Из приюта, сам по себе. В восемнадцать устроился работать в картинговый клуб — машины мыл, шины менял, ну, короче, мальчик на побегушках. А там как раз Чонгук тренировался. Я смотрел на него как заворожённый — как он рулит, как чувствует машину... и мечтал оказаться на его месте.       Он замолчал на мгновение, будто вспоминая ту картину.       — Однажды Сокджин меня подловил на подглядывании. Я уж думал, сейчас по шее надаёт за то, что без дела околачиваюсь. А он... — Ронни покачал головой, до сих пор не веря. — Купил мне банку колы. Разговорился. Потом подозвал Чонгука, говорит: «Давай, прокати пацана». Чонгук тогда покосился на меня, но не отказал.       Хосок молча слушал, не перебивая.       — Я откатал пару кругов, и меня заметил Майкл. Он посмотрел на моё время и чуть не уронил челюсть. Говорит: «Парень, у тебя талант». А у меня денег даже на булку хлеба лишней не было, не то что на гоночную школу, — Ронни фыркнул. — И тут Сокджин просто берёт и говорит: «Я оплачу. Всё». Вот так. Взял под опеку. Кормил, поил, за жильё платил, за тренировки. Чонгук тоже помогал — советы давал, с собой на трассу брал.       Он умолк, снова поболтав ногами в воде, разбивая лунный свет на тысячи мерцающих осколков.       — Они стали моей семьёй. Первой за всю жизнь. Сокджин... он как папа, которого у меня никогда не было. Я бы на руках носил его за всё, что он для меня сделал. Без него я бы так и остался мальчиком на побегушках. А теперь я тут. Второй пилот «McLaren». Всё благодаря им.        Они сидели в тишине, и Хосок впервые за эти несколько дней видел Ронни таким — без дурацкой ухмылки, без клоунских выходок. Серьёзным. Искренним. И это ему, как ни странно, даже нравилось. Хосок не переставал ловить себя на мысли, что Ронни очень сильно напоминает ему Чонина, до того как тот подсел на наркотики…       — А вы как познакомились? — Ронни перевёл на него любопытный взгляд. — Вы же, кажется, давно знаете друг друга.       Хосок усмехнулся, доставая новую сигарету. Пламя зажигалки осветило его лицо на мгновение.       — Дурацкая история. Чонгук с братом и Чимином угнали тачку Намджуна.       — Что?! — удивлённо вскинул брови Ронни. — Серьёзно?!       — Да, — кивнул Хосок, выпуская дым. — И мало того, они приперлись на ней на заброшенный аэродром, где у нас проходили стритрейсерские сходки, а там каждая собака знала, кому принадлежит эта машина. — он хмыкнул, качая головой. — Намджун был в ярости, прилетел как пуля и даже успел проехаться по челюсти Чонина, но потом сам получил — уже от примчавшегося туда Сокджина…       — Джин тоже участвовал в гонках?! — Ронни удивлённо заморгал, совершенно не представляя старшего гоняющим на улицах.       — Нет, близнецов сдал Чимин, и Сокджин приехал вытаскивать непутёвых братьев из очередной задницы.       — Вот это уже похоже на моего Джина, — усмехнулся Ронни и колыхнул ногами, отчего брызги воды немного попали на лицо Хосока. — Ой, прости.        Хосок вытер щёки и чуть толкнул его в плечо.       — Короче, а дальше всё до банального просто. Нагрянула полиция, и нам надо было сваливать. В такие моменты у стритрейсеров нет своих и чужих. Все друг друга прикрывают. Намджун забрал Джина, Чонгук с братом и Чимином — на угнанной тачке, я с Юнги и Тэхёном — на мотоцикле…       — Ммм, знаменитая любовь Амо, — протянул Ронни.       — Ага, — кивнул альфа. — Мы, конечно же, оторвались, и Намджун был впечатлён вождением Чонгука. Он предложил ему работу в своём автосервисе… Ну а потом они вчетвером как-то плавно влились в нашу компанию.       — Короче, вас свела угнанная тачка, пара непутёвых преступников, полиция и злой как чёрт Намджун?       — Ну, типа того.       Они тихо рассмеялись, и Ронни почувствовал, что напряжение между ними ослабло. Он обернулся к Хосоку, и в его глазах вновь запрыгали озорные чёртики, отражающие лунный свет.       — Пойдёшь со мной на свидание?       Хосок закатил глаза и фыркнул, поднимаясь на ноги. Его тень удлинилась и легла на воду.       — Я предпочитаю омег, — он развернулся и направился обратно в дом.       — Не ври! Мой радар никогда меня не подводил! — крикнул ему вслед Ронни.        — Так бывает, ты просто стареешь, скоро и другое место начнёт тебя подводить, — бросил через плечо Хосок, в его голосе звучала лёгкая насмешка. — Я, кстати, не люблю европейскую кухню, а вот японская мне нравится.       Ронни застыл на секунду, его мозг с задержкой обрабатывал слова Хосока. — Другое место начнёт подводить... — он машинально опустил взгляд. Пальцы непроизвольно потянулись к пряжке ремня, но замерли в воздухе. — Ты же никогда меня не подведёшь, да, дружок?       Ответа конечно не последовало, но вдруг — щелчок понимания. Не про «другое место». Про кухню.       — Японскую? — он резко обернулся, но аллея была пуста. Только тени от пальм колыхались на ветру, да вдали мерцали огни виллы.       Ронни медленно поднялся, капли воды с его ног рисовали тёмные узоры на нагретом за день камне. Ухмылка медленно расползалась по его лицу — сначала робкая, потом всё шире и беззастенчивее.       — Будет тебе японская кухня, витаминка, — провозгласил он, раскинув руки, будто обнимая весь мир. — Будет тебе и сашими, и рамен, и самый дорогой виски!       Его смех, чистый и беззаботный, прозвенел в ночной тишине, смешавшись с далёкой музыкой с виллы. Он стоял босой на холодном камне, с мокрыми по колено штанами. Победа в гонке внезапно отошла на второй план. У него появилась новая цель. И она пахла апельсинами.       

***

      Намджун развалился в кожаном кресле гостиной, лениво потягивая выдержанный виски. Золотистая жидкость медленно вращалась в бокале, отражая яркий искусственный свет. Майкл, сидя напротив с таким же бокалом, с огнём в глазах рассказывал об их долгом пути, жестикулируя и время от времени проливая несколько капель на дорогой костюм.       — Помню, как президент «McLaren» сказал, что мы окончательно спятили, взяв Чонгука? — Майкл хрипло рассмеялся. — Мол, мальчишка с улиц, без имени, без опыта, один только гоночный азарт да дерзость в глазах! А мы рискнули. И он на первых же тестах выжал из машины всё, будто родился с рулём в руках. А этот Ронни... — альфа качал головой, смотря куда-то в прошлое, — из грязи в князи, чёрт возьми. Талант чистейшей воды, самородок. Я до сих пор иногда просыпаюсь ночью и не верю, что мы это провернули...        Намджун почти не слушал. Его взгляд раз за разом скользил к лестнице на второй этаж, куда пятнадцать минут назад поднялся Сокджин, сославшись на головную боль, и так и не вернулся.       — Извини, Майк, — Намджун поднялся, отставив бокал. — Мне нужно кое-что проверить.       Он поднялся по мраморной лестнице, его шаги эхом отдавались в тишине коридора. Дверь в их комнату была приоткрыта, внутри — пусто. Тогда он услышал едва различимые звуки из-за двери ванной — льющаяся вода и... странные приглушённые звуки.       Он толкнул дверь. Сокджин сидел на холодном кафельном полу, прислонившись спиной к унитазу, его изысканный костюм смят. Лицо было бледным.       — Что ты делаешь? — тихо спросил Намджун, застыв на пороге.        Сокджин медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было ни усталости, ни боли — только едкий, острый как бритва сарказм. — Ищу острые ощущения, дорогой. Пол в ванной идеален для этого. Рекомендую.       Намджун, не моргнув глазом, прошёл внутрь, присел на край массивного мраморного джакузи и скрестил руки на груди.       — Ну, и? Нашёл что искал?       — О, ещё какие! — Сокджин фальшиво-восторженно взмахнул рукой. — Просто аттракцион невиданной щедрости. Тошнота, головокружение, восхитительный холод кафеля...       Сокджин устало вздохнул, вдруг сбросив маску. Медленно, с трудом поднялся, смыл воду, умыл лицо ледяной водой и опустился на крышку унитаза, пряча глаза в ладонях. Намджун спокойно наблюдал, его молчание было красноречивее любых слов.       — Знаешь, — голос Сокджина прозвучал приглушённо из-за ладоней, — по-моему, ты скоро станешь папой.       Намджун поперхнулся собственным дыханием.       — Ты... беременный?! — выдохнул он, застыв в шоке.       Сокджин резко опустил руки. Его лицо исказила гримаса раздражения.       — Нет, блять! Мне только что звонили из Рима. Тебя назначили новым Папой Римским. Готовься к инвеституре, твоя святейшесть!        Намджун пропустил колкость мимо ушей. Он мягко опустился на колени перед ним, его большие руки осторожно охватили холодные пальцы омеги.       — Птенчик, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Хватит. Не время капризничать, ты уверен?       — Я утром сделал тест. — Сокджин поджал губы, он боялся реакции альфы. — Две полоски. Я хотел тебе рассказать после того, как схожу к врачу и буду точно знать.        Намджун замер, и его взгляд стал бесконечно нежным. Он прижал ладони Сокджина к своим щекам, чувствуя их прохладу и тонкое дрожание.       — Если беременность подтвердится, птенчик, — прошептал он, и его голос звучал глубже, насыщеннее от переполнявших его чувств, — Это будет величайшее чудо в моей жизни. Ты — моя вселенная, Сокджин. Я хочу состариться только с тобой. Видеть, как седина украсит твои виски, и целовать каждую морщинку, которую оставит время. Я хочу наших детей, наших внуков. Хочу уехать куда-нибудь в тихую деревню, подальше от городского шума, рева моторов… — он сделал паузу и театрально закатил глаза, — ...особенно подальше от Ронни, Чонгука и Чимина.       Сокджин рассмеялся, этот звук наконец-то наполнил холодную ванную комнату теплом. Он шутливо ударил альфу по плечу.       — Не говори так, они всегда будут моими первенцами, пусть и не биологическими. Намджун тяжело, но счастливо вздохнул, делая вид, что сдаётся.       — Ладно, ладно. Ради тебя я готов терпеть даже эту троицу. Но только ради тебя.       Намджун наклонился, и их губы встретились в нежном, полном обещаний поцелуе. Он был медленный, сладкий, в нём было всё — и любовь, и надежда, и общее будущее.       Не отрываясь друг от друга, Намджун легко подхватил Сокджина на руки. Тот инстинктивно обхватил его талию ногами, вцепившись пальцами в плечи. Альфа отнёс его в спальню, их смех и поцелуи перемешивались, наполняя тишину комнаты новыми, живыми звуками.        Они упали на большую кровать, не прекращая целоваться. Их пальцы торопливо, но ласково тянулись к пуговицам и молниям, сбрасывая с себя ненужную одежду. Мир за стенами спальни перестал существовать. Остались только они — их прерывистое дыхание, смешивающееся в единый ритм, и трепетное ожидание, витавшее в воздухе.       Намджун, не отрывая губ от губ Сокджина, сбросил с него последние детали гардероба. Его большие, чуть шершавые руки теперь двигались с поразительной нежностью, скользя по шёлковистой коже омеги, исследуя каждый знакомый изгиб, каждую родинку, словно заново совершая открытие.       — Ты так прекрасен, — прошептал он хрипло, его губы спустились к шее Сокджина, оставляя на ней влажные, горячие следы поцелуев. — Просто идеален.       Сокджин откинул голову назад, сдавленно охнув, когда губы альфы нашли чувствительную точку у ключицы. Его пальцы вцепились в мощные плечи Намджуна, чувствуя, как под кожей играет каждый мускул.       — Намджун… — его голос сорвался на стон, когда ладонь альфы скользнула вниз по его животу, чтобы наконец обхватить его возбуждение, уже давно дававшее о себе знать. — Боже…        Намджун умело водил ладонью вверх-вниз, заставляя Сокджина выгибаться под ним, теряя остатки самообладания. Он наблюдал за его лицом — закатившимися глазами, полуоткрытым ртом, — и его собственное желание нарастало, горячее и неконтролируемое.       — Я хочу тебя, — прошептал Сокджин, его ноги сами обвились вокруг талии альфы, притягивая его ближе. — Прямо сейчас. Пожалуйста.       Намджун не заставил себя ждать. Обеими руками он приподнял бёдра омеги, устроившись между его ног. Их взгляды встретились — в тёмных глазах Намджуна пылала не только страсть, но и бесконечная нежность, обещание. Он подставил головку к пульсирующему входу и медленно вошёл, давая Сокджину привыкнуть, застыв на месте и сжимая зубы от наслаждения. Тело омеги приняло его жадно, плотно и горячо.       — Детка… ты создан для меня… — с трудом выдохнул Намджун, наклонившись, чтобы снова поймать его губы в поцелуе. — Только для меня…       Альфа начал двигаться. Сначала медленно, почти невыносимо нежно, каждый толчок был полон любви и обожания. Каждое плавное, почти церемониальное движение на всю длину заставляло Сокджина тихо постанывать, его пальцы впивались в напряжённые мышцы спины Намджуна. Но скоро нежность начала растворяться в нарастающем жаре. Темп начал нарастать, подчиняясь животному инстинкту, первобытному голоду.       Тихие стоны переросли в прерывистое, хриплое дыхание. Намджун чувствовал, как упругие стенки омеги жадно обволакивают его член с каждым новым, более резким толчком. Звук их тел — влажный, ритмичный, пошлый — заполнил тишину комнаты, сливаясь с учащённым дыханием. Сокджин уже не просто лежал — его бёдра сами поддавались навстречу каждому движению, ноги крепче сжимали талию альфы, притягивая его глубже, требуя большего. Его нутро не просто принимало, оно отвечало — жадно, отзывчиво, полностью отдаваясь во власть этого момента.       Не прекращая движений, Намджун сильными, но бережными руками перевернул его на живот. Сокджин с покорным стоном уткнулся лицом в подушку, ощущая, как альфа нависает над ним, его мощный торс прижимается к его спине. Новая поза была грубее, лишённой прежней нежности. Она позволяла Намджуну войти глубже, под другим углом, каждый раз заставляя Сокджина вздрагивать и терять дар речи. Ладонь Намджуна легла на лопатку омеги, прижимая к матрасу, его движения стали более властными, ритмичными и требовательными. Он видел, как выгибается спина омеги, слышал его сдавленные, хриплые стоны в подушку, и это лишь подстёгивало его.       Влажный шёпот кожи о кожу, прерывистое дыхание и глухие, ритмичные звуки заполняли пространство. Намджун, движимый инстинктом и желанием поглотить каждую частицу существа своего омеги, не сбавлял стремительный темп в позиции сзади. Его пальцы впивались в нежные бёдра Сокджина, оставляя на фарфоровой коже лёгкие розовые отметины — немые свидетельства его страсти.       Но даже в этом животном единении ему захотелось большей близости, большего слияния, а не просто телесного соединения. Ему захотелось обнять его целиком, чувствовать каждую клеточку его тела, прижать к себе так, чтобы между ними не осталось ни миллиметра пространства.       Не замедляя ритма, он нажал ладонью между лопаток омеги, и тот полностью лёг на кровать, затем он опустился на его спину и вместе с ним аккуратно перевернулся на бок, подтянув Сокджина к своей груди. Омега инстинктивно прижался к нему, издавая сдавленный, довольный звук, когда их тела нашли новое, ещё более глубокое соединение в этой позе. Эта позиция была удивительно интимной — она позволяла Намджуну полностью обволакивать его собой, чувствовать каждый изгиб его спины своим торсом, каждое движение его бёдер — своими.        Он обнял его обеими руками, одна ладонь нашла его член, синхронизируя движения с ритмичными толчками своих бёдер, а другая ладонь лежала на его груди, чувствуя бешеный стук сердца под тонкой кожей. Его губы не отрывались от шеи Сокджина, оставляя на ней влажные, горячие поцелуи и тихие, хриплые слова любви, адресованные только ему.       — Так хорошо... — выдохнул Сокджин, его голос дрожал от наслаждения, его тело полностью расслабилось в объятиях альфы, отдаваясь каждому движению, доверяя ему без остатка.       Их тела, слившиеся в едином ритме, достигли пика наслаждения одновременно. Волна за волной, горячая и всепоглощающая, накрыла их, вырывая сдавленные, хриплые крики — неистовый рык Намджуна и тонкий, прерывичный стон Сокджина. Мир на мгновение взорвался вспышкой ослепительного света за закрытыми веками, а затем медленно, очень медленно начал возвращаться в привычные очертания.       Намджун, тяжело дыша, не спешил покидать тело омеги. Он оставался внутри, чувствуя последние содрогания мягких стенок вокруг своего члена. Его руки, всё ещё дрожащие от пережитого, обвили Сокджина ещё крепче, прижимая его к своей груди, к бешено колотившемуся сердцу.       — Я тебя очень люблю, — он зарылся лицом в его мокрые от пота волосы на затылке, вдыхая яблочный аромат, смешанный со своим сандалом. — Никогда не отпущу, — прохрипел едва слышно, голос был глухим от усталости и переполняющих чувств. — Никогда.       Сокджин ничего не ответил. У него не было сил даже пошевелиться. Он лишь слабо, почти незаметно кивнул, чувствуя, как тепло и тяжесть тела альфы накрывают его словно одеяло.       Так они и лежали, сплетённые, не расцепляясь, их дыхание постепенно выравнивалось и замедлялось, становясь глубоким и размеренным. Намджун последним усилием воли натянул на них скомканное покрывало, укрывая Сокджина от ночной прохлады.       Сон настиг их почти мгновенно — тяжёлый, без сновидений, полный абсолютного доверия и покоя. Они спали, как одно целое: Намджун, крепко держащий омегу в объятиях, а Сокджин — полностью расслабленный и защищённый в его крепости. Даже во сне их тела не стремились разъединиться, находя утешение только в этой близости.