Немного о пламени

— Будь рядом, — твердит Сова, — не отходи далеко. Это командная работа. Три месяца прошло, как Хайен в команде и уже даже не новичок — давно всё запомнил, но Сова никак не отстанет.        Команда — хоть немного безопасная страховочная сеть. Хайен спокоен, когда трёхметровый «титан» Совы поблизости.        Доберман в команду не верит. Не спорит. Но с началом раунда исчезает моментально.        Быть рядом — залог безопасности.        Столбы из плексигласа поднимают гладиаторов на поверхность арены и замирают в трёх метрах. Сова в «загоне» ждёт. И Хайен ждёт. Когда прозвучит резкий гудок старта, он не двинется с места. Он будет раскланиваться и махать рукой. Сорвёт аплодисменты, свист — вот ведь чёртов псих, беги, прячься, но нет. Он покажет, как рад каждому зрителю, дождётся, пока распахнутся высоченные ворота, и Сова проведёт свою махину мимо, так близко, что можно будет рассмотреть штамповку «Crups & Со» на металлическом плече. И вот тогда, уже вместе, Хайен бросится догонять своих. И Добермана, который, по обыкновению крутанув сальто, очутится на земле и исчезнет, мелькнув смазанным бликом, ещё до того, как смолкнет звон в ушах от стартового свистка. Вот для кого «команда» — пустой звук. Хайена это не трогает. Доберман делает, что должен — убивает. Умрёт ли он сам — кому какое дело. Доберман как будто и не против. Он-то никого никогда не просит идти следом. Это Сова напоминает раз за разом: «Не отходи далеко».        Вечером в жилом боксе тишина, без громогласных выкриков Джагера, без его ругани и смеха. Давно исчезли разбросанные смятые пачки сигарет. Доберман ловит рассеянный взгляд Хайена и ржёт:  — Чё, соскучился? — Рот закрой, — равнодушно говорит Хайен, — пока я тебя к Джагеру не отправил. — Не бесись, — урезонивает Сова. — Твоё при тебе — вот и остынь. А этот пусть треплется, о чём хочет.        Хайен думает, что рядом с Доберманом всему «своему» грозит беда в любой момент. «Мы команда», — вдалбливает Сова. Стучит словами по темечку раз за разом. Хайен выходит на арену и шепчет: «Мы команда». И вокруг будто поднимается невидимая броня. — Будешь мешаться под ногами, убью, — предупреждает Доберман. Раз за разом с их самого первого командного боя, когда они вместе вышли под свет прожекторов. Доберман — змея, пролезшая в крошечную трещину почти идеальной брони. Он сам — трещина.        Хайен даже не удивляется, когда однажды случается всё разом. Череда секундных задержек заставляет отстать от своих, враги выныривают со всех сторон, заряды биогенной пушки на нуле, и чёрная куртка мелькает сбоку — по воле случая, оказавшись ближе всех. Доберман быстро оценивает шансы: четыре к одному. И исчезает. За мгновение до того, как откуда-то с верхнего яруса прямо перед Хайеном спрыгивает «титан». И всё то же знакомое клеймо на плече и угрюмое лицо Совы, без колебаний принявшего бой, заслонившего Хайена от шальных выстрелов. А уже после подтягиваются Сьюпи, Дьюк и другие. Противники ретируются, отброшенные плотным заградительным огнём. Трибуны бешено вопят. По золотой броне Хайена сбегает струйка крови — царапнуло всё-таки по виску. Раны на голове — кровят сильнее всего. Удары в спину — опаснее других. — Это совсем не дело, — говорит Дьюк. И все понимают, про что он. Про кого он. — Надо решать.        Сова дёргает плечом, и «титан» послушной куклой копирует его движение. — Решим. После.        «После» Хайен ждать не может — наболело. И идёт искать Добермана один, наврав, что надо на тренировку.        Сова не верит — по глазам видно. Да и какой дурак пойдёт потеть на ночь глядя. Но беспрепятственно даёт уйти — доверяет. Если сказано «надо» — значит, реально надо.        Хайену кажется, после стольких опасностей, пережитых бок о бок, они с Совой читают мысли друга. Не зря Сова советует уже в спину: — Посмотри около хозблока.        И именно там Хайен находит Добермана — в узком коридоре, ведущем к продовольственной кладовой. Сидя на полу у стены, тот жуёт кусок копчёной свинины без хлеба и время от времени кашляет, будто пытаясь выхаркать засевшую в груди колючку. — Что надо?       Без брони, без маски с диким оскалом, Доберман безнадёжно теряет в грозности. Выбритые виски смотрятся нелепо. Встрёпанные волосы и белый тренировочный костюм делают его похожим на усталого подростка в больничной пижаме, который пытается косить под взрослого.        Сегодня на арене он убил троих, и теперь его имя значится на одиннадцатой строчке рейтинга — выше чем Сова, или Хайен, или кто-то из команды могут только мечтать забраться в этом сезоне.        Когда Хайен впервые слышит о таком успехе, то поначалу даже чувствует невольное уважение, но Сова сдаёт Добермана с потрохами. — Новички. Все трое.        Две простые фразы крестом ложатся поверху, перечёркивая всё напрочь.       Хайену в своё время повезло. Старина Бенни решил подождать, пока новый боец наберётся опыта и оботрётся, прежде чем посылать в смертельные бои. А хозяин этих троих погнался за барышом, польстился на призовые, которые в смертельных схватках выше в разы. И выставил сырых бойцов. Может, эти трое бедняг даже не боялись. Они шли как «тяжи», в плотных бронированных доспехах, увешанные дальнобойными пушками. Наверное, им показалось смешным, что какой-то глупец бросился на них в одиночку. Они думали — броня защитит. Они не знали, на кого напоролись.        Негласный кодекс арены гласит — не атаковать новичка, если в этом нет необходимости. Доберман мог их не трогать. Но он змеёй проскочил за спину, чтоб приговорить всех троих. Хайен чувствует… Отвращение, наверное. — Что надо? — повторяет Доберман.       Рядом с ним лежит раскрытый сухой паёк. Вокруг камеры наблюдения, да и взлом складского замка рано или поздно всплывёт, но Доберману, видно, плевать. Может, он даже знает, как Дьюк сказал: «Надо решать». Наверняка знает. Не глухой же. И не дурак. Наверняка уловил, как остальные недовольно шептались между собой. Потому и шкерится по углам, и на ужин не явился. Чувствует, что в толпе сопартийцев для него небезопасно. Спокойный сон он обменял на одиннадцатую строчку рейтинга.        Хайен открывает рот сказать, что такой же фокус, как с Джаггернаутом, с ним не пройдёт, и если Доберман попробует выкинуть что-то подобное, то одного удара хватит пробить ему череп. Но Доберман кашляет, растирает пальцы, словно замёрз, и вообще выглядит, будто сейчас сам подохнет без посторонней помощи, а ещё он явно пытается отстраниться, и за грубым нахальным тоном Хайен чувствует страх. Может, впервые за всё время. И поэтому вместо угроз неожиданно для самого себя спрашивает: — Ты правда не понимаешь, что в одиночку сложнее? — Сдохнуть или наоборот — выжить? … Хорошо хоть обошлось без выбешивающего «не понимаю, о чём ты». — Или думаешь, вы — команда? Думаешь, хоть один из них полезет подыхать вместе с тобой? — Сова полез, — даже за спасение жизни Хайен не был так признателен Сове, как сейчас за эту уверенность. Разрешение сказать, не сомневаясь в своей правоте. — И другие тоже. — Выгода, — говорит Доберман, и лицо его сереет, будто покрывается пылью. — Им выгодно. Они бы бледно выглядели, если б ты там сдох в одиночку. Можешь не сомневаться — станешь на пути, и они тебя закопают. И твой драгоценный Сова первым. Он на всё пойдёт. Ты здесь один. Смирись. И нет у тебя никакой команды. Ты кретин, если позволяешь им стоять у себя за спиной. Решил по-тихому меня пришить?        Доберман кашляет, стучит себе ладонью по груди, но едва заметно улыбается. И, правда, не дурак. — Это умно. Ты хочешь заранее обезопасить себя. Тогда почему ты им веришь? Только потому что вы в одной команде? Потому что вас купил один и тот же жирный тупой боров? Знаешь, название команды, хозяин, эмблема — ничего не меняют. Ты один. И верить нельзя тут никому. Сове твоему недолго осталось. Он настраивает тебя против меня. Хочет убрать твоими руками. Кидает тебя в дерьмо с головой. А сам будет чистенький. Это очень важно, знаешь ли, оставаться чистым. — Сова первый сказал тебя не трогать, — возражает Хайен и чувствует превосходство. Будто болото ненависти вокруг Добермана не властно над ним. — Думаешь, это вообще надо? Настраивать против тебя. И трудиться не стоит. Вот если б ты увидел, что меня окружили, что бы ты сделал? — Бросил бы, — Доберман отвечает, не моргнув глазом. — Скорее всего. Процентов восемьдесят. Если перевес сильно не в нашу сторону, — отвечает как надо, как Хайен и надеялся, но в голосе нет злости — один сухой факт. Прикинутый без эмоций расклад. — Но, знаешь, в чём фишка? Ты уверен, как я поступлю. А Сова подвешивает тебя на ниточке. И ты висишь, не зная, когда её обрежут. Очень глупо давать так себя подвешивать.        …Глупо… Глупо стоять, слушать наполненные желчью слова и ничего не делать. Бред озлобленного одиночки. Ты же знаешь? Знаешь. Даже волки сбиваются в стаю. Надо поступать правильно. Верить, что знаешь, как поступить правильно. Если не верить себе, то другим и подавно не выйдет.        Хайен разворачивается уйти, мысленно ругая себя последними словами. Всё это — лишь зря потраченное время. С Доберманом ничего не поделать. Разве что впрямь прицельным в голову. Но Хайен не может. Не здесь и не сейчас. Не сверху вниз — в безоружного. Вероятно, напрасно. Арена не прощает слабости. Время покажет… — Что означает «Хайен»?  — неожиданно громко спрашивает позади Доберман. — Никогда раньше не слышал. Слишком необычное.        … Не начинай. Не трогай. Не провоцируй. Ведь пожалел тебя… — «Пламя», с языка, — Хайен запинается, не помнит с какого, — в переводе с древнего какого-то, кажется. — От напряжения жилка бьётся на виске. — Ещё «жар». В таком роде, в общем… — Ага… Смотри, нравится?  — В руках у Добермана журнал. На обложке — заголовок крупными буквами — «Немного о Пламени» и фигура в золотых доспехах, с приветственно поднятой рукой. — Твоя популярность бьёт ключом. Неплохая из тебя вышла шлюшка для толпы. Может, только взять какое-нибудь имя попроще — например, Факел. А то поклонники имечко выговаривать язык сломают.        …Испытание на прочность, да? Хочешь увидеть, как я сорвусь. Хочешь довести до ручки. Не выйдет. Я не зверь. Я не дам тебе шанса подумать, что ты прав.        Хайен отступает. Шаг. Ещё. Ещё. Пятится, а после почти бежит, ругаясь про себя, что вообще обернулся.