Немного о пламени

       В Коптильне жарко, пахнет пóтом, раскалённым железом и машинным маслом.        Хайен смотрит на суетящихся распорядителей и думает: «Муравейник. Арена — матка, а в одиночку ты здесь не можешь ничего».        Если сравнивать запахи, то Доберман, источающий запах крови, — истинное дитя жёлтого песка арены. А про Сову можно подумать, что его отрыгнула именно коптильня. — Хорош, — одобрительно хохочет старина Бенни. — Красавец. Зацени. Картина маслом.        Хайен видел его до этого лишь раз, да и то мельком, когда в слепой комнате без окон лысоватый пухлый человечек обошёл его, оглядывая со всех сторон, шлёпнул нежной ладонью по щеке и сказал: «Хорош, беру». — Красота, — деревянным голосом соглашается старший распорядитель. Морщится. «Кра-со-та». И морщины на дряблой коже проступают сетью, будто лицо трескается.        Новая броня Хайена — тусклое золото, цвет фальшивой монеты. Сказать бы, что красота не важна, но она важна. Потому что на арене два принципа: выживать и нравиться. — Хорош, — повторяет Бенни, а, может, он и не в восторге вовсе, просто жаль признаться. Оружейная работала по спецзаказу — если вышло не очень — страшно представить, сколько денег вылетело в трубу. — Алекс, сынок, а ну иди сюда. Встань-ка рядом.        Но вместо непонятного Алекса подходит Доберман. Хайен не знает, правда ли Алекс — его настоящее имя, или он просто отозвался на голос хозяина, как собака на свист.        Утром он перебинтовывал ногу и цедил ругательства сквозь зубы, но сейчас под взглядом хозяина от его хромоты не осталось и следа.        Хайен выше Добермана на целую голову и шире в плечах. Новые кастеты скалятся львиными головами, и в целом он выглядит как герой старинной легенды.        Доберман в неизменной чёрной куртке, перетянутой ремнями поверх бронежилета, кажется на его фоне неприметным чёрным пятном.        Бенни проходит между ними, не сводя взгляда с Хайена, и восхищённо цокая языком.       Хайену тоже нравится. Его будто, наконец, начали воспринимать всерьёз. Даже Сова, споривший с техниками на другом конце коптильни, высунувшись из-под брюха своего «титана», окидывает фигуру Хайена одобрительным взглядом и салютует ему разводным ключом.        В руках распорядителя оказывается жёлтая папка.  — Завтра твоя команда, вы двое и тот, — Сова машет рукой, показывая, что слышит, — пойдёте вместе… Пора тебе в настоящее дело…        Хайен чувствует эйфорию. — Поздравляю, — ядовито шепчет сбоку Доберман. И только гладиатор с его улучшенным геномом услышал бы этот шёпот. — Красивая обновка. Считай, тебя положили в красивый гроб.        Неожиданно Хайен понимает, что Доберман имеет в виду, понимает, что скорее всего именно в этой броне он однажды умрёт, и невольная дрожь волной прокатывается по спине. — Первый бой… Шанс занять своё место в турнирных таблицах и двигаться по рейтингу вверх… — бубнит старший распорядитель. Джаггернаут за глаза называл его старой крысой. Но старая крыса пережила Джагера.        Доберман делает мягкий шаг назад — золотая броня притягивает взгляды, кричит в голос: «Смотрите, вот он я». Чёрная куртка сливается с серым бетонным полом, болотного цвета стенами, сталью «титанов» выстроившихся в ремонтных боксах. И Доберман незаметно растворяется в суете «муравейника» — бесшумно, что называется «уходит на руках».