Немного о пламени

***

— Может, он ранен? — Не. — Серьёзно. Он там сидел под дверью, жрал мясо всухомятку такой, что краше в гроб кладут. Я даже растерялся. — Бывает.        Сова немногословен. Хайен злится. Если Доберман не в форме и облажается — аукнуться может всем, но Сова упёрт и невозмутим — только усмехается. Усмешка ему не идёт. Улыбка наверняка смотрится на помятом тусклом лице ещё отвратительнее. Но улыбающимся Хайен не застал Сову ни разу. — Да точно говорю. Ты б его видел.        Сова показывает глазами, мол, обернись, сейчас есть дела поважнее.        С шипением потревоженной змеи разъезжаются двери, и на террасу, где до этого не было никого, кроме Хайена и Совы, заходит Доберман собственной персоной.        Далёкий шум мегаполиса незваным гостем врывается под стеклянный купол, а потом двери вновь схлопываются, отрезая кусочек райского сада от прочего мира, и не остаётся звуков, кроме журчания ручья, бегущего вдоль стены по стоку из круглой гальки.        Позади Добермана топчется «пятнаш» — так незабвенный Джагер снисходительно звал младших распорядителей за пятнистую униформу цвета хаки, а уже за ними мелькает круглый живот старины Бенни, и Хайен вдруг понимает, из-за чего — из-за кого — их с Совой подняли с коек и затолкали в эту идеально сконструированную имитацию спокойствия.        Доберман поднимает руку и кривится:  — Ну все. Хорош уже.        Будто его и впрямь всю дорогу до сюда насильно толкали в спину. — Да уж, ты хорош.        Бенни не в пример Доберману весел, суёт в рот конфету «Фрути-натс», розовый фантик летит на пол и остаётся на скользком мраморе цвета морского песка единственной крупинкой неидеального. — Ты, сынок, вообще всё хорошеешь. К чему бы это? — Наверное, скоро умру, — непонятно шутит Доберман, глядя в сторону.        Бенни моментально хохочет, будто смех уже раньше клубился у него в горле, был наготове — убойный ответ, почище пистолета. — Сколько обещаешь, всё жду — до сих пор не дождался. А вы, дети мои? Готовы к финалу? Чтобы красиво… Под занавес… Конец сезона, и отдыхать со спокойной душой, да? Хайен, мальчик мой, твой дебютный сезон. Постараемся, чтоб он и закончился хорошо? А у тебя?.. — Двадцатый, — спокойно рапортует Сова. — А там уж — как повезет. — Двадцать девятый, ты в рейтинге — двадцать девятый, — вздыхает Бенни. — Надо поднажать. Последние деньки. Давай. Ты же можешь. На опыте уже — вон, сколько лет. Даже доходяга наш — одиннадцатый.        Доберман за спиной хозяина улыбается — больше скалится по обыкновению. И Хайен мимолётно отмечает нелепую дикость, что оскал Доберману идёт — как дикому зверю, который по природе своей может или скалиться, или издохнуть. — И ты тоже жми. Начал хорошо, а потом скис? — Бенни неожиданно тычет толстым, как сосиска, пальцем Хайену в живот. — Народ любит эти твои… Фокусы. Как ты им рад и всё такое. Осталась-то ерунда, пару метких выстрелов и дело в шляпе, — смех снова дребезжит между слов, — тебе же лучше. Выше место — больше внимания. Больше подготовки. Возможностей. И всё о чём ни попросишь — тебе на блюдечке. Вон, этого, как думаешь, почему терплю?        Доберман гасит усмешку за секунду до того, как хозяин поворачивается в его сторону. — В карцер бы его по-хорошему. А вот жалею поганца. И не делай лицо, что не при делах. Зачем на склад полез? С голоду подыхал? А мне потом счета шлют — за сломанную дверь, за систему защиты… Как будто без твоих выкрутасов забот мало. В общем, заканчивайте дурью маяться. Поднажмите, ребятки. Я ж вот, специально к вам — с утра пораньше. Расспросить, может, чего нужно. Может, чем помочь. На закрытии сезона все будут смотреть на нас. На вас. И я тоже приеду. Самый важный день — проявить себя. Так что давайте, завтра смело в бой, ворваться на всю котлету, так сказать. И, Сова, сынок, ты задержись, да? По нашему делу… Поговорить. — А его, наверное, здорово прижали, — задумчиво тянет Доберман, когда уже позже они с Хайеном идут под присмотром распорядителей к жилому корпусу. — И правда ведь, примчался ни свет ни заря. Оратор грёбаный. Чё ты меня локтём пихаешь? Этот? Да ему плевать.        Доберман задумчиво оборачивается на конвой, словно хочет убедиться в своей правоте. — Плевать же? Он не такое слушает каждый день. Боишься, сейчас развернётся и с докладом побежит? Чтоб тоже конфетку дали? Больше ж у старика ничего в карманах по ходу не осталось.       Хайену кажется дикостью говорить о собственном владельце с таким пренебрежением ещё при чужих ушах, но шестое чувство подсказывает, что где-то здесь крупная собака зарыта. И прежде чем Доберман замыкается в себе, успевает ввернуть: — Почему? — Потому что глаза у тебя есть? Как он дёргался. Конец сезона — всё верно. Самые масштабные и зрелищные бои. И знаешь, что самое большое? При-зо-вы-е.        Доберман почти любовно обкатывает слово на языке. — Денег у него нет. А деньги нужны. Он надеется, мы все ему заработаем. Сорвём куш. Ты в городе-то давно был? А, да, точно. Блядский год же ещё не прошёл? Карантин. «Ненадёжный» ты ещё для выгула-то… Я забыл… Так вот, прикрываются его лавочки. Живо очень так. Или чё думаешь, он тебя купил — сырого, необстрелянного, даже без рейтинга? Опытные — дороже. Сова — он тут уже двадцать лет. Его спишут — не сегодня, так через месяц. Джагер. Гора мышц, а сам был — идиот идиотом. Только и мог подставляться и других подставлять. И ты — недавно вылезший из пробирки. Как там Сова любит трындеть — голая болванка. Знаешь, как таких называют? Биокинетический мусор. Масса, не обладающая потенциалом для дальнейшего развития.        Хайен усилием воли заставляет себя разжать кулаки — импланты будто не слушаются. Но тень в пятнистой униформе за спиной не оставляет выбора. Плохо. Неудачно. Когда крыть нечем и слушать — пытка.        У Хайена нет ни отца ни матери. И он знает об этом. Его геном собрали по кускам в лаборатории, спаяли вместе, напичкали имплантами и дали пульт — впихнули в мозг нанопроц: на, ебись дальше сам, как хочешь. Кому скажи — звучит безумно, но по факту, разница с остальными людьми не так уж разительна. И пускай лучше реакция, больше сила, выше контроль над ощущениями и органами чувств. Но Хайену так же бывает больно, он думает, ошибается, волнуется. В конце концов, ведь бывают ветераны с протезами, спортсмены — быстрее и сильнее других. Живут дети, зачатые в пробирке. Не зря гладиаторов так и зовут — модифицированными людьми. Тех, кто добился славы на арене и заслужил после многих лет быть «списанным» в охрану, грузчиком или пилотом транспортника, жить спокойно в маленьком домике в пригороде и забыть про смертельные бои — в разношёрстной толпе среди прочего люда и вовсе не отличить. Особенно, если хватит энженов на хирурга — выдрать контролёр имплантов и оставить в прошлом адреналиновую волну, почище пушки бьющей по нервам при активации боевого режима. Таких уже и сканер не засечёт.        Хайен помнит о различиях, но всегда думает о себе, как о человеке. А об арене — как о работе, для которой он предназначен.        Доберман рушит всё. У него от человека — только оболочка, а внутри — дикий зверь на тонком поводке — того и гляди сорвётся, и тогда в слепой ярости начнёт рвать всё, до чего сможет дотянуться. Доберман делает заголовки жёлтых газет про «бездушных убийц» и «машины смерти» правдой одним своим существованием. И уж кому угодно трепаться бы про то, как остальные плохи, кроме самого Добермана. Ему бы такие слова сжевать, проглотить и подавиться. — А с тобой тогда что не так? — Язык длинный, ум короткий, — отвечает из-за спины Сова. От неожиданности Хайен едва не вздрагивает. И правда, привык как к своей тени — даже не заметил, как тот приблизился. Видимо, дело у Бенни с Совой вышло коротким. Или стороны сговорчивыми. За пару минут управились, так что Сова даже догнать успел.        Вместо ответа Доберман молча лыбится и уходит. Конвоир запоздало рявкает в спину, но бежать следом не торопится. Может, знает, что никуда не денется. Может, не знает, но пулю жалеет. — Неплохо, — с ноткой уважения присвистывает Сова, — другой бы кто так попробовал.        Хайен кивает, но все мысли его не о том. — Думает, лучше всех, если грызёт слабых как крыса, сучара. — Вряд ли. С ним своя история, — Сова смотрит из-под нависших век безучастно, — или почему думаешь, он так потеет? По баракам треплются, что бракованный. Иначе чёрта с два он бы хозяину так дёшево достался. — Бракованный?.. Раненый? — Не, биоконструкты в своей лаборатории намудрили. Вроде как, прототип клепали. Напихали в него столько, что при перегрузках сердце начинает сбоить. Стопроцентной синхронизации сосуды не выдерживают. А хозяину так и сказали в своё время, что, мол, хотите — берите, только если однажды на рывке грохнется замертво — не удивляйтесь — вопрос времени. Ну, или не сказали, но все рассказывают именно так. Поэтому и лезет из кожи, чтобы им дорожили. Высокий рейтинг дорогого стоит. Иначе Бенни, может, давно его сплавил бы куда — в одну сторону без возврата, вместо того, чтоб на техномедиков тратиться. А, в общем, прав ты, конечно, падаль и есть падаль: ни благородства, ничего. Из-за таких ублюдков нас и считают… — Скажи — почему тебя ещё свои же не поимели?        Хайен непроизвольно отвлекается на чужой голос и видит, что далеко Доберману уйти не удалось. Несколько «тяжей» из чужой команды, судя по нашивкам, той самой, где накануне недосчитались троих новичков, окружают его кольцом. За спинами двухметровых громил переминается с ноги на ногу плюгавый бледнорожий «разведчик», но даже без него расклад сил яснее ясного неба.        Распорядитель назревающую драку тоже видит, судя по смешку, но пресечь опять не торопится, и Хайен в какой-то момент даже думает вмешаться — не ради пёсьего ублюдка, конечно. Просто глупо было бы допустить ослабления команды накануне финальных боев, потому что пусть и без оружия — «тяжи» выглядят так, словно способны свернуть Доберману шею голыми руками. — Или скажешь, пустой трёп, будто тебя этот пиджак — Хайдигер — имеет? — шипит один из «тяжей», угрожающе нависнув над Доберманом. Шипит громко, так, что прокричал бы в голос — ничего не поменялось бы. — Ты для него хорошая сучка? Мы ща проверим… Мы тебя, мразь, научим уважать кодекс. Научим, что бывает с теми, кто ведёт себя на арене по-сучьи…        Наверное, громила не был новичком. Скорее всего, он держал в поле зрения руки Добермана и был готов блокировать любой самый хитрый выпад. Наверное, он тоже всегда думал о себе, как о человеке. И ожидал от других похожего.        Прежде, чем Хайен открывает рот, Доберман подаётся вперёд неуловимым скупым движением, словно качнувшись на носках. Не снимая с лица неизменной улыбки-оскала и даже не попытавшись сжать кулаки, он зубами вцепляется врагу в жилистую шею и, мотнув головой, рвёт по живому — как хищник кусок мяса. Кровь разлетается веером. «Тяж» с булькающим хрипом падает спиной на стену, зажимая горло рукой. Щелкает затвор — распорядитель запоздало срывает карабин с плеча. — Всем на пол! Разошлись! Живо! Лицом в пол!        Сова цепляет Хайена за локоть и тащит прочь — от обозлённого охранника, от неприятностей, от Добермана с залитым чужой кровью лицом.        А вечером, когда Хайен, грязный и потный, возвращается с тренировки, Доберман встречается ему на пути снова, хотя Сова с железной уверенностью напророчил, что тот увидит белый свет не раньше десятидневной отсидки в карцере.        Строго говоря, Хайен никого не хочет видеть. Особенно после того, как по нему полтора часа лупили турели, и Сова менторским голосом ещё подгонял: «Быстрей-быстрей». Поэтому в жилой блок Хайен идёт длинной дорогой, нарочно свернув не туда на перепутье лабиринта коридоров подземного комплекса арены. Хочется прийти в себя, побыть в одиночестве и разложить мысли по полкам. Но в боковом коридоре рядом с переговорными кабинками для гостей глаз невольно выхватывает из полутьмы силуэты. Освещения здесь в поздний час — кот наплакал, но после тренировки синхронизация с имплантами ещё погашена не до конца. Зрачок фокусируется, подстраиваясь под сумрак. Незнакомый холёный мужчина в дорогом костюме — явно не случайный человек — вжимает Добермана в стену, пропихнув колено между ног, и ему Доберман горло не рвёт, наоборот, позволяет делать с собой что угодно. И когда гость, хрипло дыша от нетерпения, тянет его вниз к расстегнутому ремню — Доберман послушно опускается на одно колено — и мимоходом, лениво повернув голову, улыбается Хайену: «Думаешь, я не вижу тебя?»        Хайен отшатывается, будто прилетает ему не улыбка, а удар в челюсть, пятится и бесшумно торопится прочь, дальше, чувствуя себя так, словно провалился в яму с грязью по самые уши.