Эхо алых страниц

      Я пытался уснуть.       Но это бесполезно.       Я смотрел в экран мобильника, снова и снова читая те же три строки в контактной книжке. «Мама». «Софи». Никому из них я не мог позвонить. В сознании витают отрывки мыслей, переплетающиеся причудливыми узорами. Только вот я перестал различать цвета. Раньше этот калейдоскоп кружился в голове, а перед глазами стояли различные образы, и сердце мое пыталось биться, и казалось, что я могу чувствовать лучи солнца кончиками пальцев.       В детстве все казалось другим. Хотя я не сказал бы, что мое детство было счастливым в полной мере. Но что-то из этого отдаленным эхом напоминало о себе каждый раз, когда я смотрел в окно и видел отражение старой детской площадки в глухих воспоминаниях. Солнце заливало двор приятным теплым светом, я выходил на улицу и садился на качели – не помню, когда они появились, возможно, они здесь были всегда, а может, отец построил мне их, когда я был еще маленьким ребенком. Но память об отце стерлась из сознания, как и образ новых, гладких качелей: сейчас краска на них облупилась, в некоторых местах появилась ржавчина, да и в полной тишине покачаться на них не выйдет – их скрип раздавался по всей округе, будто они молили о пощаде каждый раз, как я на них садился. Возможно, эти качели, как и я, уже давно потеряли смысл в своем существовании, и только стоят здесь, на заднем дворе, доживая последние дни перед тем, как мелкий ветер заставит их упасть.       Если так подумать, ветер в мою сторону уже подул. Я давно упал, но спина моя до сих пор не разбилась о землю.       В какой-то момент я просто начинаю парить в темноте. Передо мной пролетают образы людей, что когда-то были мне дороги, моменты из жизни, что когда-то были мне дороги, вещи и увлечения, что когда-то были мне дороги… Но я смотрю на всё это пустым взглядом, ведь в один момент всё это навсегда потеряло свою значимость. В глубине моей души, возможно, еще сидит этот маленький ребенок, что пытается вырваться из груди, крича и умоляя ухватиться за тонкую нить, что привяжет меня к потерянному желанию жить, но я его игнорирую. И не потому что мне этого не хочется, а потому что, стоит мне только вытянуть руку в сторону какого-либо забытого мгновения жизни, сверху на меня обрушивается жуткий образ окровавленного трупа, орущего на меня: глаза его смотрят по сторонам с безумной скоростью, рот раскрывается, издавая страшный рык, а окровавленные ладони сжимают мне голову и грудь, еще сильнее толкая дальше, вниз. И я продолжаю падать.       И падаю еще очень долго.       Когда уже я наконец упаду?       В такие моменты я просыпаюсь, осознавая, что уже некоторое время находился в легкой дреме. Глаза мои вновь видят серую комнату, стены которой украшены незамысловатыми плакатами моих подростковых лет, в шкафу одиноко висит серая толстовка, а на полу валяется коричневая тканевая сумка, прохудившаяся и порванная в нескольких местах. Свет настольной лампы направлен на маленький предмет, что невинно выглядывает из кармана сумки – складной нож. Он поблескивает, заигрывая со мной, флиртуя, подзывая к себе: «Возьми меня в руки. Давай поиграем». Но я уже давно забыл истинные правила этой игры. Нож должен защищать меня от опасности, но что, если моя главная опасность – это я сам? Сможет ли он меня защитить?       Мысли вновь блуждают. Уже которую ночь подряд я лежу в кровати и пытаюсь заставить себя забыться? Я сбился со счета. В конце концов, я забиваю на желания своего организма получить хотя бы небольшую дозу отдыха – все равно этого не случится. Мое тело чудом поднимает мою душу и, медленными шагами, я бреду в сторону шкафа, натягиваю серую толстовку, перебрасываю через плечо ремень от сумки и бросаю взгляд на комнату.       Когда-то давно все было именно так. Ты запомнил этот момент очень хорошо. Ты точно так же вышел из своей комнаты, но мысли твои были другими – в душе твоей кипела ярость, в глазах твоих горел огонь любви, пусть она и причинила тебе много боли, но ты был готов бежать в город, бежать вдаль от суеты. Бежать, не оглядываясь, пока твои ноги сами тебя не приведут в нужное место. Бежать, пока ночь не закончит свою смену и не передаст правление дневному свету. Бежать, чтоб наконец снова научиться чувствовать.       Ты помнишь, чем закончилась твоя очередная вылазка в город?       Мне напомнить тебе?       Та ночь была так холодна, но тебе было плевать. Ты шел, отвергнутый, думая, где именно ты ошибся. В какой момент все пошло не так? Когда она, шокированная твоими словами, оттолкнула тебя? Или когда ты, стоя перед ней на коленях, умолял принять твои чувства? С чего ты вообще взял, что твои чувства когда-то будут приняты? Как ты вообще мог подумать, что твои чувства что-то значат?       И ты снова стоишь здесь, держа ладонь на ручке двери. Выйдешь из комнаты? Снова во тьму ночного города, что так сладостно звала тебя в свои объятия? Ведь только там тебе не было так одиноко. Ведь только там, на улице, под светом фонарей, вдыхая и выдыхая табачный дым, ты чувствовал, ты понимал, ты ощущал что-то, похожее на желание самой жизни. Именно тогда ты думал, что несмотря на все случившееся, этот момент никто не сможет украсть у тебя. Ты все так же будешь гулять по городу, ощущая капли дождя на своем лице, пряча руки в карманах, спасаясь от холода, или сидя в холодном тоннеле метро в жаркую летнюю ночь. Выглядывая из-за угла, в надежде, что прохожий мимо столкнется с тобой, и во взгляде его ты найдешь нечто знакомое, нечто, что откликнется в твоей душе, только тогда ты поймешь, что ты не одинок в этом мире. Или все же, ты хотел доказать самому себе, что этот мир принадлежит кому угодно, только не тебе?       И где ты сейчас?       Ты помнишь те два огонька?       Сознание затуманивается мыслями, что все не взаправду. Я не могу стоять здесь, в своей комнате, я вообще не могу больше стоять. Ноги мои остались где-то там, на углу улицы, окровавленные и безжизненные, где-то там сейчас похоронена и моя прежняя жизнь. Жизнь, которая и так казалась мне давно чужой: последние годы и лишь наблюдал за сменой картинок перед глазами, от бушующей зимы до белого, парного лета, но даже тогда во всем этом я мог разглядеть хоть какой-то смысл. Я мог часами бродить по улицам, наблюдая за маячащими толпами людей, размышляя, куда держат путь они на сей раз. Я бродил, проходя мимо ее дома, в ожидании, выйдет ли она во двор, гадая, сможем ли мы как прежде пойти на крышу и болтать до рассвета. Сидя в тепле родного дома в Кирквилле, я наблюдал за матерью, стоящей у плиты и подпевающей незамысловатым песням по радио. Я любил это. Я жил этим. Но это была не моя жизнь.       А теперь я лишился и всего этого.       Взгляд падает на пустой стул посреди комнаты. Он был старый, старше меня, уверен, им пользовалась еще моя мать, ведь раньше это была ее комната. Темно-коричневая древесина купалась в свете настольной лампы. Зачем он здесь стоит? Почему именно посреди комнаты? Надо бы подвинуть его к письменному столу… Но стоило мне сделать шаг по направлению к стулу, как комната замигала перед глазами, а в голове гулом разнеслась пульсирующая боль. Готов поклясться, что стены вдруг ожили, поймав такт моего сердца, задрожали и зашевелились, будто я находился внутри некой темной сущности. Пол вдруг стал липким, через мгновение из него начали вылезать острые клыки, кончики которых пытались поцарапать мне ноги. Ковер, выглядывающий из-под кровати, извивался змеей, словно хищный ядовитый язык, он извернулся и начал облизывать стул, тошнотно-зеленая слюна поглотила его, вырисовывая очертания колес… Через мгновение я увидел вместо стула инвалидную коляску.       Вспомнил?       Та ночь ощущалась по-другому. Было в воздухе что-то едкое, царапающее ноздри, но то был не мороз, и не запах сигарет, а нечто, похожее на железный запах крови. Кажется, я шел к станции Хэнссон Скуэр – я хорошо запомнил минималистичные многоквартирные дома с квадратными окнами, словно из мультфильма. Шаги мои эхом раздавались по округе, настолько город был тихим, хотя, казалось бы, это было лучшее время для веселящейся молодежи, что любит курить травку где-то в подворотнях. Но взгляд мой был опущен вниз, на дорогу, и мне было плевать на мир вокруг, точно так же, как и ему на меня. Как же дико было осознавать свою собственную никчемность в пустоте этих улиц – ведь я явно не один такой, и все мы на самом деле одиноки, и все мы точно так же бродим по свету, пытаюсь куда-то примкнуться, но почему тогда я каждый раз не вижу никого рядом?       Это было очевидно. Тебя не должно было быть здесь, но судьба распорядилась так, чтоб именно ты шел по этой улице в эту ночь. Глупо, не правда ли? Ты так сильно погряз в мыслях о собственном одиночестве, так сильно думал об этом, что само бытие решило от тебя избавиться.       Туман подкрадывался, в конце концов он заполнил собою всю улицу. Мне просто хотелось добраться до дома. Хотелось залечь в ванну и смыть с себя тяжесть этого дня, смыть с себя грязь этого воздуха, окунуться головой в воду, чтоб не слышать собственных мыслей. Это уже не отчаяние, а смирение, в котором я так сильно нуждался, и все равно каждый раз приходилось всплывать – то ли не хватало смелости, то ли теплилась еще надежда, что все переменится. И все переменилось. В одно мгновение я увидел свет. Он двигался ко мне сквозь тьму, разрезая туманную волну, словно пришедший из неизвестного нам мира. Я был ослеплен этим светом, и мне отчетливо казалось, что именно об этом свете говорят люди, когда надежда пропадает. Свет, за который хочется зацепиться. Быть может, не всё так и плохо было? Ведь не может ночь длиться всю жизнь, рассвет рано или поздно наступает, и я снова смогу увидеть цвета, я снова смогу почувствовать те самые солнечные лучи, прикоснуться к ним, выброшу наконец пачку сигарет и вздохну полной грудью.       От этих мыслей в глазах начало двоиться.       Неправда.       Свет приближался, и теперь это уже был не единый луч, а два четких, круглых фонаря, что неслись ко мне с неимоверной скоростью. Я замер, но даже успей сигнал мозга дойти до моих ног, я все равно не смог бы двинуться с места – вместо созерцания ко мне пришел страх, ведь то было не спасение, а знамение моего будущего проклятья. С небес на землю меня вернул рев мотора и скрип шин, что пытались удержать несущуюся на меня машину. Фары напоминали глаза чудовища – они ехидно улыбались, они были голодны, они жаждали моей крови. Из глубины улицы донесся хриплый вздох – то был мой собственный. Я вытянул руку перед собой – наивный! – пытаясь отгородиться от опасности, но машина лишь смеялась надо мной. Я моргнул – и машина резким ударом впечатала меня в стену дома на углу, и я услышал хруст собственных костей. Рот мой заполнился кровью, режущая боль разлилась по пояснице, а тело никудышно упало на капот. В тот момент из меня выбили весь дух. Отключившись, я словно смотрел на происходящее со стороны – как безжизненно лежало моё тело, как осколки разбитых фар разлетелись по тротуару, как в окнах начали загораться огни и раздаваться крики из многочисленных квартир – все желали посмотреть на шоу, - и как из машины выходит темная фигура, захлопывает дверь и убегает. После – я помню лишь тьму.       Тебя мотало из стороны в сторону в предсмертных конвульсиях. В тот момент начал идти дождь, и капли смешивались с кровью. Ты умер, так тебе казалось. Но все же люди, доселе так безразличные к тебе, выбежали из своих квартир и начали звать на помощь. Где они были раньше, когда каждый твой взгляд с тоской они игнорировали?       Я проснулся в холодном поту. Руками нащупал одеяло, сбросив его, пошевелил пальцами ног. Жив. Нет никакой боли. Я снова задремал, и мне приснился кошмар – такое объяснение выдал мой мозг. Комната была той же – серые стены, плакаты, толстовка в шкафу. И ночь – нескончаемая ночь.       Мне нужно покурить. Мне нужно выдохнуть поток мыслей, иначе я сойду с ума в этих четырех стенах. В ярости я толкаю рукой настольную лампу, невинно стоявшую на прикроватной тумбочке. Как же осточертело все это! Каждый день я, словно сурок, проживаю по сценарию: безоглядно пропустить день, ходя из стороны в сторону, пытаясь отдать организму крупицы сна, собранные в каждом уголке это квартиры, запихиваю внутрь ватную еду, смотрю в окно на старые качели, а ночью судорожно пытаюсь избавиться от своего собственного я, в итоге бросая это дело и выходя на улицу, навстречу гадкой тьме, но душа моя намного ее темнее.       У меня больше нет сил бороться с этой тьмой. Пусть она поглотит меня полностью. А еще лучше – пусть сгинет навеки этот город. Я больше не хочу всматриваться в лица прохожих, я больше не хочу чувствовать это давящее одиночество в толпе, я хочу стать этим одиночеством.       Я ненавижу это. Я люблю это.       Я устал.       Я снова встаю с кровати, дежа вю или нет, я уже не понимаю, где реальность, а где сон. Снова натягиваю на себя толстовку, снова перекидываю ремень сумки через плечо, снова оглядываю комнату – на этот раз никаких галлюцинаций, комната не оживает, стул не становится инвалидной коляской – значит, я в реальности, значит, никаких сюрпризов можно больше не ждать.       Я открываю дверь, делаю шаг, и падаю в пустоту.       Хотел бы я никогда не просыпаться...       Ты совсем потерялся.       Свет или тьма – главный выбор, который мы делаем каждую минуту. Оставаться на свету, поглощая его лучи, или стать тенью, что дает власть свету. Свет помогает бороться с нашими монстрами, но мы забываем, что и он может стать нашим собственным монстром, которого рано или поздно придется уничтожить.       Вдали от суеты города, тебе может казаться, что свет и тьма смешиваются и становятся единой серой массой. Там, в воде, где ты тонешь, звуки не существуют, реальность не существует, и ты не падаешь. Ты просто не может выплыть наружу.       И в одиночестве нет ничего плохого, пока ты не оказываешься в ситуации, что кому-то придется вытаскивать тебя из воды. И ведь они тянутся к тебе – ты видишь очертания рук, что пытаются схватить тебя за ткань твоей любимой серой толстовки, но ты брыкаешься, безмолвно кричишь, потому что видишь в них очередных чудовищ, что хотят сильнее тебя оттолкнуть на дно. Ты же поэтому решил обратиться за помощью ко мне? Думаешь, что я смогу тебя спасти? Ты сам-то в это веришь?       Сомневаюсь.       Тебе все равно придется выплывать самостоятельно, даже если ноги твои безжизненны и больше никогда не двинутся. Но руки-то целы. Пальцы на месте. Двигай ими, пробивай путь к свету, пока легкие совсем не заполнились водой. Слишком сложно? А разве я говорил тебе, что будет легко?       Какой же ты наивный.       Я не собираюсь помогать тебе. Я предупреждал тебя, что не стоит выходить из комнаты, но ты снова это сделал. И каков результат – ты снова упал во тьму.       Хватит падать, Саймон Хенрикссон.       Начинай плыть.